Жанр: Драма
Трилогия желания (Финансист. Титан. Стоик)
...ые услали его из Дании,
потому что в двадцать пять лет он все еще никак не проявил себя и только и
делал, что докучал замужним дамам, в которых постоянно влюблялся. В Чикаго
Сольбергу пришлось жить на сорок долларов в месяц, которые высылала ему
мать, и на скудный заработок от уроков музыки. Денег было маловато, но,
расходуя их на свой лад "экономно" - то есть одеваясь шикарно и питаясь
впроголодь, - он как-то выворачивался и даже сумел окружить свою персону
неким романтическим ореолом. Ему было всего двадцать восемь лет, когда он
встретил Риту Гринаф из Уичиты, штат Канзас; к тому времени, когда
Сольберги познакомились с Каупервудом, Гарольду было тридцать четыре года,
а его жене - двадцать семь.
Она училась в чикагской школе живописи и ваяния и встречалась с
Сольбергом на студенческих вечерах; в ту пору ей казалось, что он играет
божественно и что жизнь - это только искусство и любовь. Весна, сверкающее
на солнце озеро, белые паруса яхт, несколько прогулок и бесед в тихие,
задумчивые вечера, когда город утопает в золотистой дымке, завершили дело.
Затем последовало внезапное венчанье в субботний вечер, свадебная поездка
в Милуоки на один день, возвращение в студию, которую нужно было теперь
переоборудовать для двоих, и поцелуи, поцелуи без числа, пока не был
утолен любовный голод.
Но одними поцелуями сыт не будешь, и вскоре начались семейные
неурядицы. Счастье еще, что молодым не пришлось столкнуться с подлинной
нуждой. Рита была сравнительно обеспечена. У отца ее был в Уичите свой
небольшой элеватор, приносивший ему неплохой доход, и, когда она внезапно
вышла замуж, старик решил по-прежнему высылать ей деньги, хотя служение
искусству, которому посвятили себя дочь и зять, было для него чем-то
совершенно чуждым и непонятным. Тщедушный, робкий, мягкий человек,
предпочитавший лучше наживать поменьше, лишь бы ничем не рисковать, и
словно созданный для жизни в провинциальной глуши, он смотрел на Гарольда
примерно так, как мы стали бы смотреть на адскую машину, - с любопытством,
однако держась на почтительном расстоянии. Но со временем - ибо даже людям
простодушным не чужды человеческие слабости - он стал гордиться своим
зятем, хвастался по всей округе Ритой и ее супругом-музыкантом, пригласил
их на все лето к себе в гости, желая поразить соседей, а осенью привез
жену в Чикаго навестить молодых, и мать Риты, мало чем отличавшаяся от
любой фермерши, ездила с ними кататься, участвовала в пикниках, бывала на
артистических вечеринках в студиях. Это было забавно, наивно, нелепо и
типично для Америки того времени.
Рита Сольберг была по натуре женщина довольно флегматическая. Ее
округлые, мягкие формы говорили о том, что годам к сорока ей предстоит
растолстеть, и все же она была на редкость привлекательна. Шелковистые
пепельные волосы, влажные серо-голубые глаза, нежная кожа и ровные белые
зубы давали ей право гордиться своей внешностью, и она прекрасно сознавала
силу своих чар. Разыгрывая детскую наивность и беспечность, она
притворялась, будто не замечает, какой трепет вызывает ее красота у иных
влюбчивых мужчин, а между тем всегда прекрасно отдавала себе отчет в том,
что делает, и зачем, - ей нравилось испытывать свою власть. Она знала, что
у нее великолепные плечи и шея, пышные соблазнительные формы, что
одевается она изящно, и хотя много тратить на туалеты не может, во всяком
случае каждая ее вещь носит на себе отпечаток ее индивидуальности. Любая
модистка позавидовала бы искусству, с каким она из старой соломенной
шляпы, лент и какого-нибудь перышка мастерила себе новую, которая
удивительно шла к ней. Она любила наряжаться в белое с голубым или с
розовым, в коричневое с палевым - наивные, девичьи сочетания, в которых
как бы отражалась ее душа; вокруг талии она обычно повязывала широкую
коричневую или красную ленту, а шляпы носила большие с мягкими полями,
красиво обрамлявшими ее лицо. Рита грациозно танцевала, недурно пела, с
чувством, а иногда и с блеском играла на рояле, рисовала. Но все это
ничего общего не имело с настоящим искусством, - Рита не была подлинным
художником и если чем-либо и выделялась из окружавшей ее среды, то скорее
своими настроениями и мыслями - изменчивыми, сумасбродными, своевольными.
С точки зрения общепринятой морали Рита Сольберг в ту пору была особа
опасная, хотя сама она считала себя просто милой фантазеркой.
Изменчивость ее настроений объяснялась отчасти тем, что она стала
разочаровываться в Сольберге. Он страдал одной из самых страшных болезней
- неуверенностью в себе и неспособностью найти свое призвание. По временам
он никак не мог решить, рожден ли он быть великим скрипачом, или великим
композитором, или, на худой конец, великим педагогом, - впрочем, с
последней возможностью ему никак не хотелось примириться. "Я артист, -
любил он говорить. - О, как я страдаю от своего темперамента!" И заключал:
"Чурбаны! Бесчувственные скоты! Свиньи!" - это уже относилось к
окружающим. Играл он очень неровно, хотя порой в его исполнении было
немало изящества, лиричности и мягкости, снискавших ему некоторое внимание
публики. Но, как правило, исполнение Сольберга отражало хаос, царивший в
его мыслях. Он играл так лихорадочно, так нервно, водил смычком с такой
самозабвенной страстностью, что не мог уже уследить за техникой игры и
много от этого терял.
- Дивно, Гарольд! - восторженно восклицала Рита в первые годы их брака.
Потом она уже не была в этом уверена.
Чтобы стать предметом восхищения, нужно чего-то достигнуть в жизни. А
Гарольд ничего не достиг - поневоле должна была признать Рита - и вряд ли
когда-нибудь достигнет. Он давал уроки, горячился, мечтал, лил слезы, что,
однако, не мешало ему с аппетитом есть три раза в день и время от времени
заглядываться на женщин. Быть для своего избранника всем, быть
единственной и неповторимой, заполнить собою все его помыслы и чувства -
на меньшее Рита не хотела согласиться, она слишком высоко себя ценила.
Поэтому, когда с годами Гарольд начал изменять ей, сначала в мечтах, а
потом и на самом деле, терпение Риты истощилось. Она вела счет его
увлечениям: молоденькая девушка, которой он давал уроки музыки, студентка
из школы живописи, жена банкира, в доме у которого Гарольд иногда
выступал. Узнав об очередной измене, Рита замыкалась в себе и угрюмо
молчала или уезжала к родным. Гарольд униженно каялся, плакал, бурные
сцены заканчивались пылким примирением, а потом все начиналось сначала.
Такова жизнь!
Потеряв веру в талант Гарольда, Рита перестала его ревновать, но ей
было досадно, что ее чары уже не властны над ним и что он смеет обращать
внимание на других женщин. Под сомнение ставилась ее красота, а она все
еще была красива. Ниже ростом, чем Эйлин, и не такая крупная, Рита была
более пышной, округлой и казалась нежнее и женственней. Полнота ее
красила, но, в сущности, она не была хорошо сложена, зато в изменчивом
выражении глаз, в линии рта, в ее неожиданных фантазиях и мечтательности
таилась какая-то чарующая прелесть. Она стояла выше Эйлин по развитию,
лучше понимала живопись, музыку, литературу, лучше разбиралась в событиях
дня и в любви была куда более загадочной и обольстительной. Она знала
много любопытного о цветах, драгоценных камнях, насекомых, птицах, помнила
имена героев художественных произведений, читала на память и прозу и
стихи.
Когда Каупервуды познакомились с Сольбергами, те все еще снимали студию
во Дворце нового искусства и, по-видимому, наслаждались безоблачным
семейным счастьем. Правда, дела у Гарольда шли неважно, он уже на все
махнул рукой и плыл по течению. Первая встреча состоялась за чаем у
Хатштадтов, с которыми Каупервуды сохранили дружеские отношения. Гарольд
играл, и Эйлин, - Каупервуда в этот день с ней не было, - решив, что
Сольберги люди интересные, а ей необходимо развлечься, пригласила их к
себе на музыкальный вечер. Те воспользовались приглашением.
Каупервуд с первого взгляда разгадал Сольберга. "Неустойчивая,
эмоциональная натура, - подумал он, - и, вероятно, слишком слабоволен и
ленив, чтобы из него когда-нибудь вышел толк!" Тем не менее скрипач ему
понравился. Подобно фигуркам на японских гравюрах, Сольберг был любопытен
как характер, как тип. Каупервуд встретил его очень любезно.
- Миссис Сольберг, я полагаю, - сказал он, почтительно склоняясь перед
Ритой, спокойную грацию и вкус которой он сразу оценил. Она была в
скромном белом платье с голубой отделкой - по верхнему краю кружевных
оборок была пропущена узенькая голубая лента. Ее обнаженные руки и плечи
казались удивительно нежными. А живые серые глаза глядели ласково и
шаловливо, как у балованного ребенка.
- Вы знаете, - щебетала она, капризно выпячивая хорошенькие губки, как
всегда это делала, когда что-нибудь рассказывала, - я уж думала, мы
никогда сюда не доберемся. На Двенадцатой улице - пожар (она произнесла
"пажай"), и никак не проедешь, столько там машин. А дым какой! Искры! И
пламя из окон. Огромные багровые языки - знаете, почти оранжевые с черным.
Это красиво - правда?
Каупервуд был очарован.
- Очень даже, - весело согласился он с тем благодушным и
снисходительным видом, с каким взрослые говорят с детьми. Он и в самом
деле почувствовал какую-то отеческую нежность к миссис Сольберг, она
казалась такой наивной, юной и в то же время бесспорно обладала и
характером и индивидуальностью. Лицо и плечи необыкновенно хороши, думал
он, скользя по ней взглядом. А миссис Сольберг видела перед собой только
элегантного, холодного, сдержанного человека, - судя по всему, очень
энергичного, - с блестящими, проницательными глазами. "Да, это не Гарольд!
- думала она. - Тот никогда ничего не добьется в жизни, даже известности".
- Как хорошо, что вы взяли с собой скрипку, - говорила между тем Эйлин
Гарольду в другом углу гостиной. - Мне очень хотелось послушать вас.
- Вы слишком любезны, - отвечал Сольберг, слащаво растягивая слова. -
Как у вас красиво тут: какие чудесные книги, нефрит, хрусталь...
Эйлин нравилась его мягкая податливость. Он похож ка впечатлительного,
балованного мальчика, подумала она. Его должна была бы опекать
какая-нибудь сильная, богатая женщина.
После ужина Сольберг играл. Высокая фигура, глаза, устремленные в
пространство, волосы, спадающие на лоб, - весь облик музыканта
заинтересовал Каупервуда, но миссис Сольберг интересовала его больше, и
взгляд его то и дело обращался на нее. Он смотрел на ее руки, порхавшие по
клавишам, на ямочки у локтя. Какой восхитительный рот и какие светлые
пушистые волосы! Но главное - за всем этим чувствовалась индивидуальность,
определенная душевная настроенность, которая вызывала у Каупервуда
сочувственный отклик, более того - страстное влечение. Такую женщину он
мог бы полюбить. Она чем-то напоминала Эйлин, когда та была на шесть лет
моложе (Эйлин теперь исполнилось тридцать три, а миссис Сольберг двадцать
семь), только Эйлин была более рослой, сильной, здоровой и будничной.
Миссис Сольберг - словно раковина тропических морей, - пришло ему в голову
сравнение, - нежная, теплая, переливчатая. Но в ней есть и твердость. Он
еще не встречал в обществе подобной женщины. Такой притягательной, пылкой,
красивой. Каупервуд до тех пор смотрел на нее, пока Рита, почувствовав на
себе его взгляд, не обернулась и лукаво, одними глазами, не улыбнулась
ему, строго поджав губы. Каупервуд был покорен. Может ли он на что-то
надеяться, - было теперь единственной его мыслью. Означает ли эта
неуловимая улыбка что-нибудь, кроме светской вежливости? Вероятно, нет. Но
разве в такой натуре, богатой, пылкой, нельзя пробудить чувство?
Каупервуд воспользовался тем, что Рита встала из-за рояля, чтобы
спросить:
- Вы любите живопись? Не хотите ли посмотреть картинную галерею? - и
предложил ей руку.
- Когда-то я думала, что буду знаменитой художницей, - с кокетливой
ужимкой и, как показалось Каупервуду, удивительно мило сказала миссис
Сольберг. - Забавно! Правда? Я даже послала отцу рисунок с трогательной
надписью: "Тому, которому я всем обязана", Надо видеть рисунок, чтобы
понять, как это смешно.
И она тихо засмеялась.
Каупервуд весело вторил ей, чувствуя, как жизнь вдруг заиграла новыми
красками. Смех Риты освежал, словно летний ветерок.
- Это Луини, - сказал он, невольно понижая голос, когда они вошли в
галерею, освещенную мягким сиянием газовых рожков. - Я купил его прошлой
зимой в Италии.
Перед ними было "Обручение св.Екатерины". Каупервуд молчал, пока она
разглядывала тонкие черты святой, которым художник сумел придать выражение
неземного блаженства.
- А вот, - продолжал он, - мое самое ценное приобретение - Пинтуриккьо.
- Они остановились перед портретом известного своим коварством Цезаря
Борджиа.
- Какое необыкновенное лицо! - простодушно заметила миссис Сольберг. -
Я не знала, что существует его портрет. Он сам похож на художника, вы не
находите? - Рита, конечно, слышала о кознях и преступлениях Цезаря
Борджиа, но никогда не читала его жизнеописания.
- Он и был художником в своем роде, - отвечал с иронической улыбкой
Каупервуд, которому в свое время, когда он покупал портрет, рассказали во
всех подробностях и о Цезаре Борджиа и об его отце - папе Александре VI. С
тех пор его и стала интересовать история семейства Борджиа. Впрочем,
миссис Сольберг вряд ли уловила скрытую в его словах иронию.
- А вот миссис Каупервуд, - заметила Рита, переходя к портрету,
написанному Ван-Беерсом. - Эффектная вещь! - добавила она тоном знатока, и
эта наивная самоуверенность показалась Каупервуду очень милой: он считал,
что женщина должна быть самонадеянной и немного тщеславной. - Какие сочные
краски! И этот сад и облака - очень удачный фон.
Она отступила на шаг, и Каупервуд, занятый только ею, залюбовался
изгибом ее спины и профилем. Какая гармония линий и красок! "Движенье
каждое сплетается в узор", - хотелось ему процитировать, но вместо этого
он сказал:
- Портрет писался в Брюсселе. А облака и вазу в нише художник написал
потом.
- Превосходный портрет, - повторила миссис Сольберг и двинулась дальше.
- А как вам нравится Израэльс?
Картина называлась "Скромная трапеза".
- Очень нравится, - отвечала она. - И ваш Бастьен-Лепаж тоже. (Она
имела в виду "Кузницу"). Но мне кажется, что старые мастера у вас более
интересны. Если вам посчастливится отыскать еще несколько вещей, их
непременно надо перевесить в отдельный зал. Вы не думаете? А вот к Жерому
я как-то равнодушна, - она говорила, растягивая слова, и это казалось
Каупервуду очаровательным.
- Почему же? - спросил он.
- В нем что-то есть искусственное, вы не находите? Мне нравится
колорит, но тела одалисок уж слишком совершенны. Хотя, конечно, это
красиво.
Каупервуд был не очень высокого мнения об умственных способностях
женщин и расценивал представительниц прекрасного пола больше как
произведения искусства, хотя и замечал, что иной раз они интуитивно
постигали то, до чего он сам никогда бы не додумался. Эйлин, конечно, не
могла бы этого подметить, размышлял Каупервуд. И вдобавок она теперь не
так уж хороша - нет в ней этой восхитительной свежести, наивности,
очарования и тонкости ума. Муж у миссис Сольберг - какой-то шут гороховый,
хладнокровно продолжал рассуждать Каупервуд. Может быть, ему удастся
увлечь ее? Но уступит ли такая женщина? Не поставит ли условием развод и
брак?
А миссис Сольберг, со своей стороны, думала, что Каупервуд, должно
быть, человек незаурядный и что он очень уж близко стоял возле нее, когда
они смотрели картины. Кружить головы мужчинам ей было не внове, и она
сразу поняла, что нравится ему. Рита знала силу своих чар, но, кокетничая,
чтобы насладиться своим могуществом, соблюдала меру и держалась
неприступно: до сих пор она не встречала человека, ради которого стоило бы
пожертвовать душевным покоем. "Конечно, Эйлин не подходящая жена для
Каупервуда, - думала она. - Ему нужна женщина более содержательная,
глубокая".
15. НОВАЯ ЛЮБОВЬ
Сближению Каупервуда и Риты Сольберг невольно способствовала сама
Эйлин: она заинтересовалась Гарольдом, который возбудил в ней не то чтобы
настоящее чувство, а скорее какую-то нелепую сентиментальную нежность. В
присутствии женщин, особенно женщин красивых, Сольберг мгновенно
воспламенялся, становился необычайно учтив, внимателен, угодлив и сумел
этим понравиться Эйлин. Она решила непременно найти ему учеников, а кроме
того, ей доставляло удовольствие бывать в студии у Сольбергов. Эйлин
скучала без общества. А Каупервуд, ради миссис Сольберг, охотно
сопровождал ее. Преследуя свои собственные цели, он коварно поощрял это
знакомство и то предлагал Эйлин пригласить Сольбергов к обеду, то
советовал ей устроить у себя музыкальный вечер, чтобы дать возможность
Гарольду выступить и немного заработать. Каупервуды приглашали Сольбергов
в свою ложу, посылали им билеты на концерты, по воскресеньям и даже в
будни возили их кататься.
Сама жизнь с ее физиологическими законами часто берет на себя роль
сводни. Поскольку Каупервуд непрестанно и взволнованно думал о Рите, Рита
тоже стала думать о нем. И с каждым днем он представлялся ей все более
привлекательным, властным и необыкновенным. Чувствуя его влечение, она
мучительно боролась со своей совестью. Правда, ничего еще не было сказано,
но Каупервуд искусно вел осаду, постепенно преграждая Рите все пути к
отступлению - один за другим. Однажды, когда ни Эйлин, ни Каупервуд не
могли приехать к чаю, который по четвергам устраивали у себя Сольберги,
Рита получила огромный букет великолепных темно-красных роз. "Для уголков
и уголочков вашей студии" - было написано на карточке. Рита прекрасно
знала, от кого эти розы и каких денег они стоят. Цветов было не меньше,
чем на пятьдесят долларов, и от букета веяло той непривычной для нее
роскошью, которую могли позволить себе только очень богатые люди,
финансовые воротилы, крупные биржевики. Рите ежедневно попадались на глаза
газетные объявления банкирской конторы Каупервуда. Как-то раз она
столкнулась с ним лицом к лицу в магазине Мэррила. Время было около
полудня, и Каупервуд предложил ей пойти куда-нибудь позавтракать, но Рита
сочла своим долгом отказаться. Он всегда глядел на нее в упор, настойчиво
и жадно. Рите льстило, что ее красота дает ей над ним такую власть. Против
воли в голову ей закрадывалась мысль, что этот энергичный, обаятельный
человек может со временем окружить ее роскошью, которая и не снилась
Сольбергу. Однако внешне жизнь ее текла по-старому, она по-прежнему
немного играла на рояле, ходила по магазинам, ездила в гости, читала,
сетовала на лень и неспособность Гарольда, и лишь иногда ею вдруг
овладевала странная задумчивость, и перед нею возникал образ Каупервуда.
Какие у него сильные, красивые руки, а взгляд - ласковый и вместе с тем
твердый, все видящий. Пуританству Уичиты (уже несколько поколебленному
жизнью в кругу чикагской богемы) приходилось туго в борьбе с
изворотливостью и коварством нового времени, воплощенными в этом человеке.
- Вы какая-то неуловимая, - сказал ей Каупервуд однажды вечером в
театре, когда Эйлин с Гарольдом вышли в фойе и они остались вдвоем в ложе.
В зале стоял гул голосов, и можно было говорить без опаски. Миссис
Сольберг была очаровательна в вечернем кружевном платье.
- Вы находите? - смеясь, ответила Рита, польщенная замечанием
Каупервуда и взволнованная его близостью. Она все больше поддавалась его
настроению, любое его слово вызывало в ней трепет. - А по-моему, я
существо весьма материальное, - добавила она и взглянула на свои сложенные
на коленях полные красивые руки.
Каупервуд, всем существом ощущавший ее материальность, так же как и
своеобразие этой натуры, куда более богатой, чем натура Эйлин, был глубоко
взволнован. Чувства, настроения, фантазии, владевшие ее душой,
передавались ему без слов, как дуновение ветерка, восхищая его и вызывая
ответное волнение в крови. В Рите было не меньше жизненной энергии, чем в
Эйлин, но она была тоньше, нежнее и богаче духовно. "Или Эйлин мне уже
прискучила?" - спрашивал он себя временами. "Нет, не может быть", - решал
он тут же. Но Рита Сольберг несомненно самая привлекательная женщина,
какую он когда-либо встречал.
- И все-таки вы неуловимая, - продолжал он, наклоняясь к ней. - Вы
напоминаете мне что-то, чего даже не выразишь словами: переливы красок,
аромат, обрывок мелодии... вспышку света. Я теперь только о вас и думаю.
Вы очень тонко судите о картинах. Мне нравится ваша игра на рояле, вы
вкладываете в нее частицу себя. Вы уводите меня в другой мир, отличный от
того, в котором я живу. Вы меня понимаете?
- Я рада, если это так. - Она глубоко и несколько театрально вздохнула.
- Но вы рисуете уж слишком привлекательный портрет, я еще бог весть что о
себе возомню, - и Рита сделала очаровательную гримаску, округлив и выпятив
губки. Разгоряченная, раскрасневшаяся, она задыхалась от обуревавших ее
чувств.
- Да, да, вы такая, - настойчиво продолжал Каупервуд, - такой я всегда
вас ощущаю. Вы знаете, - он еще ниже склонился к ее креслу, - порой мне
кажется, что вы еще совсем не жили, ничего не видели, а ведь это много
прибавило бы к вашему совершенству. Мне бы хотелось, чтобы вы побывали за
границей, - со мной или даже без меня. Я восхищаюсь вами, Рита. А я для
вас значу хоть что-нибудь?
- Да, но... - она помедлила. - Я боюсь этого всего и вас боюсь. - Ее
губки опять капризно выпятились - милая привычка, пленившая его еще в
первый день знакомства. - Лучше поговорим о другом. Гарольд ужасно ревнив.
И что подумает миссис Каупервуд?
- Я знаю, но стоит ли сейчас тревожиться об этом? И какой Эйлин вред от
того, что я беседую с вами? Жизнь в общении индивидуальностей, Рита. А у
нас с вами очень много общего. Разве вы этого не чувствуете? Вы самая
интересная женщина, которую я когда-либо встречал. Вы открываете мне
что-то новое, о чем я никогда даже и не подозревал раньше. Вы должны это
понять. Скажите мне правду, посмотрите мне в глаза; вы ведь не довольны
своей жизнью? Не так счастливы, как могли, как хотели бы быть?
- Нет, - она задумчиво разглаживала пальцами веер.
- Вы несчастны!
- Когда-то мне представлялось, что я счастлива. Но это было давно.
- И неудивительно! - горячо подхватил он. - Вы не можете
довольствоваться ролью, которую выполняете теперь, она слишком для вас
ничтожна. У вас собственная индивидуальность, а вы жертвуете ею, чтобы
курить фимиам другому человеку. Я не хочу этим сказать, что мистер
Сольберг не талантлив, но с ним вы никогда не будете счастливы. Меня
поражает, как вы этого сами не понимаете.
- Ах, откуда вам знать! - воскликнула она, и в голосе ее прозвучала
усталость.
Он посмотрел на нее в упор, и она задрожала.
- Давайте прекратим этот разговор, - сказала она поспешно, - лучше...
Каупервуд положил руку на спинку ее кресла, - он почти касался ее
плеча.
- Рита, - сказал он, снова называя ее по имени, - вы изумительная
женщина!
- О! - произнесла она чуть слышно.
Прошло дней десять, прежде чем Каупервуд снова увидел Риту. Как-то раз,
под вечер, Эйлин заехала за ним в контору в новом экипаже, захватив по
пути Сольбергов, чтобы ехать вместе кататься. Эйлин правила, и Гарольд
сидел рядом с ней впереди, Каупервуду же с Ритой были предоставлены места
на заднем сиденье. Ей даже в голову не приходило, что Каупервуду нравится
миссис Сольберг, - так осторожно он себя вел. К тому же Эйлин не
сомневалась в своем превосходстве над Ритой: как же, ведь она и красивее и
лучше одевается, а следовательно - Рите и думать нечего равняться с ней.
Она не подозревала, какой притягательной силой обладала миссис Сольберг в
глазах Каупервуда, - при всей его деловитости и кажущейся прозаичности,
под внешностью уравновешенного, положительного человека у него скрывалось
немало внутреннего огня и даже романтики.
- Чудесно, - сказал Каупервуд, опускаясь на мягкое сиденье рядом с
Ритой. - Какой прекрасный вечер! И что за прелестная соломенная шляпка с
розами и как ока идет к вашему платью! - Розы были красные, платье белое,
с пропущенной сквозь мережку узенькой зеленой лентой. Рита прекрасно
понимала, отчего Каупервуд в таком приподнятом настроении. Как он не похож
на Гарольда, какой он сильный, жизнерадостный, ловкий! Гарольд - тот целый
день сегодня проклинал судьбу, жизнь, преследующие его неудачи.
- Я бы на твоем месте не жаловалась, - заметила она язвительно. - Надо
только больше работать и меньше бесноваться.
В ответ он раскричался, устроил сцену, а она ушла гулять. Когда она
вернулась, за ними заехала Эйлин. Это было очень кстати. Рита сразу
повеселела и побежала одеваться. Сольберг последовал ее примеру.
Счастливые и довольные с виду, словно ничего и не произошло, они
отправились в путь. Теперь, слушая Каупервуда, Рита гордо поглядывала по
сторонам. "Да, я красива
...Закладка в соц.сетях
