Жанр: Драма
Шеф гестапо Генрих Мюллер
...вершенно независимый. Сотрудники
этой службы отвечали за безопасность Гитлера и повсюду сопровождали его
Носили форму и знаки различия СС и отчитывались только перед Гитлером и
бригадефюрером СС Гансом Раттенхубером, командиром RSD. Раттенхубер часто
тесно сотрудничал с гестапо в случаях, когда Гитлер куда-либо выезжал или
проводил большие публичные выступления. Подобно Мюллеру, Раттенхубер был
родом из Баварии и оставался с Гитлером до самого конца.
С. А не Кальтенбруннеру?
М. Нет, непосредственно мне. По приказу Гитлера все вещи такого рода
первым делом попадали в мои руки. Я пролистал их и велел сделать фотоснимки
со всех документов. Потом я показал дневники Гитлеру...
С. Оригиналы или фотографии?
М. Гитлеру - всегда только оригиналы. Он внимательно прочел их и велел
мне надежно хранить их у себя. Фотографии избранных страниц были вручены
Кальтенбруннеру, а он позже передал их Гитлеру.
С. А оригиналы? В смысле, что произошло с оригиналами?
М. Я их припрятал.
С. Они еще в сохранности?
М. Вполне.
С. Что было в этих дневниках?
М. Эти идиоты поверяли бумаге буквально все. В этом деле об измене моя
задача заключалась не в том, чтобы найти важные документы, а в том, чтобы
определить, какие важные документы наиболее важны. Буквально все из компании
Штауффенберга вели дневники, делали заметки и писали самые разные
разоблачающие документы, которые они держали в столах, сейфах в собственных
кабинетах или других легко вычисляемых местах. Канарис ничем от них не
отличался, хотя как начальник разведки он мог бы быть посообразительнее.
С. Но, по существу, в этих дневниках было...
М. То же, что и у всякого другого. Оправдание себя и своих действий. Там
были записи о контактах и с Западом, и с Востоком, через разных
высокопоставленных государственных чинов, религиозных деятелей и прочее.
Кстати, эти религиозные господа оказались худшими из всех. Хотя сам я
посещаю церковь, когда дело доходит до этих блеющих агнцев Божьих, я склонен
согласиться с Борманом. Эти моральные уроды в один голос заявляли, что
Господь требует от них, чтобы они убили Гитлера, и что все, что они делают,
приемлемо, поскольку они носят сутану. И уж они-то были в самых первых
рядах, чтобы доносить на своих друзей, друзей своих друзей и кого угодно,
кто только приходил им на ум. Я предпочитал не допрашивать этих тварей сам,
если у меня был выбор. А Канариса мне довелось допрашивать по различным
поводам, и тут он проявил себя истинным греком. У него были ответы на все
вопросы, и ни один из них не был правдой. Ему, скорее, следовало бы
торговать где-нибудь коврами и держаться от армии подальше. Его дневники
стали в итоге его смертным приговором. В них содержалось описание заговора с
целью захватить Гитлера с помощью дивизии "Бранденбург", который был
разработан до мельчайших деталей. За исключением того, конечно, что они
забыли поделиться своими планами с командиром дивизии или кем-либо из его
штаба. И для них впоследствии стало большим потрясением, когда командир
категорически отверг их план и не стал защищать их на допросах. Вам следует
понять, что эти идиоты, когда их задерживали или арестовывали, тут же сами
выбалтывали гестапо все, что знали. Я никого из них не подвергал пыткам. В
этом не было необходимости. Конечно, с одним человеком я мог разговаривать
очень резко, зато с другим я вел себя мягко и дружелюбно. Тон допроса
зависит от человека, которого допрашивают. Большинство этих господ выдавали
мне всю необходимую информацию так быстро, как только могли, и теперь, когда
я читаю книги о героическом сопротивлении и ужасных пытках, мне делается
смешно. Конечно, оказаться в камере не слишком приятно, особенно для всяких
изнеженных чиновников и надменных генералов, и на них оказывали очень
сильное психологическое давление, но ни одного из них не били(1). В этом
просто не было нужды, поскольку они по большей части из кожи вон лезли,
---------------------------------------(1) 12 июня 1942 года Мюллер издал
подписанный им лично приказ, касающийся правил ведения как обычного допроса
в целом, так и интенсивного допроса в частности.
"1. Интенсивный допрос может применяться только в том случае, если в ходе
предварительного допроса стало ясно, что арестованный владеет информацией о
каких-либо важных фактах, касающихся контактов или намерений, враждебных
государственной или правовой системе, но отказывается сообщить эти сведения,
и если последние не могут быть получены в ходе расследования.
2. В подобных обстоятельствах интенсивный допрос может применяться только
по отношению к коммунистам, марксистам, членам религиозных сект,
саботажникам, террористам, членам движения Сопротивления, вражеским
десантированным агентам, асоциальным личностям, польским или советским
лицам, отказывающимся сотрудничать, а также бродягам. Во всех иных случаях
принципиально необходимо мое предварительное разрешение.
3. Интенсивный допрос не может применяться с целью принудить заключенного
сознаться в собственных преступных действиях, а также этот метод не может
применяться по отношению к лицам, временно освобожденным системой правосудия
с целью проведения дальнейшего расследования. В случае исключений также
требуется мое предварительное разрешение.
4. Помимо других мер, применяемых по обстоятельствам, интенсификационные
меры заключаются в следующем: упрощенный рацион (хлеб и вода) жесткая койка
темная камера лишение сна изнуряющие упражнения,
а также нанесение ударов дубинкой (в случаях, когда наносится более 20 ударов, необходимо присутствие врача)".
чтобы исповедаться самим и впутать как можно больше других людей. И в числе тех, кого они впутывали, было довольно много людей, которые вообще ничего об этом не знали. Я думаю, в итоге мы отпустили на свободу гораздо больше народу, чем посадили. Конечно, когда подозреваемый начинал лгать мне и старался втянуть за собой еще кого-нибудь, я обращался с ним очень сурово. Большинство их так или иначе повесили бы, но они явно не хотели остаться без компании.
С. Сколько человек на самом деле было казнено в результате следствия по
делу 20 июля? По некоторым данным, четыре или пять тысяч...
М. Ерунда. Тысячи оказались в тюрьме, но, насколько я знаю, смертной
казни на самом деле было предано только около двух сотен. Я помню, как в
самом конце Гитлер отдал мне особый приказ насчет этих людей. Это было в
апреле, в Берлине. Он потребовал тогда немедленно ликвидировать их всех,
чтобы в том случае, если Германия окажется во власти своих внешних врагов,
ее внутренние враги не смогли бы выползти на поверхность и установить новое
правительства. Он говорил об этом совершенно серьезно и сказал мне тогда:
"Мюллер, если я вообще могу сейчас кому-нибудь доверять, то думаю, что могу
доверять вам. Когда-то мы были врагами, но у меня была возможность понять,
что вы настоящий профессионал, и поэтому я прошу вас лично проследить, чтобы
это было сделано немедленно".
С. Что именно вы должны были сделать и сделали ли вы то, что от вас
ожидалось?
М. Устранить их, с судом или без суда. Вы прекрасно понимаете, что я
должен был сделать.
С. Иными словами, умертвить их.
M. Называйте это как вам угодно. Эти люди были виновны в государственной
измене и в намерении нанести урон своей стране ради достижения собственных
целей. Вроде тех генералов, о которых я вам рассказывал, помните, которые
говорили, что "это война Гитлера и, если он ее проиграет, это его вина". И
многие из них действительно надеялись занять ключевые посты в послевоенном
правительстве. Возможно, именно для того они и хранили свои преступно глупые
записи и дневники, чтобы позже иметь возможность предъявить их в качестве
доказательства их противостояния Гитлеру. Вы можете назвать мои действия как
вам захочется, но не забывайте, что я проверял все доказательства их вины и
лично допрашивал большинство из них, так что мне лучше известны их характеры
и мотивы их поступков, чем они известны сегодня разным посторонним лицам.
Чтобы выполнить приказ Гитлера, я собрал команду своих людей, на которых мог
положиться, и сообщил им о приказе. И я лично приказал этим людям немедленно
казнить всех заключенных по делу 20 июля. Главные преступники уже понесли
наказание за свои действия, но оставалась еще шайка Канариса и некоторые
другие, которые находились в берлинской тюрьме, ожидая суда или отбывая
срок. Я выполнил приказ Гитлера, насколько сумел. Канариса и его шайку
повесили в той же тюрьме, а остальных вывезли и расстреляли, некоторых уже
буквально в последние минуты перед приходом русских, спешивших к ним на
выручку. И скажу вам без всяких колебаний, что у меня не было проблем с
выполнением данного приказа. И если я о чем и сожалею сегодня, то только о
том, что кое-кого я по ходу дела все-таки упустил...
20 ИЮЛЯ 1944 ГОДА:
Часть II
События, разворачивавшиеся во второй половине дня 20 июля 1944 года в
штаб-квартире гестапо, намного интереснее всего происходившего в ставке
Гитлера или на Бендлерштрассе, где находился центр заговора.
С. Остается еще много нерешенных вопросов, скорее, исторического
характера, касающихся покушения на жизнь Гитлера, и поскольку вы имели
непосредственное отношение к расследованию, я хотел бы продолжить разговор
об этом, если вы не против.
М. Разумеется. Но мне кажется, основное мы уже обсудили, разве не так?
С. Но не этот аспект. Тогда я интересовался вашим мнением относительно
замешанных в заговоре партий. На этот раз мне хотелось бы быть более
конкретным. Уверен, вы поймете, что я имею в виду, если мы продолжим.
М. Мне в любом случае хотелось бы понять вашу мысль.
С. Прежде всего, было ли вам, как начальнику гестапо, известно что-либо о
готовящемся заговоре до того, как произошло покушение?
М. Конкретно о Штауффенберге?
С. Да, об этой попытке.
М. Я кое-что знал о Штауффенберге, но не в связи с его участием в
подготовке покушения.
С. А что вы о нем знали?
М. Ну, антиправительственно настроенный интеллектуал. Еще существовало
досье о его подозрительных сексуальных наклонностях, но ему не был дан ход.
Я не занимался специально людьми, настроенными против правительства, под
которым я подразумеваю Гитлера, а только теми, кто предпринимал активные
действия в этом направлении. Что же касалось обвинений высших военных чинов
в гомосексуализме, то я кое-что знал о деле генерал-фельдмаршала Фрича в
1938 году и мне больше не хотелось связываться с делами такого рода.
С. Давайте на минутку отвлечемся от нашей темы. Вы упомянули Фрича.
М. Да. Мой сотрудник Мейзингер занимался следствием по этому делу,
которое я советовал ему оставить в покое. И Мейзингеру оно оказалось не по
силам.
С. И обвинения в гомосексуализме против Фрича были сфабрикованы гестапо,
разве не так?
М. Нет, не так. Фрич, несомненно, имел одно время гомосексуальные связи,
но конкретные обвинения в 1938 году не подтвердились. Улики существовали, но
они относились к другому армейскому офицеру, а не к командующему армией.
Когда это стало очевидным, я дал Мейзингеру приказ бросить это дело. Но он,
решив, что здесь хороший шанс для карьеры, передал эту группу другим, кому
Фрич не нравился. Кое-кому эта работа была нужна... Герингу, если быть
точнее... а Мейзингер выразил готовность помочь. Это было действительно
отвратительное дело, и Мейзингера, вместо ожидаемого повышения по службе,
отправили в Японию. Остальное вы знаете. Не желаете ли вновь вернуться к 20
июля?
С. Да. Значит, вы ничего не знали о покушении заранее, я верно понял?
М. Абсолютно ничего. В нем участвовала небольшая группа людей, и решение
подложить бомбу было принято незадолго перед этим. Информация просто не
успела просочиться и достигнуть моих ушей.
С. Значит, покушение готовилось в полной тайне?
М. О нет, не так уж. Несколько человек, не входивших в круг настоящих
заговорщиков, знали о нем. Они не были замешаны в этом непосредственно, но
знали о том, когда и как должно было произойти покушение. Таким образом эти
люди также являются преступниками, поскольку они знали о готовящемся теракте
и не сделали попытки донести о нем.
С. Соучастие в преступлении.
М. Именно так. Думаю, будет лучше, если я просто кратко изложу свою
версию событий того дня, вместо того чтобы попусту тратить целые месяцы на
такие разговоры. Я уже говорил вам, что был захвачен врасплох и по какой
причине. Теперь могу рассказать, как я реагировал на известие о покушении, и
пусть мои поступки говорят сами за себя. 20 июля я находился у себя на
службе в Берлине, пытаясь разобраться с делом, над которым тогда работал.
Оно не имеет никакого отношения к нашему вопросу. Сопоставление фактических
доказательств с показаниями, полученными сотрудниками гестапо на допросах,
заняло почти все утро, и я был не в самом лучшем настроении, когда вдруг
раздался телефонный звонок и один из моих сотрудников сообщил, что произошел
какой-то взрыв в ставке фюрера. О заговоре не было ни слова, и я решил, что
речь идет о взрыве мины. Через несколько минут... возможно, четверть часа
или около того... в мой кабинет вошел страшно возбужденный Кальгенбруннер и
сообщил, что на совещании в ставке Гитлера, где присутствовал и он сам,
взорвалась бомба и некоторые из участников совещания убиты или ранены.
Гитлер серьезных ранений не получил. Находившийся поблизости Гиммлер тут же
приказал Кальтенбруннеру взять экспертов, и лететь в Восточную Пруссию,
чтобы выяснить, что же в точности произошло. Я поинтересовался у
Кальтенбруннера, вполне естественно, нет ли за этим какого-либо
организованного заговора, и он ответил довольно резко, что, скорее всего,
нет и чтобы я на этот счет не беспокоился. Такое его обращение со мной очень
меня раздосадовало. Кальтенбруннер вообще был на редкость неприятным типом,
и на службе я не уделял ему слишком большого внимания. Он был ненадежным,
нечестным и мстительным человеком. Припоминаю случай, когда он повздорил с
Полем.
С. Для протокола - с Освальдом Полем?
М. Да. Кальтенбруннер прицепился к одному из людей Поля и из-за какой-то
ерунды посадил его под домашний арест. Поль имел очень большое влияние на
Гиммлера и через него приказал, чтобы того человека освободили.
Кальтенбруннеру сказали тогда, чтобы он оставил это дело в покое, но как
только Гиммлер и Поль покинули Берлин, Кальтенбруннер предпринял новую
попытку. На этот раз Поль лично заявился к Кальтенбруннеру и устроил жуткую
сцену в его кабинете. Кто-то ворвался в мой кабинет и крикнул, что Поль
врезал Кальтенбруннеру по физиономии и сшиб его со стула. Разумеется, я тут
же отправился полюбоваться зрелищем и увидел Поля, стремительно вылетающего
из здания, и Кальтенбруннера, выбежавшего в холл с пылающей физиономией и
окровавленным носом. Он визжал, что требует немедленно арестовать Поля, что,
впрочем, вряд ли было возможно. Я немного побеседовал с Кальтенбруннером, и
он несколько притих. Особенно после того, как я напомнил ему о распоряжении
Гиммлера оставить Поля и его людей в покое. В любом случае я не собирался
держаться в стороне от этого дела. Если в данном случае имела место измена,
моим прямым долгом было заняться его расследованием. Затем, около 17: 00,
мне позвонил сам Гиммлер и сказал, что некоего полковника генерального
штаба, фон Штауффенберга, следует по возможности арестовать у него на службе
на Бендлерштрассе и допросить насчет того, что ему известно о бомбе. Еще
Гиммлер сказал, что Гитлер получил легкие ранения, но полностью
работоспособен и что все это дело нужно держать в строгом секрете. Он
спросил также, не слышно ли в гестапо каких-нибудь новостей по этому поводу,
и я ответил, что нет. Он несколько раз подчеркнул, что мне следует только
наблюдать и не предпринимать никаких действий, помимо задержания
Штауффенберга. Его я должен был как можно более незаметно препроводить в
свой кабинет, и никто из тех, кому не положено, не должен был ничего знать
об этом. Мне было непонятно, почему нужна такая скрытность при аресте
убийцы, и я прямо спросил об этом Гиммлера. Тот пришел в сильное раздражение
и ответил, что в данный момент следует избегать любых трений с армией. Меня
снова удивило, что Гиммлер ведет себя столь робко, ведь, в конце концов, в
том случае, если это не отдельное происшествие, следовало бы предпринять
гораздо более решительные шаги. Невзирая на Гиммлера, я объявил тревогу всем
службам гестапо как внутри страны, так и за ее пределами, чтобы они особо
бдительно следили за любой информацией о нападении на фюрера. Я, впрочем, не
стал сообщать, что такое нападение имело место. Я тут же отправил своего
подчиненного, штандартенфюрера Пиффрадера, с приказом взять полковника
Штауффенберга, соблюдая при этом строгую секретность. Едва Пиффрадер
удалился, я начал получать сообщения о военном перевороте. Мне звонили,
должно быть, по дюжине раз в минуту, не считая телетайпных сообщений. Вся
служба была взбудоражена до крайности.
С. Что было потом?
М. Я тут же принялся звонить Гиммлеру, но не смог дозвониться. Минут,
наверное, через десять, когда у меня набралось побольше информации, я
попробовал еще раз, и мне снова сообщили, что Гиммлера нет на месте. Я
предположил, что он на совещании, и попросил к телефону Кальтенбруннера. На
это мне сказали, что они оба уже покинули ставку фюрера и вернулись в
Берлин. Я не замедлил убедиться, что в штаб-квартире РСХА никого из них нет
и никто в Берлине не знает, где они. Тогда я позвонил командующему корпусом
охраны СС в Лихтерфельдские казармы и объявил тревогу. Я сказал ему довольно
резко, что готовится военный переворот и что он должен привести в
немедленную готовность все боевые подразделения СС, какие только сможет. С
ним у меня никаких трудностей не возникло, но почти сразу же мне позвонил
Кальтенбруннер и завопил, что мне не следовало вмешиваться и что всеми
подразделениями войск СС по прямому приказу Гиммлера командует генерал
Юттнер. Я попросил позвать к телефону Гиммлера, и Кальтенбруннер бросил
трубку. В этот момент, учитывая всю повалившую валом информацию, отсутствие
Гиммлера стало казаться мне очень подозрительным, как и его постоянные
попытки как-то затушевать это дело. Я позвонил Геббельсу, но тоже не смог
дозвониться. Следующим моим шагом было пойти к Шелленбергу. Я хотел узнать,
нет ли у его людей какой-нибудь информации об иностранных сообщениях по
поводу покушения. Едва я вошел в его кабинет, мне сразу стало ясно, что
здесь происходит нечто весьма занятное. Шелленберг был явно очень напуган.
Он в это время говорил по телефону и, увидев меня, сразу повесил трубку. Не
забывайте, что я все-таки опытный полицейский, а Шелленберг просто дешевый
адвокатишка, интриган и приспособленец. Он был весь в поту и теребил руками
воротник. Я, естественно, спросил, что тут происходит. Он очень нервничал...
явно пытался что-то скрыть... и старательно избегал моего взгляда. Он
сказал, что ничего не знает ни о какой иностранной информации, но слышал от
самого Гиммлера, что тот приказывает ему ни во что не вмешиваться. Он счел,
что это относится и ко мне тоже, и с напускной бодростью заявил, что обо
всем позаботятся на самом верху. Я с некоторым нажимом сказал, что в
вопросах безопасности я и есть самый верх. Еще я сказал, желая посмотреть на
его реакцию, что сам поднял по тревоге личную охрану Гитлера, а также
приказал направить отряды патрульной службы СС к зданию РСХА и что в здании
будет выставлен вооруженный караул. Тут он по-настоящему перепугался и
сказал, что войска СС мне не подчиняются, и что действовать вопреки приказам
Гиммлера означает идти на большой риск. Я спросил его, где Гиммлер и
Кальтенбруннер. Сказал, что знаю - они в Берлине. Шелленберг начал ерзать на
стуле и заявил, что понятия не имеет, где они. Но теперь я укрепился в своих
подозрениях относительно них и отдал приказ, чтобы телефонные звонки
Шелленберга немедленно начали прослушивать. Я поручил это человеку, которому
полностью доверял, и он должен был делать записи разговоров и приносить мне
их расшифровку. В случае же если бы он вдруг услышал что-нибудь важное, он
должен был тут же сообщить об этом мне, и никому больше.
С. У вас не возникло подозрений, что Гиммлер может быть причастен к
перевороту? Что он, возможно, в чем-то замешан?
М. О да, мне пришло это в голову почти с самого начала, но мне нужно было
соблюдать большую осторожность. И еще я заметил, где-то около 18: 00 или,
возможно, на несколько минут позже, что правительственный квартал окружили
отряды военных патрулей. Я первым делом позвонил Геббельсу. Поначалу я
наткнулся на какого-то адъютанта, но в конце концов Геббельс взял трубку. Я
стал рассказывать ему кое-что из того, что успел узнать, но он перебил меня
и сообщил, что у него сейчас совещание с руководителем охраны Берлина и что
все под контролем. Я смог расслышать, что в комнате находятся еще какие-то
люди, и спросил, не арестован ли он и не нужна ли ему помощь. Если это так,
мы немедленно пошлем войска.
С. Вы имеете в виду войска СС?
М. Разумеется. У меня, в конце концов, не было власти над армией. Он
сказал, что СС ни в коем случае вызывать не следует, поскольку это может
привести к очень серьезным последствиям. Затем он заверил меня, что ему
ничто не угрожает и что все скоро прояснится. Я спросил, не слышал ли он
чего-нибудь о Гиммлере, и он ответил, что нет. Мне никак не удавалось
отыскать Гиммлера, пока человек, занятый прослушиванием телефона
Шелленберга, не пришел доложить мне, что он только что прослушал разговор
между Шелленбергом и Гиммлером, который наводил на мысль, что Гиммлер
выжидает развития событий. Он назвал мне слово "Кенниграц" и спросил,
известно ли мне, что оно означает. Помимо сражения в 1866 году, оно для меня
ничего не означало. Мой человек сказал, что Гиммлер упоминал это слово
несколько раз, но явно очень осторожничал. Расшифровки должны были быть
готовы очень быстро, но я велел ему в течение этого времени держать меня в
курсе любой новой информации.
С. Скажите, Гиммлер не говорил ничего такого, что указывало бы на то, что
ему было известно о заговоре до того, как произошло покушение?
М. Мой человек, очень опытный профессионал, считал, что они оба знали о
чем-то заранее, но выжидали. И еще я должен сказать, что Шелленберг говорил
обо мне с Гиммлером в очень негативном тоне. Он сказал, что я объявил
тревогу войскам СС вопреки приказу Гиммлера, и хотел узнать, не наделит ли
Гиммлер его полномочиями взять меня под стражу. Такая вот глупость. Гиммлер,
похоже, испугался и велел Шелленбергу держаться от меня как можно дальше и
ничего мне не говорить. Не говорить чего? Тогда я решил, что пора схватить
эту змею и как следует поприжать ее. Я велел одному из офицеров войск СС,
стоявшему на карауле в здании, немедленно отправиться к Шелленбергу и
привести его в мой кабинет. Поглядели бы вы на этого типа, когда его
привели. У него был немалый опыт по части всяческих закулисных манипуляций,
но опыта по части допросов у него не было совершенно. В этом деле к разным
людям нужен разный подход. С ним я держался очень жестко. Я удалил офицера
из комнаты, взял какую-то случайно оказавшуюся у меня на столе папку и начал
ее листать. Потом посмотрел ему прямо в глаза. Он начал угрожать мне и
обещал пожаловаться на мои действия Гиммлеру. Тогда я попросил его объяснить
суть его участия в деле "Кенниграц", и вся его воинственность сразу исчезла.
Если до этого он был напуган, то теперь он пришел в полный ужас. Я достал
свой служебный пистолет из ящика стола и положил перед собой. От этого его
по-настоящему бросило в дрожь, и я думаю, он поверил, что я готов его
пристрелить.
С. А вы действительно были готовы?
М. Это полностью зависело от обстоятельств. Во всяком случае, я в него не
целился. Это было просто для усиления давления, как вы понимаете. Он сказал,
что ничего не знает о "Кенниграц", но мог где-то слышать это слово. Тогда я
задал вопрос, не об этом ли он говорил с Гиммлером менее часа назад. Тут он,
конечно, сник и начал плакать. Тогда я и выяснил все об этом деле.
С. Это становится чрезвычайно интересно. Я тоже никогда раньше не слышал
этого названия.
М. Весьма грязное дело, вообразите себе. В определенных кругах СС
существовал заговор, целью которого было убрать Гитлера и поставить во главе
государства Гиммлера. Подготовкой этого заговора занимался Готтлоб Бергер и
кое-кто из зарубежных сотрудников СС. Все их связи тянулись на восток... в
Москву. Я уже однажды говорил вам, что основным стремлением Сталина было
захватить промышленную базу Германии до того, как это удастся сделать вашим.
Это была его главная цель. Антигитлеровски настроенные элементы и изменники
в военном командовании через Зейдлица и его людей связались с советскими
агентами в Министерстве иностранных дел. Если бы им удалось убрать Гитлера с
его поста и посадить на его место Гиммлера, был бы заключен мирный договор.
Гиммлер стал бы главой государства, и ему позволили бы сохранить СС в
качестве внутренней полицейской силы. А
...Закладка в соц.сетях
