Жанр: Драма
Рассказы
...скажите мне, что я - дура какая-то или уродина? Молодая, симпатичная, без
закидонов. Или поговорить со мной не о чем? Что ему еще надо было? Ну,
милая, насчет "молодой" - это понятие растяжимое. Славная - да. Насчет
"дуры" - есть определенные сомнения. Судить не берусь. От самой тоже не
духами несет, но это, видимо, от расстройства чувств.
- Я же всей душой, - опять зарядила она, растравляясь. - У меня сердце
доброе. Но почему все садятся на голову? Я же ничего не требую.
Просто иногда хочется тепла, какого-то внимания... А он придет
"готовый" и от него... толку, как от покойника... Почему, почему? Ее опять
сотрясли спазмы. Она уткнулась мне в плечо и беззвучно икала.
Я отечески обнял ее своей мягкой, безвольной и безжизненной рукой:
Ну, что вы, что вы, не надо. Это еще все образуется. Ну, что ты так,
за... (Стоп! Никаких "зайцев" и "котиков"! Я же - старик!) Что ты,
голубушка. Зачем же так? Все будет хорошо, вот увидишь. (Ни черта хорошего
не будет).
- Ага, вам легко говорить. Вы свое пожили, а я теперь одна. А я
женщина, женщина, в конце концов! Я не бревно! - и она снова зарыдала на
моем плече. Боже! Почему я в гриме? Летний вечер у моря. Пустая дача. Дама
нуждается в утешении. Что в подобных случаях делал Отец Сергий? ГДЕ МОЙ
ТОПОР? Под каким предлогом я ушел, не помню. Запомнил только, что ее звали
Вера, а в моем кармане оказалась ее зажигалка.
Ночью меня преследовали эротические сны.
Вот я снимаю парик (седина во сне трансформировалась в парик) и иду по
пустынному пляжу. Встречаю Веру и делаю вид, что вижу ее впервые. Мы
знакомимся, болтаем о чем-то и я приглашаю ее к себе. Мы поднимаемся с пляжа
по деревянной лестнице. В комнате она бросается мне на шею и огорошивает
меня заявлением, что она - женщина, в конце концов. Ее мокрый купальник
куда-то улетучивается, речь перестает быть членораздельной. Мы валимся
куда-то... В самый интересный момент она вдруг спрашивает: "А это что
такое?" - и показывает на мой костюм, висящий на стуле. Рядом лежат очки,
парик и ее, очень приметная зажигалка. Она вскакивает и бьет меня по носу,
наотмашь: "Ах ты тварь, подонок, дрянь, животное! Я с тобой, как с
человеком, а ты из меня дурочку делаешь?!"
Я проснулся, как просыпается вулкан - весь в жару. Но женские вопли не
прекращались: "За дурочку меня держишь!" - неслось с соседней дачи, - "Вот,
подожди, папа приедет, я ему все расскажу!" Хлопнула дверь и вопли затихли.
Слов уже было не разобрать, и для меня навсегда осталось загадкой, что
должен был, к своему ужасу, узнать чей-то папа. Господи! Девять часов. Нашли
время, когда ругаться! С утра пораньше. Порядочным людям спать не дают!
19.
Сегодняшний день посвящаю "разбору полетов". Выходить не буду. Хватит с
меня вчерашних впечатлений. Тоже мне! Гениальный Лоуренс Оливье вошел в
роль! Ну, и что я с ней сделал? Профанация. Разыграл парочку старперов, для
начала, а потом влез в душу горемычной бабенке. Влез, самым подлым образом.
(А кто ее просил со мной откровенничать?) Как это, кто? Да она бы в жизни не
сказала бы такого молодому - одному из этих "скотов". ( А я ее за то,
утешил.) Ничего я ее не утешил. Или уже надо было по-другому утешать. (А кто
я ей такой, чтоб с ней носиться?) А кто ты ей такой, чтоб с ней играть? Или
это - колода карт? (Да, это не колода, не бревно, она так сама сказала.)
- Ей не нужны твои советы.
- А я ей ничего не советовал. Ей нужно было поплакаться.)
- Так ты просто благородно подставил плечо?
- Подставил и ей стало легче.)
- Или тебе стало легче?
- Мне, как раз, наоборот.)
- Не за то переживаешь.
- А ты у нас больно совестливый?)
- Не больно. Отстань.
- Сам отстань.
- Самый раз - пить зеленку. Я уже разговариваю "с умным человеком". Я
уже говорю со своей тенью! А почему бы не попробовать? Грим все еще на мне.
Попробуем такой этюд: Я, Витя, "молодой-зеленый", говорю с Николай Иванычем.
У зеркала. Я прекрасно знаю свое лицо и по напряжению мышц, натяжению кожи,
"вижу" каждое свое выражение изнутри. Это нормальный профессиональный
самоконтроль. Некоторых удивляет, но так любой человек управляет своей
мимикой - изнутри. Только не все при этом играют, тогда все происходит
естественно. Я же могу изобразить, что захочу. Ничуть не сложнее, чем
пианисту играть "вслепую", не глядя на клавиши. Оставим в покое мой
инструмент. Лицо в гриме - это уже совсем другое ощущение. Кожа стянута и
мимикой труднее управлять. (Вы не пробовали играть на рояле в перчатках?)
Кроме того, мимическая норма праобраза и моя собственная - различны. Что для
него - покой, для меня гримаса. Поправка на это. Попробую вести диалог с
Ним. Говорит Он - я смотрю в зеркало, привыкаю, изучаю. Реплики от себя -
даю с закрытыми глазами - тогда я вижу себя обычным, без грима. А Его -
только когда говорит Он. Что ни говори, а результаты - на лицо. У меня
появилось старческое "жевание" - челюсть ходит туда-сюда. Но очень трудно
дается улыбка. Не дежурный смайл, я имею в виду. Как это только люди клюнули
на мякину? Деды - из-за плохого зрения, Верочка - от слез. А я сам себе не
верю. Пообщался с зеркалом - и теперь еду крышей. Ну, его! Смываю это
уродство, потому что уже кожу печет. Хватит на сегодня, а не то можно и
правда, прихворнуть. Не исключено, что я даже излишне критично отношусь к
сделанному мной. Детям, чтобы спрятаться, достаточно зажмурить глаза. Я сам
любил заползать под стол одной головой - под скатертью так темно! А если еще
зажмуриться - верняк, не найдет никто. Мама ходит по комнате и "ищет" меня:
"А где это наш Витя? Куда это он пропал? (Чья попка и пара ножек торчат
наружу - на этом акцент не ставился.) Другая крайность в подобных играх -
анекдот про наркомана, который прятал от милиции наркоту, а спрятав,
"репетировал" в лицах: "Спрячу тут - милиция найдет тут. Спрячу под полом -
милиция и под полом найдет. Спрячу-ка я на балконе, авось не найдут!"
Кончается тем, что он выпадает из собственного окна: "Ну да, а откуда же у
меня балкон?" Может, и я так. Им невдомек, а я терзаюсь. На воре шапка
горит. Кое-что по ходу черкаю в дневник. Если б его кто-нибудь прочел,
решили бы, что меня надо срочно изолировать. А там все только по делу. Мне
то для "домашнего пользования" развернутые комментарии не нужны. Вспомнил
свою первую отроческую депрессию, первый кризис. Мне было лет двенадцать,
дело было летом, в детском санатории. Ожидая процедур, сидел в коридоре и
читал, от нечего делать, всякие дурацкие стенды - о вреде курения и проч.
Меня вдруг поразила статистика: оказывается, сердце человека за всю жизнь
отбивает что-то около миллиарда ударов. Ну и что, казалось бы? Так нет же: я
тогда с неделю ходил, сидел, и даже лежа считал удары. Вот уже на сто
меньше, на тысячу, а завтра будет на сто тысяч меньше. Солнце палило, все
играли, ржали и бегали, а мне было холодно и тоскливо. Но в итоге я с собой
договорился: "Ладно. Миллиард - это в среднем. До него еще надо дожить, а
там - посмотрим." Решение, которое ничего не решало, но как трудно оно
далось, и как потом стало легче. Почему, вот, горцы - такие долгожители?
Овечье молоко, покой, чистый воздух? Фигушки. Они просто не знают про
миллиард. Кто-то верует (он же - блажен), кто-то занят, ему некогда сидеть и
ждать, пока пробъет его час. А кому-то дается спасительная соломинка:
оказывается, жизнь еще может просто НАДОЕСТЬ. Мой старик из тех, кто уйдет
спокойно, без метаний. Конечно, страшновато, когда гасят свет. Но, с другой
стороны - не такая уж и трагедия. Трагедия - это когда ты сам к этому
стремишься.
20.
Перечитывал кое-что из дневника. Жуть! Единственное, чего я не успел
написать - свежую мысль о том, что "жизнь - штука сложная". Не, Витенька, не
расслабляйся, рано. И что толку думать, как ты будешь отдавать концы?
Думаешь - значит, уже отдаешь. Бенджамен Франклин, между прочим, говорил,
что лучше один день - сегодня, чем два - завтра. Даром, что ли его портрет
на стобаксовой?
Оставшиеся дни до моей акции я почти не выходил с дачи. Много читал -в
основном, всякую бульварщину, что попадалось на полках. Влазить в
какие-нибудь приключения не хотелось. Не тянуло и на пляж. Я мог очень
спокойно сидеть с папироской на деревянном крыльце и радоваться жизни.
Многое как-то само собой отпало. Женщины? Никакое влечение не заставит
терпеть их глупость и пакостность. Неужели что-то поломалось внутри?
Нет, я-то еще не старик. Я - действую, я - желаю. Разве это апатия? А
чего я желаю? Стать стариком. Господи, опять бред! Нет, Хайд еще не вышел из
узды! Сегодня юбилей у Марка. День моего триумфа или... нет, даже думать не
хочу. Сегодня я уезжаю с Сашиной дачи. А я привык. Тут было по-всякому. Я
тут, можно сказать, "жизнь прожил". Собрал вещи привел жилье в относительный
порядок, перекурил напоследок и вышел оттуда, заперев дверь. Было такое
чувство, что я с кем-то расстался. С утра еще возился со своей экипировкой.
Все проверил и выполз из логова только к трем. Дневник я оставил на столе,
ведь я еще сюда обязательно вернусь и мы с Саней, даст Бог, отметим
некоторые события. Интересно, матушка уже всем трубки пообрывала, по поводу
моих "гастролей"? В город ехал, как чужой. За то я научился смотреть: вот,
вижу я ветку дерева, и не думаю, отчего она такая, какой породы. Никаких
хлорофильных реакций, никаких человеческих профилей в очертаниях, ветка, как
ветка. Я долго молчал и пропитался этим молчанием. Хорошо иногда и не
думать. А когда заткнется этот назойливый глупый внутренний человечек, со
своей геометрией, моралью и всякой пустопорожней болтовней, все предметы
вокруг сразу начинают громко кричать. Оказывается, можно ими и не управлять,
а только смотреть на них. Вот, не властен я над этим деревом, даже если я
спилю его и выстругаю из него гроб. На станции я видел нищего с табличкой
:"Слепой". Забавно было бы увидеть дерево с табличкой: "Cogito, ergo sum."
Прибыв на вокзал, я позвонил Саше и, к своему удивлению, застал его
дома. Мне не хотелось длинных расспросов, и мы договорились, что я оставлю
ключи у соседки. Он удивился, зачем такая конспирация, но я что-то промычал
и повесил трубку. В девять вечера я с замиранием сердца подходил к
марковской даче. Я, уставший, старый больной человек, который с утра съел
только булочку с кефиром на вокзале. Марковская "вилла" сияла и гремела. Еще
только подходя к ограде, я слышал очень приличный джаз и заметил мелькание
пестрых фигурок. На травке перед домом столы сдвинуты покоем. "Тихая
домашняя обстановка" ограничивалась примерно тридцатью гостями. Марик в
своем репертуаре. Я поискал глазами и увидел итальянцев. Он таки затащил их
сюда! Слава Богу. Можно действовать. Вперед, актер!
21.
Все было поставлено на широкую ногу: лужайку освещали кварцевые софиты,
по подстриженной травке сновали два-три официанта, специально выписанные из
какого-то дорогого кабака. За столом стоял веселый гомон. Моего появления
вначале никто и не заметил. Это хорошо. Они уже под шафе, тепленькие. Марк
сидел рядом с Энрико. Все в нем сияло: редкий камень в перстне, редкой
красоты галстук, редкая шевелюра. Я подошел к нему со спины и произнес
хорошо отрепетированную фразу:
- А! Марочка-помарочка! Совсем забыл старика? А я вот, взял - и
приехал! Ну, поздравляю, дорогой!
Марк обернулся и замер, как человек, проснувшийся в больнице, которому
хирург только что сообщил, что в результате операции он теперь будет петь
сопрано. Эффект был потрясающий! Все гости смолкли и косились, тона него, то
на меня. Наконец у него прорезалась речь:
- Боже мой! Дядя Коля! Сколько лет! И надо же, в день рождения!
- Да, Марик, я все помню, дорогой. А ты такой... солидный! - мы
обнялись и Марк, не отпуская меня, повернулся к гостям:
- Это мой родной дядя. Николай Иванович. Он специально приехал.
- Боже, сколько лет!.. Садись, пожалуйста, сюда,- он показал мне место
за столом и гости снова загалдели. Жена Марика посмотрела на меня, как
аллегория любознательности. Он наклонился к ней и шепнул: "Вот, черти
принесли! Это мамин брат, который в деревне. Займи его чем-нибудь."(Ничто не
укрылось от моего слуха.) Марк был настолько любезен, что выделил мне (от
сердца оторвал) свою любовницу, Вику. Чтобы она меня заняла, и чтоб я , не
дай Бог, не занял драгоценного внимания Бранцотти, которого он как раз
охмурял. Я видел, как племяничек перемигнулся с этой рыжей красоткой, мол,
потерпи, дорогая, после сочтемся. Вика тут же взяла меня в оборот, и хотя не
знала, о чем со мной можно говорить, тем не менее, затараторила, как сорока.
Ей бы позировать самому Модильяни. Длинношеяя, вся в веснушках, как это
бывает у всех рыжих, она была со вкусом одета (или раздета). Очень эффектная
и сексуальная. Но я быстро смекнул, что роль аутсайдера мне не подходит и
поломал эту ситуацию, огорошив ее одним вопросом, доказывающим, что я далеко
еще не маразматик. Она поняла, что о птичках и о погоде - мне надоело, и
повернулась к Марку с немым вопросом.
Тогда я спросил его.
- Зачем мне понадобилось снимать психологический триллер? - начал
мяться Марк. Тут его жена призвала всех на перекур, дабы убрать посуду и
накрывать десерт. Мы вышли из-за стола и все стало на места: люди обычно
кучкуются по трое-пятеро, и я оказался с теми, кто меня интересовал. Марк
представил меня итальянцу и я видел, как он волнуется, чтобы я не сморозил
какую-то глупость, чтоб ему потом краснеть. Я сделал вид, что удивлен:
- Бранцотти? Так это ваш фильм - "Самолет летит"? Марк, это правда, его
фильм? Потрясающе! Сеньор говорит по-русски?
"Племянничек" был явно доволен: как это кстати! Старик, из глухой
деревни, а туда же - в восторге. Вот оно, всенародное признание! Он, будто
уже и не жалел о моем нежданном появлении.
- Да, дядя Коля. Говорит, и даже очень хорошо, - и обращаясь к гостю, -
Дядя коля - мой первый учитель. Жизни.
- Очень приятно, - заулыбался итальянец. - Но на мой счет - это
преувеличение. Я охотней слушаю по-русски, чем говорю. Мы закурили, и когда
я лез в карман за мундштуком, Марк предусмотрительно предложил мне
"Мальборо", пока я не задымил их своим противотанковым табаком. Я не без
удовольствия затянулся, хотя демонстративно держал сигарету безо всякого
почтения, большим и указательным пальцами, как самокрутку на ветру, в поле.
Потом речь зашла о классиках итальянского кино. Я восторгался, брызжа
слюной, Бранцотти слушал без ревности, но Марк делал мне страшные глаза.
Тогда я очень осторожно ступил на тонкий лед - речь зашла о новом фильме.
Официант принес на подносе бокалы. Мы чокнулись, но я сказал, что мне,
гипертонику, пить нельзя и подошел к столу, чтобы налить себе минералки.
Пока никто не видел, я налил полный стакан коньяка и залпом выпил. Потом
налил еще и закрасил его "Колой", чтобы были видны пузырьки. Меня немножко
отпустило. Я вернулся к обсуждению фильма - треп о возрастной роли,
психологизм, муть всякая. Больше всех надрывалась Вика, которая сделала,
наверно, один шаг вперед от "кушать подано", и то, благодаря Марку. Сам
именинник был в ударе:
- Вы, что, думаете, "На склоне" - это обязательно - на склоне лет?
- Ну почему,- вставила Вика,- усадьба Карсавиных находилась как раз, на
склоне. (Карсавин - главный герой, моя роль!)
- Нет, не то. Слишком прямолинейно,- скривился Марк,- это состояние
упадка. У человека - глубочайшая депрессия, потеря смысла. ОН живет всю
жизнь и в конце узнает, что жил напрасно. У него экзистенциальная
фрустрация, он устал. Он даже не способен на самоубийство... Я немного
покряхтел и выдал:
- А я, вот, жил, жил а мне еще не надоело. Если вас интересует мнение
старика. Я бы выступил в роли ...м-м-м, консультанта! Марк, будто и не
слышал ничего:
- Что характерно для русской интеллигенции? (его взгляд, обращенный ко
мне, говорил примерно: "Знай, сверчок, свой шесток.")
- А по-моему не надо доживать до седин, чтобы понять, что жизнь
достаточно однообразна...
- Ах, ты ж, сучка. Однообразна! Экклезиаст в юбке. Я бы сделал тебе
парочку однообразных движений, но слушать эту чушь...
- Однообразно что,- переспросил я, - чередование дня и ночи? Очереди?
Человеческая пошлость? Что однообразно?
- Все предсказуемо, - проглотила эту наживку Вика,- а это достаточно
скучно.
- Вы настолько знаете людей?
- Людей много, а мотивов значительно меньше, и они банальны.
Я рассмеялся старческим смехом:
- Хотите пари? Вы, иными словами, утверждаете, что в жизни нет
сюрпризов? (На какой-то момент я хотел, было, раскрыться, но побороли
искушение. Что мне - утирать нос Вике? У меня ставки покрупнее, чем эта
кукла. Я вынул из кармана руку, зажатую в кулак:
- Угадайте, что у меня в руке? Все переглянулись и заулыбались.
Вика начала:
- Но... вы восприняли это так буквально...
- Коробка спичек, - предложил кто-то.
- Мундштук, - предположил Марк.
- Валидол, - мстительно улыбнулась рыжая.
- Пуговица.
- Там ничего нет?
Очередь дошла до итальянца, но он промолчал. Тогда я разжал кулак. Все
замерли и моя челюсть затряслась "в беззвучном смехе". У меня на ладони
лежала пачка "Стиморол".
Как я понимаю Великого фюрера Адольфа Гитлера, который, едва заслышав
слово "интеллигенция", хватался за пистолет! Когда все челюсти снова приняли
обычное положение, я продолжил:
- Вроде бы сверхбанально. И не диковина. Другое дело - вы от меня этого
не ждали.
- У вас развитое чувство юмора, - сказала Луиза, впервые за вечер
удостоив меня взглядом. Она явно имела в виду мои вставные челюсти, а
значит, я и ее убедил. Вика прыснула со смеху, так искренне и по-простецки,
что я готов был ее расцеловать.
Вскоре итальянцы укатили на марковском "мерсе". В образовавшемся
вакууме, я подсел к нему вплотную и сказал:
- Я рад за тебя. У тебя такие интересные друзья... Что у тебя еще
слышно? Я же тебя полжизни не видел, а при них - спрашивать было неудобно...
- Ой, дядя Коля. Я такая свинья,- вздохнул Марк, и я понял, что самое
время выпить. Он был уже более, чем тепленький:
- Я такая сволочь... Даже к тете Ларе не ...
- Не надо себя корить, Марик. Это жизнь такая. Ты хоть что-то успел, а
я...
- Дядь Коль, да я тебе что угодно... (вот он, подходящий момент!)
Марик, - начал я не спеша,- У меня тут неприятность случилась. Я хотел
недельки две побыть у моря... Когда я еще выберусь? Помнишь, ты мне обещал
Дом отдыха ветеранов? Так вот, я все - документы, паспорт, пенсионное, все
это дома забыл. Положил на столе, а потом только в поезде вспомнил...
- Не надо даже думать об этом. Один мой звонок...
- Правда! Как хорошо! А у тебя милая жена, Вика. Красивая. (Я
прикинулся дурачком. Вся киностудия, кроме, может быть, жены, все знали, кем
ему приходится Вика.)
- Это мой помреж. А жену зовут Алина. А почему бы вам не пожить у меня
на даче, что ж мы, чужие?
- Нет, Марик. Я не хочу вас стеснять. Не спорь. У стариков - свои
причуды. Да и вообще - среди ветеранов мне будет лучшею. Все-таки, одно
поколение... Хорошо?
- Ну, как хотите. Только зря. Насчет путевки, я конечно, позвоню.
Вот и славно, дорогой ты мой. Ох ты! Я и забыл! Проклятый склероз! Я же
тебе гуся привез! Сам выкармливал. (это был последний штрих. Живой гусь с
Привоза, купленный на остатки денег, сидел в корзине, у входа на дачу.)
- Бог ты мой! Спасибо! Спасибо от души. А с этим вопросом, считай,
решено. (Марик был "никакой", называл меня то на "вы", то на "ты", улыбался.
Я решил, что пора сделать последний ход:
- А, кстати, как с той Лидой? Ты понял, о ком я? Помнишь? - я подмигнул
ему.
- Лида? Мы с ней в чудесных отношениях. Я иногда ее вижу. У нее сын -
уже здоровый балбес. Тоже пытается работать на сцене. Я с ним возился в свое
время, но толку не вышло. (я пропустил это мимо ушей)
- Значит, вы.. остались друзьями. Я рад. Если она меня вспомнит, мне
было бы приятно ее повидать. Умненькая такая...
- Да. С ней интересно. Но - не сложилось. А я ей обязательно передам.
Мы заедем, дядь Коль, обещаю.
- Вот и славно. Однако, устал я ужасно. Эта дорога так изматывает...
(Да. Я действительно устал. Хочу только спать. Своего я добился. Завтра я
буду в Доме ветеранов и туда приедут Марк с моей мамой. Ему некуда будет
деваться.
22.
Я спал без снов и проснулся на раскладушке под вишнями. Это была моя
мысль - спать в саду. Марка уже не было. Мы с Алиной попили чай и вскоре
пришел Вадик, которого Марк проинструктировал, куда меня отвезти:
- Марк Александрович уже обо всем договорился. Мы можем ехать прямо
сейчас. Я на машине.
Вадик был вторым помрежем, исполнительной серой лошадкой. Я попрощался
с Алиной и мы укатили. Ехали мы довольно долго. Я не знал, где находится Дом
ветеранов, но Вадик вез меня, как Иван Сусанин - петляя по задворкам.
Наконец, мы заехали на какой-то хоздвор. Я вылез из машины, проклиная
"радикулит", а Вадик побежал договариваться с персоналом. Наконец, меня
пригласили. Молоденькая медсестра в белом халате усадила меня на стул и
заполняла какую-то бумагу, что-то вроде санаторной карты. Потом она сказала
мне, что нужно померять давление. Я не хотел закатывать рукав, но она
обернула мне руку поверх и стала качать. Рука занемела, и когда воздух с
шипением вышел, глаза ее округлились:
- Ничего себе! Да как же вы с таким давлением? Ведь у вас почти что
криз! Ложитесь сюда, я вам укольчик сделаю. Не больно, честное слово. Вот уж
не думал! Я, наверное, действительно очень устал. Надо отдохнуть. Все уже
позади, теперь только - набираться сил. Она сделала мне укол (чтоб у нее
ручки не болели!) так быстро и незаметно, что я и не почувствовал. Я такой
слабый, ужас! Голова стала свинцовой и я провалился в сон.
23.
Сон!
Какая необъяснимая и волшебная штука! Какие потрясающие чудеса
случаются во сне, а мы принимаем это за должное, или наоборот, удивляемся
самым обычным вещам! Мне снилось, что я лежу в палате Дома ветеранов, а в
изножье у меня стоят мама и Марк. Они смотрят на меня и говорят, так, будто
я уже покойник.
Марк, кажется, чем-то огорчен:
- Лида, ты узнаешь его? (наверное, я очень "постарел"). А она плачет.
Никогда бы не подумал, что она так любила Николай Иваныча.
Мама говорит:
- Хорошо, хоть Саша позвонил. И когда он мне прочел этот бред... Марк
начинает успокаивать маму. Я не понимаю, что такое ужасное ей цитировал
Саша, и при чем он тут вообще. Марк говорит, что это возможно и не очень
серьезно, и "его еще удастся поставить на ноги". Мама плачет опять. Марк
говорит ей, что сам никогда бы не подумал, что такое может случиться. Что?
Входит Саша и уводит маму. Марк смотрит на меня долго, а потом тоже уходит.
Захожу я. Я - лежащий старик, улыбаюсь себе - молодому: "Как мы их взули?"
Заходит Николай Иванович, снимает очки, парик, усы, и подмигивает мне:
А давай, Витя, мы их В С Е Х обманем!...
Владимир Ефименко.
Поэтические циклы (сборник стихов)
ЛЮБОВЬ
Твоя божественная голень -
Моя извечная тоска.
Я был избыточно доволен,
А ты - несбыточно близка.
x x x
Праздный треп за чашкой кофе
И каемочки овал,
Твой смурной и хмурый профиль
Текст по зернышку клевал.
Текст, скорей декоративный,
Ни о чем и просто так,
Это менее противно,
Чем всерьез лепить умняк.
Тут не в сказанном, не в слове,
Суть не в этом, уж поверь,
А в гудке (он все басовей)
Отдалившихся потерь
Треп, как фон для помолчанья
Для встречающих покой.
Наши темы - чушь баранья,
Но откуда ж кайф такой?
x x x
Зачем вздыхать, божиться всуе,
Да просто летние потемки
Мне улыбнулись, интригуя,
Лицом прекрасной незнакомки.
ОЛЬВИЯ
Ольвийский воздух пахнет степью,
Закат прогнал июльский зной
И, к полному великолепью,
Мы - словно кролики весной.
x x x
Если ведешься на запах духов -
Не от большого ума,
Но подозрительно много стихов -
Это, ты знаешь, сама.
x x x
x x x
Прости, прекрасная Одетта:
Входя, не знал, что ты раздетта.
x x x
Летние сумерки. Старый еврей
Сел подышать в переулочке.
Мимо - красотка: за нею - шлейф,
Пахнет, как сдобная булочка.
ЗЛОЕ
Месть
Бывало, взвоет, как собака,
Разлука, сердце леденя,
Но став игрушкою маньяка,
Ты расквиталась за меня.
ДРАГОЦЕННЫМ И БЕСЦЕННЫМ
Много девушек хороших
И плохих, но ладных дам.
Кто же пьяные дебоши
Вдохновляет тут и там?
Красота - всегда приманка,
Красота всегда - товар,
Для нее - хоть наизнанку,
Если сам не очень стар.
Вы так выглядите сочно...
Сквозь иную глядя призму -
"Красота" - не очень точно:
Это - вызов организму
Как снискать такую милость?
Звон монеты? Шпаги звон?
Чтобы устрица открылась,
Нужен выжатый лимон.
Я придумал обелиск вам,
Представлял - кидало в дрожь...
Дань почтенья одалискам -
Знаете, на что похож?
Люблю всех женщин, как сестер!
(Инцест и здесь клешню простер.)
КОЕ-ЧТО О "СНИКЕРСАХ"
То немыслимо выразить в прозе,
Ожидание встречи вдвоем,
Так, что "сникерс" дубел на морозе,
По дороге, в кармане моем.
Она ждала огня души,
Презрев любовную науку
И кто-то... "сникерс" положил
В ее протянутую руку.
ПАТРИОТИЧЕСКОЕ
Нам нужен собственный Мессия -
Чужую славу превозмочь:
Прощай, немытая Россия!
Тиха украинская ночь.
АНТИЧНОЕ
ВЕРГИЛИЮ
Бессонной челюстью ночей
Ж
...Закладка в соц.сетях
