Жанр: Драма
Трилогия желания (Финансист. Титан. Стоик)
..., - думала она, - и он от меня без ума. Как это
было бы упоительно, если б только мы посмели". Но вслух сказала:
- Ничего хорошего во мне нет! Просто день выдался прекрасный. Платье
самое обыкновенное, а я даже немножко расстроена сегодня.
- Что-нибудь случилось? - участливо спросил он под стук экипажей,
заглушавший их голоса. - Может быть, я могу быть вам полезен? - Каупервуд
рад был бы случаю вывести Риту из затруднительного положения, оказать ей
услугу и покорить ее своей добротой. - Сейчас мы проедем в Джексон-парк,
пообедаем там в павильоне и вернемся в город при луне. Хорошо, правда? Так
улыбнитесь же, будьте веселы, как всегда. О чем вам грустить? Я готов
сделать для вас все, что вы пожелаете, - все, что в моих силах! У вас
может быть все, чего бы вы ни захотели. Что тревожит вас? Вы знаете, как
вы мне дороги. Расскажите мне о своих затруднениях, позвольте мне избавить
вас от всяких забот.
- Нет, вы для меня ничего не можете сделать - во всяком случае сейчас.
Затруднения? Ну, какие там затруднения. Все пустяки!
Она даже о себе говорила с небрежной отчужденностью, в которой была
какая-то особая прелесть. Каупервуд был очарован.
- Но вы-то для меня не пустяк, Рита, - мягко сказал он, - так же как и
все, что вас касается. Я вам говорил, как много вы для меня значите.
Неужели вы сами этого не видите? Для меня вы самая сложная из всех загадок
и самая чудесная. Я без ума от вас. Со времени нашей последней встречи я
все думал, думал. Если у вас есть какие-то заботы, тревоги - поделитесь со
мной. У меня сейчас только одна забота - вы. Соедините свою жизнь с моей,
и я устрою так, что вы будете счастливы. Вы нужны мне, а я - вам.
- Да, - сказала она, - я знаю... - И запнулась. - Ничего особенного не
произошло, мы с Гарольдом немножко повздорили.
- Из-за чего?
- Из-за меня. - Она опять капризно выпятила губки. - Я не могу вечно
курить фимиам, как вы тогда сказали. - Слова Каупервуда крепко засели у
нее в уме. - Но это все позади. Смотрите, какой чудесный день, просто
вос-хи-ти-тель-ный!
Каупервуд поглядел на нее и покачал головой. Как она очаровательна в
своей непоследовательности! Правя лошадьми и разговаривая с Сольбергом,
Эйлин ничего не слышала и не видела. Она была поглощена своим спутником, а
кроме того, ее внимание отвлекал поток экипажей, устремлявшихся к югу по
Мичиган авеню, Мелькавшие мимо деревья с нежной молодой листвой,
зеленеющий газон, вскопанные клумбы, распахнутые окна домов - вся
неотразимая прелесть весны вызывала в Каупервуде радостное ощущение жизни,
заново начинавшейся и для него. Если бы упоение, которое он сейчас
испытывал, могло быть видимо, оно окружило бы его сияющим ореолом. Миссис
Сольберг чувствовала, что ей предстоит провести чудесный вечер.
Обедали в парке, на открытом воздухе, цыплятами, жареными в сухарях;
пили шампанское и ели вафли, - словом, все было, как водится. Эйлин,
польщенная тем, что Сольберг в ее обществе очень оживлен, дурачилась,
провозглашала тосты, смеялась, бегала по лужайке и веселилась вовсю.
Гарольд открыто ухаживал за ней, как делали это все мужчины, пытался было
даже объясниться в любви. Эйлин шутливо его обрывала, называя "несносным
мальчишкой" и требуя, чтобы он "перестал сейчас же!" Она была настолько
уверена в себе, что, вернувшись домой, не побоялась рассказать Каупервуду,
как легко воспламеняется Сольберг и как она все время над ним
подтрунивала. Каупервуд, не сомневавшийся в ее верности, отнесся к этому
рассказу весьма благодушно. Сольберг - болван, пусть себе ухаживает за
Эйлин, - это как нельзя более кстати.
- Гарольд неплохой малый, - заметил он. - Я ничего против него не имею,
но скрипач он, по-моему, довольно посредственный.
После обеда вся компания поехала по берегу озера за город, где
начиналась прерия с разбросанными там и сям темными купами деревьев. Небо
было чисто, и ярко светила луна, заливая серебристым сиянием безмолвные
поля и неподвижную поверхность озера. Расточаемый Каупервудом яд, который
Рита в последнее время поглощала в огромных дозах, оказывал на нее свое
разрушительное действие. Пылкая и смелая при всей своей кажущейся
апатичности, Рита была из тех женщин, в которых чувство пробуждает
решительность. Каупервуду удалось поразить ее воображение; она понимала,
что он гораздо значительнее всех, кто ее окружал. Разве не счастье быть
любимой таким человеком! Какая у них могла бы быть яркая, интересная
жизнь! Мысль о связи с Каупервудом и привлекала и страшила ее, словно
яркий огонек в темноте. Чтобы побороть свое волнение, она заговорила об
искусстве, об общих знакомых, о Париже, Италии; Каупервуд поддерживал этот
разговор и все время тихонько гладил ее руку, а раз, когда экипаж въехал в
тень деревьев, притянул к себе ее голову и коснулся губами ее щеки. Рита
вспыхнула, затрепетала, побледнела, захваченная врасплох бурей новых
ощущений, но все же справилась с собой. Вот оно, счастье! Она понимала,
что прежней жизни наступил конец.
- Будьте завтра в три за мостом на Рош-стрит, - сказал Каупервуд,
понижая голос. - Я приеду за вами. Вам не придется ждать ни минуты.
Она медлила с ответом, раздумывая, грезя наяву, завороженная
ослепительным будущим, которое он открывал перед ней, готовая покориться
чужой, непреклонной воле.
- Вы придете? - настойчиво спросил он.
- Постойте, - проговорила она еле слышно. - Дайте подумать... Могу ли
я?
Она все еще медлила.
- Да, - сказала она немного погодя и глубоко, всей грудью вдохнула
воздух. - Да! - снова повторила она, словно что-то решив про себя.
- Любимая, - прошептал он, сжимая локоть Риты и вглядываясь в ее
освещенный луною профиль.
- Что я делаю? - прошептала она, бледнея и задыхаясь от волнения.
16. РОКОВАЯ ИНТЕРМЕДИЯ
Каупервуд ликовал. Он едва дождался часа свидания, и действительность
превзошла все самые смелые его мечты. Рита была милее, своеобразнее,
обольстительнее всех женщин, которых ему когда-либо доводилось встречать.
Он тотчас снял прелестную квартирку на Северной стороне и проводил там с
Ритой немало часов и утром, и днем, и вечером - смотря по обстоятельствам.
Здесь, на свободе, Каупервуд мог не торопясь изучить свою новую
возлюбленную, но сколь придирчив он ни был, ему не удалось обнаружить в
ней никаких или почти никаких недостатков. Молодость и беспечность -
бесценные дары, а у нее в избытке былой то и другое. Натура, чуждая всякой
меланхолии, обладавшая счастливой способностью наслаждаться минутой, Рита
не пыталась заглядывать в будущее, не выискивала причин для тревог и
волнений, не вспоминала о прошлых неудачах и неприятностях. Она любила
красивые вещи, но не была мотовкой. Как ни старался Каупервуд уговорить ее
больше расходовать на себя, как ни хитрил, все было напрасно, и это не
могло не внушать ему уважения. Она всегда знала, чего хочет, тратила
деньги экономно, покупала с разбором и скромностью своих нарядов
напоминала ему полевой цветок. По временам чувство к Рите захватывало
Каупервуда с такою силой, что становилось мучительным для него и он рад
был бы избавиться от этого наваждения, но не мог ничего с собой поделать.
Очарование не проходило. Когда после самых исступленных ласк Рита
поправляла растрепавшиеся волосы, строя очаровательные гримаски перед
зеркалом и думая сразу о множестве приятных вещей, она казалась ему только
еще более свежей, красивой, обворожительной.
- Ты помнишь, Алджернон, ту картину, что мы с тобой видели у антиквара
третьего дня? - говорила она, растягивая слова и называя его этим вторым
именем, которое считала более благозвучным и более подходящим для их
романтических встреч. Каупервуд сначала возражал против этого, но она
настояла на своем. - Помнишь плащ старика, какой великолепный синий тон?
(Картина называлась "Поклонение волхвов".) Ну, просто вос-хи-ти-тельный!
Она так мило растягивала слова и так забавно при этом выпячивала губки,
что немыслимо было не поцеловать ее.
- Маргаритка моя, - говорил он, привлекая ее к себе. - Саксонская
статуэтка!
- Ну вот, я только что причесалась, а ты опять растреплешь мне волосы.
Голос и глаза ее были невинны и простодушны.
- Непременно растреплю, кокетка ты этакая.
- Ты меня совсем задушишь. Мне всегда больно от твоих поцелуев. Неужели
тебе не жаль меня?
- Жаль, крошка! Хотя мне нравится причинять тебе боль.
- Ну, что с тобой поделаешь!
Но и после этих бурных порывов его все так же влекло к ней. Она как
бабочка, думал он, палевая с белым или лазоревая с золотом - порхает над
шиповником, с цветка на цветок.
Очень скоро Каупервуд убедился, что Рита прекрасно разбирается в
требованиях света, хотя сама и не принята в этом кругу. Рита сразу поняла
и его желание играть роль в обществе, и честолюбивое стремление
коллекционировать картины, и мечты о блестящем будущем. По-видимому, ей
было ясно, что он еще полностью не проявил себя, что Эйлин - жена для него
не совсем подходящая и что ей, Рите, эта роль была бы больше по плечу.
Вскоре она стала говорить с ним и о своем муже, очень снисходительно
отзываясь о его слабостях и недостатках. Она не питала к нему зла, просто
ей, как видно, наскучили отношения, которые не оправдывались ни любовью,
ни преклонением перед талантом, ни взаимным пониманием. Каупервуд
предложил Рите перебраться в более просторную мастерскую, покончить с
мелочной экономией, которая стесняла ее и Сольберга, и объяснить это тем,
что родные стали высылать ей больше денег. Сначала Рита и слушать ничего
не хотела, но Каупервуд мягко, хотя и упорно настаивал и все-таки добился
своего. Спустя еще немного он посоветовал ей уговорить Гарольда поехать в
Европу. Пусть думает, что ее родные и на этот раз расщедрились. Просьбы,
ласки, убеждения, лесть делали свое дело; миссис Сольберг в конце концов
подчинилась и приняла помощь Каупервуда: избавившись от материальных
забот, она совсем успокоилась и расцвела. Впрочем, щедротами Каупервуда
Рита пользовалась умеренно и деньги его тратила с умом. Больше года ни
Сольберг, ни Эйлин не подозревали об этой связи. Гарольд, которого ничего
не стоило обвести вокруг пальца, поехал погостить к матери в Данию, а
оттуда в Германию - совершенствоваться в музыке. На следующий год Рита
Сольберг отправилась вслед за Каупервудом в Европу. В Экс-ле-Бен, в
Биаррице, в Париже и даже в Лондоне Эйлин пребывала в блаженном неведении
относительно этой второй спутницы своего супруга. Рита старалась развить
вкус Каупервуда, познакомила его с серьезной музыкой и литературой;
благодаря ей изменились его взгляды на многие вещи. Она одобряла его
намерение составить большое собрание картин старых мастеров и советовала
быть осмотрительнее в выборе полотен современных художников. Каупервуд был
вполне доволен таким положением дел и ничего лучшего не желал.
Но как и всякое пиратское плавание по волнам страсти, положение это
было чревато опасностью: того и гляди мог подняться шторм - одна из тех
свирепых бурь, причиной которых бывает обманутое доверие и созданные
обществом моральные нормы, согласно которым женщина является
собственностью мужчины. Правда, Каупервуда, который никаких законов, кроме
своих собственных, не признавал, а если и подчинялся чужому закону, то
лишь тогда, когда не мог его обойти, возможность скандала, сцен ревности,
криков, слез, упреков, обвинений особенно не смущала. К тому же, быть
может, удастся этого избежать. И там, где обыкновенный человек побоялся бы
последствий даже одной такой связи, Каупервуд, как мы видели, не смущаясь
и почти одновременно, завязывал отношения с несколькими женщинами. Новая
связь не могла его испугать, тем более что на этот раз он был
по-настоящему увлечен. Прежние его любовные похождения в лучшем случае
были суррогатом подлинного чувства, пустыми интрижками, в которых не
участвовали ни ум, ни сердце. С миссис Сольберг дело обстояло иначе.
Неизвестно, надолго ли, но теперь Рита была для него всем. Однако женщины
обладали для Каупервуда такой притягательной силой, так мощно - если не
чувственно, то эстетически - действовала на него их красота и манящая
тайна их индивидуальности, что он вскоре оказался вовлеченным в новую
авантюру, исход которой был не столь благополучен.
Антуанета Новак поступила к Каупервуду в качестве личного секретаря и
стенографистки чуть ли не со школьной скамьи: среднее образование она
получила в училище на Западной стороне, после чего окончила еще
коммерческую школу. Девочкой приехав в Америку вместе с родителями, она
выросла и расцвела на диво. Трудно было поверить, что эта стройная и
гибкая красавица, всегда со вкусом одетая, прекрасно знающая стенографию,
бухгалтерию и всю конторскую работу, - дочь бедного поляка, который
работал сначала в юго-западной части Чикаго на сталелитейном заводе, а
потом открыл в польском квартале третьеразрядную лавчонку и стал торговать
табаком, газетами и писчебумажными принадлежностями. Продажа игральных
карт да комнатка за лавкой, где посетители могли посидеть и при случае
перекинуться в картишки, по существу были единственными доходными статьями
этого предприятия. Антуанета (кстати сказать, ее звали Минка, а имя
Антуанета она просто вычитала в чикагской воскресной газете), тоненькая
брюнетка, мечтательная, честолюбивая и полная надежд на будущее, не
прослужив и недели на новом месте, стала восхищаться Каупервудом и, затаив
дыхание, следила за каждым его смелым ходом в войне с газовыми компаниями.
Быть женой такого человека, думала она, завоевать его любовь или хотя бы
привлечь его внимание - какое это должно быть счастье! После серенького
мирка ее детства и юности, - он казался ей сереньким по сравнению с теми
высшими и недоступными сферами, о существовании которых она начала
догадываться, глядя на своего шефа, - и после ничем не примечательных
людей в конторе по продаже недвижимости, где она работала некоторое время
до того, как поступить сюда, Каупервуд, всегда прекрасно одетый,
сдержанный, спокойно-самоуверенный, не мог не затронуть самых
чувствительных струн ее честолюбивой души. Однажды она видела, как из
коляски вышла Эйлин в коричневом костюме, соболях, элегантных лакированных
ботинках и меховом токе с длинным-предлинным темно-красным пером,
торчавшим над головой словно шпиль или лезвие кинжала. С первого же
взгляда Антуанета ее возненавидела. Чем она хуже этой расфранченной особы?
Почему так несправедливо устроен мир? И что за человек Каупервуд? Как-то,
вскоре после, открытия комиссионной конторы в Чикаго, Каупервуд
продиктовал ей свою биографию, несколько смягчив факты, и велел разослать
по одному экземпляру в редакции чикагских газет. Антуанета засиделась за
перепиской, поздно вернулась домой, и ночью ей приснился сон, в котором
искаженно, как всегда бывает в снах, она увидела то, что было с ней днем.
Ей снилось, будто она сидит за своим столиком в роскошном кабинете
Каупервуда на Ла-Саль-стрит, а он стоит подле нее и спрашивает:
- Что вы обо мне думаете, Антуанета?
Она смущена, но отвечает храбро. Во сне она была страстно в него
влюблена.
- Я, право, и сама не знаю.
Тогда он взял ее за руку и погладил по щеке, и тут она проснулась. А
потом долго лежала и думала, как возмутительно и обидно, что такой человек
сидел в тюрьме. Как он красив! Он женат во второй раз. Может быть, его
первая жена была нехороша собой или глупа? Эти мысли не покидали
Антуанету, и даже уже утром, на работе, она никак не могла от них
избавиться. Занятый своими делами, Каупервуд в то время не обращал на нее
внимания. Он с увлечением разрабатывал очередной ход, который дал бы ему
перевес в войне со старыми газовыми компаниями. А для Эйлин, хотя она
однажды и видела Антуанету у Каупервуда в кабинете, секретарша и вовсе не
существовала. Женщина-конторщица была в те дни такой редкостью, что на нее
смотрели как на отщепенку. Эйлин просто не замечала ее.
Спустя примерно год после того как Каупервуд сошелся с Ритой Сольберг,
его отношения с Антуанетой Новак, чисто деловые и официальные вначале,
внезапно приобрели несколько иной, более личный характер. Чем это
объяснить? Тем, что ему наскучила Рита? Нисколько! Каупервуд по-прежнему
был без ума от нее. Или тем, что ему опостылела Эйлин, которую он нагло
обманывал? Вовсе нет. Порою она привлекала его ничуть не меньше, может
быть даже больше прежнего, - и именно потому, что ее воображаемые права
так грубо попирались им. Он жалел Эйлин, но оправдывал себя тем, что все
его романы - за исключением, пожалуй, связи с миссис Сольберг - очень
недолговечны. Если бы у него была возможность жениться на Рите, он,
вероятно, женился бы, он даже иной раз думал, может ли что-нибудь
заставить Эйлин дать ему свободу, - но все это в конце концов были только
праздные мысли. В глубине души он полагал, что они проживут вместе до
самой смерти, тем более что Эйлин так легко обманывать.
Ну а Антуанета Новак была для него лишь частью той симфонии плотской
любви, с помощью которой, как известно, красота правит миром. Антуанета
была очаровательной брюнеткой, особенно хороши были ее большие черные
глаза, горевшие огнем неутоленных желаний, и Каупервуд, на которого
стенографистка вначале не произвела большого впечатления, постепенно
заинтересовался ею; глядя на нее, он удивлялся, как Америка преображает
людей.
- Ваши родители американцы, Антуанета? - спросил он ее как-то утром с
той снисходительной фамильярностью, с какой обычно обходился со своими
подчиненными или людьми, стоящими ниже его по умственному развитию, что,
впрочем, никого не обижало, а многим даже казалось весьма лестным.
Антуанета, свеженькая и опрятная, в белой блузке и черной юбке, с
черной бархаткой на нежной шее и с тяжелыми черными косами, обвивавшими ее
голову и скрепленными белым целлулоидовым гребнем, взглянула на него
полными счастья и благодарности глазами. Она привыкла к мужчинам совсем
другого рода: в детстве ее окружали люди суровые, вспыльчивые, горячие,
временами они напивались и тогда начинали нехорошо браниться; они то и
дело бастовали, участвовали в демонстрациях, ходили молиться в
католическую церковь. А потом она видела вокруг себя только дельцов,
помешанных на деньгах, невежественных и ничем не интересовавшихся, кроме
возможностей наживы, которые открывались им в Чикаго. В конторе у
Каупервуда, стенографируя его письма, слыша его краткие, но всегда живые
разговоры со старым Лафлином, Сиппенсом и другими, она узнала о жизни
много нового, о чем раньше никогда и не подозревала. Словно он распахнул
перед ней окно, за которым открывались необозримые дали.
- Нет, не американцы, сэр, - отвечала Антуанета, опуская на блокнот
тонкую, но сильную белую руку, в которой она держала карандаш. Польщенная
его вниманием, она невольно улыбнулась.
- Так я и думал, - сказал он, - хотя вас можно принять за настоящую
американку.
- Не знаю даже, почему это так, - продолжала Антуанета очень серьезно.
- И брат у меня тоже настоящий американец. Мы с ним совсем не похожи на
отца и мать.
- А что делает ваш брат? - спросил Каупервуд, чтобы что-нибудь сказать.
- Он работает весовщиком у Арнила и Кь. Надеется когда-нибудь стать
управляющим. - Она улыбнулась.
Каупервуд испытующе посмотрел на нее, и она, не выдержав его взгляда,
опустила глаза. Помимо воли предательский румянец запылал на ее смуглых
щеках. Она всегда мучительно краснела, когда Каупервуд смотрел на нее.
- Итак, что же мы писали генералу Ван-Сайклу? - пришел ей на помощь
Каупервуд, и через несколько минут она уже овладела собой. Всякий раз,
когда ей случалось оставаться наедине с Каупервудом, она испытывала
странное волнение, с которым не могла справиться. Сердце ее начинало
отчаянно колотиться, и вся она горела как в огне. Порой Антуанета
спрашивала себя, может ли такой замечательный человек обратить внимание на
простую стенографистку.
Естественно, что, постоянно думая о Каупервуде, Антуанета в конце
концов без памяти в него влюбилась. Можно было бы, конечно, рассказать,
как она день за днем писала под его диктовку, выслушивала приказания,
спокойно и деловито, как полагается образцовой секретарше, выполняла свои
обязанности. Но мысли Антуанеты, хотя это и не отражалось на точности и
аккуратности ее работы, были целиком поглощены необыкновенным человеком,
сидевшим рядом в кабинете, - ее хозяином, к которому непрерывно приходили
важные, солидные дельцы; они совали ей свою карточку и иной раз часами
задерживались у него. Правда, она заметила, что шеф редко снисходил до
продолжительной беседы с кем-либо, и это очень интриговало ее.
Распоряжения, которые он отдавал, всегда отличались краткостью: он
полагался на ее природную сметливость, мгновенно дополнявшую то, на что он
только намекал.
- Вы поняли? - обычно спрашивал он.
- Да, - отвечала Антуанета.
Никогда еще не чувствовала она себя столь значительным лицом, как
теперь, - с тех пор как стала работать у Каупервуда.
В просторной конторе с до блеска натертыми полами все было светлым,
холодным и жестким, как сам Каупервуд. Утреннее солнце заглядывало в
большое выходившее на восток окно с толстым зеркальным стеклом и, проникая
сквозь приспущенные шторы салатного цвета, создавало в комнате
зеленоватый, романтический, как казалось Антуанете, полумрак. Кабинет
Каупервуда, отделанный, как и в Филадельфии, вишневым деревом, был устроен
так, чтобы нельзя было ни подсмотреть, ни подслушать, что там делается.
Когда дверь была закрыта, никто не смел туда входить, точно в святая
святых. Правда, Каупервуд по большей части благоразумно оставлял дверь
отворенной, даже когда диктовал деловые письма. И вот во время этих
диктовок, происходивших обыкновенно при открытой двери, - Каупервуд не
считал удобным оставаться с секретаршей слишком долго наедине, - и
создалась обстановка, способствовавшая их сближению.
Шли месяцы, Каупервуд был увлечен другой женщиной, о существовании
которой и не подозревала Антуанета, а она, входя к нему в кабинет, то с
трудом переводила дух от волнения, то сгорала от девичьего стыда. Она даже
самой себе не решалась признаться, что мечтает о нем. Ей было страшно
подумать, как легко она может ему уступить. А между тем не было такой
черточки в облике Каупервуда, которая не врезалась бы ей в сердце. Его
густые каштановые волосы, всегда аккуратно разделенные пробором, его
большие, ясные, невозмутимые глаза, холеные руки, такие сильные и
мужественные, даже его костюм всегда изящного и простого покроя, - все
восхищало ее! Каупервуд обычно казался очень замкнутым и далеким, и только
когда они работали вместе, становился как-то ближе и доступней.
Однажды, когда он диктовал Антуанете деловое письмо и взгляды их
несколько раз встречались - при этом она неизменно опускала глаза на
бумагу, - он, продолжая диктовать, подошел к полуотворенной двери и
прикрыл ее. Антуанета не обратила бы на это внимания - ему случалось и
раньше закрывать дверь, - но сегодня у него был какой-то особенный взгляд,
пристальный, без улыбки, и она почувствовала, что сейчас, сию минуту
что-то произойдет. Она похолодела, потом кровь прихлынула к ее лицу и по
спине пробежала дрожь. Антуанета и сама не знала, как она хороша; руки и
ноги у нее были словно точеные, тело стройное и гибкое. Тонкий профиль
чеканностью рисунка напоминал изображения на старинных греческих монетах,
а обвивавшие голову туго заплетенные косы казались высеченными из камня.
Все это внезапно бросилось Каупервуду в глаза. Вернувшись к столу, он не
сел на свое место, а наклонился к девушке, взял ее за руку и нежно, но
настойчиво потянул к себе.
- Антуанета, - сказал он.
Она взглянула на него снизу вверх, потом приподнялась, бледная,
задыхаясь от волнения; от обычной ее деловитости не осталось и следа. Ее
охватила какая-то слабость, безволие. Она попыталась было высвободить
руку, но, подняв глаза, увидела устремленный на нее жесткий и жадный
взгляд. Голова у нее закружилась, в глазах отразилось предательское
смятение.
- Антуанета!
- Да, - прошептала она.
- Вы любите меня, признайтесь!
Она попыталась овладеть собой, проявить твердость духа, которая, как ей
казалось, никогда ее не покинет, - но, увы, этой твердости духа уже не
было и в помине. На мгновенье Антуанете представилась далекая чикагская
окраина, Блю-Айленд авеню, с двумя рядами низеньких глинобитных домишек,
где она провела свое детство... а тут этот элегантный светлый кабинет и
сильный, властный человек, который ждет ее ответа. Как чудесен должен быть
мир, в котором он живет. Кровь стучала у нее в висках, и она застыла в
каком-то блаженном оцепенении.
- Антуанета!
- Ах! Я и сама не знаю... - пролепетала она. - О да, да! Люблю!
- Мне нравится ваше имя, - сказал он. - Антуанета! - И привлек ее к
себе.
Испуганная, счастливая, она не сопротивлялась, но вдруг, скорее от
неожиданности, чем от стыда, слезы
...Закладка в соц.сетях
