Жанр: Драма
Чемодан
...з гостей.
Сойдет, думаю, тем более что в зеркало я не глядел уже лет пятнадцать.
Приезжаю в редакцию. Как всегда, опаздываю минут на сорок.
Соответственно, принимаю дерзкий и решительный вид.
Обстановка в комнате литсотрудников — мрачная. Воробьев драматически
курит. Сидоровский глядит в одну точку. Делюкин говорит по телефону шепотом.
У Милы Дорошенко вообще заплаканные глаза.
— Салют, — говорю, — что приуныли, трубадуры режима?!
Молчат. И только Сидоровский хмуро откликается;
— Твой цинизм, Довлатов, переходит все границы.
Явно, думаю, что-то случилось. Может, нас всех лишили прогрессивки?..
— Что за траур, — спрашиваю, — где покойник?
— В Куйбышевском морге, — отвечает Сидоровский, — похороны завтра.
Еще не легче. Наконец, Делюкин кончил разговор и тем же шепотом объяснил:
— Раиса отравилась. Съела три коробки нембутала.
— Так, — говорю, — ясно. Довели человека!..
Раиса была нашей машинисткой — причем весьма квалифицированной. Работала
она быстро, по слепому методу. Что не мешало ей замечать бесчисленное
количество ошибок.
Правда, замечала их Раиса только на бумаге. В жизни Рая делала ошибки
постоянно.
В результате она так и не получила диплома. К тому же в двадцать пять лет
стала матерью-одиночкой. И наконец, занесло Раису в промышленную газету с
давними антисемитскими традициями.
Будучи еврейкой, она так и не смогла к этому привыкнуть. Она дерзила
редактору, выпивала, злоупотребляла косметикой. Короче, не ограничивалась
своим еврейским происхождением. Шла в своих по-
роках дальше.
Раису бы, наверное, терпели, как и всех других
семитов. Но для этого ей пришлось бы вести себя
разумнее. То есть глубокомысленно, скромно и чу-
точку виновато. Она же без конца демонстрировала
типично христианские слабости.
С октября Раису начали травить. Ведь чтобы ее
уволить, нужны были формальные основания. Необ-
ходимо было объявить ей три или четыре выговора.
Редактор Богомолов начал действовать. Он прово-
цировал Раю на грубость. По утрам караулил ее с
хронометром в руках. Мечтал уличить ее в неблагона-
дежности. Или хотя бы увидеть в редакции пьяной.
Все это совершалось при единодушном молчании
окружающих. Хотя почти все наши мужчины то и
дело ухаживали за Раисой. Она была единственной
свободной женщиной в редакции.
И вот Раиса отравилась. Целый день все ходили
мрачные и торжественные. Разговаривали тихими,
внушительными голосами. Воробьев из отдела науки
сказал мне:
— Я в ужасе, старик! Пойми, я в ужасе! У нас
были такие сложные, запутанные отношения. Как
говорится, тысяча и одна ночь... Ты знаешь, я женат,
а Рая человек с характером... Отсюда всяческие ком-
плексы... Надеюсь, ты меня понимаешь?..
В буфете ко мне подсел Делюкин. Подбородок
его был запачкан яичным желтком. Он сказал:
— Раиса-то, а?! Ты подумай! Молодая, здоровая
девка!
— Да, — говорю, — ужасно.
— Ужасно... Ведь мы с Раисой были не просто
друзьями. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю?
У нас были странные, мучительные отношения. Я --
позитивист, романтик, где-то жизнелюб. А Рая была
человеком со всяческими комплексами. В чем-то мы
объяснялись на разных языках...
Даже Сидоровский, наш фельетонист, остановил
меня:
— Пойми, я не религиозен, но все-таки самоубийство — это грех! Кто мы
такие, чтобы распоряжаться собственной жизнью?!. Раиса не должна была так
поступать! Задумывалась ли она, какую тень бросает на редакцию?!
— Не уверен. И вообще, при чем тут редакция?
— У меня, как это ни смешно, есть профессиональная гордость!
— У меня тоже. Но у меня другая профессия.
— Хамить не обязательно. Я собирался поговорить о Рае,
— У вас были сложные, запутанные отношения?
— Как ты узнал?
— Догадался.
— Для меня ее поступок оскорбителен. Ты, конечно, скажешь, что я излишне
эмоционален. Да. я эмоционален. Может быть, даже излишне эмоционален. Но у
меня есть железные принципы. Надеюсь, ты понимаешь, что я хочу сказать?!
— Не совсем.
— Я хочу сказать, что у меня есть принципы...
И вдруг мне стало тошно. Причем до такой степени. что у меня заболела
голова. Я решил уволиться, точнее — даже не возвращаться после обеда за
своими бумагами. Просто взять и уйти без единого слова. Именно так --
миновать проходную, сесть в автобус... А дальше? Что будет дальше, уже не
имело значения. Лишь бы уйти из редакции с ее железными принципами,
фальшивым энтузиазмом, неосуществимыми мечтами о творчестве...
Я позвонил моему старшему брату. Мы встретились около гастронома на
Таврической. Купили все, что полагается.
Боря говорит:
— Поехали в гостиницу "Советская", там живут мои друзья из Львова.
Друзья оказались тремя сравнительно молодыми женщинами. Звали женщин --
Софа, Рита и Галина Павловна. Документальный фильм, который они снимали,
назывался "Мощный аккорд". Речь в нем шла о комбинированном питании для
свиней.
Гостиницу "Советская" построили лет шесть назад. Сначала здесь жили одни
иностранцы. Потом иностранцев неожиданно выселили. Дело в том, что из окон
последних этажей можно было фотографировать цеха судостроительного завода
"Адмиралтеец".
Злые языки переименовали гостиницу "Советскую" — в "Антисоветскую"...
Женщины из киногруппы мне понравились. Действовали они быстро и
решительно. Принесли стулья,
достали тарелки и рюмки, нарезали колбасу. То есть
выказали полную готовность отдыхать и развлекаться
днем. А Софа даже открыла консервы маникюрными
ножницами.
Брат сказал:
— Поехали!
Он выпил, раскраснелся, снял пиджак. Я тоже
хотел снять пиджак, но Рита меня остановила:
— Спуститесь за лимонадом.
Я пошел в буфет. Через три минуты вернулся.
За это время женщины успели полюбить моего брата.
Причем все три одновременно. К тому же их любовь
носила оскорбительный для меня характер. Если я
тянулся к шпротам, Софа восклицала:
— Почему вы не едите кильки? Шпроты пред-
почитает Боря!
Если я наливал себе водку, Рита проявляла бес-
покойство:
— Пейте "Московскую". Боря говорит, что "Сто-
личная" лучше!
Даже сдержанная Галина Павловна вмешалась:
— Курите "Аврору". Боре нравятся импортные
сигареты.
— Мне тоже, — говорю, — нравятся импорт-
ные сигареты.
— Типичный снобизм, — возмутилась Галина
Павловна.
Стоило моему брату произнести любую глупость,
как женщины начинали визгливо хохотать. Например,
он сказал, закусывая кабачковой икрой:
— По-моему, эта икра уже была съедена.
И все захохотали.
А когда я стал рассказывать, что отравилась наша
машинистка, все закричали:
— Перестаньте!..
Так прошло часа два. Я все думал, что женщины
наконец поссорятся из-за моего брата. Этого не слу-
чилось. Наоборот, они становились все более друж-
ными, как жены престарелого мусульманина.
Боря рассказывал сплетни про киноактеров. На. певал блатные песенки.
Опьянев, расстегнул Галине
Павловне кофту. Я же опустился настолько, что рас-
крыл вчерашнюю газету.
Потом Рита сказала:
— Я еду в аэропорт. Мне нужно встретить директора картины. Сергей,
проводите меня.
Ничего себе, думаю. Боря ест шпроты. Боря курит "Джебел". Боря пьет
"Столичную". А провожать эту старую галошу должен я?!
Брат сказал:
— Поезжай. Все равно ты читаешь газету.
— Ладно, — говорю, — поехали. Унижаться, так до конца.
Я натянул свою лыжную шапочку. Рита облачилась в дубленку. Мы спустились
в лифте и подошли к остановке такси.
Начинало темнеть. Снег казался голубоватым. В сумерках растворялись
неоновые огни.
Мы были на стоянке первыми. Рита всю дорогу молчала. Произнесла
одну-единственную фразу:
— Вы одеваетесь, как босяк!
Я ответил:
— Ничего страшного. Представьте себе, что я монтер или водопроводчик.
Аристократка торопится домой в сопровождении электромонтера. Все нормально.
Подошла машина. Я взялся за ручку. Откуда-то выскочили двое рослых
парней. Один говорит:
— Мы спешим, борода!
И пытается отодвинуть меня в сторону. Второй протискивается на заднее
сиденье.
Это было уже слишком. Весь день я испытывал сплошные негативные эмоции. А
тут еще — прямое уличное хамство. Вся моя сдерживаемая ярость устремилась
наружу. Я мстил этим парням за все свои обиды. Тут все соединилось — Рая,
газетная поденщина, нелепая лыжная шапочка, и даже любовные успехи моего
брата.
Я размахнулся, вспомнив уроки тяжеловеса Шарафутдинова. Размахнулся и --
опрокинулся на спину.
Я не понимаю, что тогда случилось. То ли было скользко. Или центр тяжести
у меня слишком высоко... Короче, я упал. Увидел небо, такое огромное,
бледное, загадочное. Такое далекое от всех моих невзгод и разочарований.
Такое чистое.
Я любовался им, пока меня не ударили ботинком в глаз. И все померкло...
Очнулся я под звуки милицейских свистков. Я сидел, опершись на мусорный
бак. Справа от меня толпились люди. Левая сторона действительности была
покрыта мраком.
Рита что-то объясняла старшине милиции. Ее
можно было принять за жену ответственного работ-
ника. А меня — за его личного шофера. Поэтому
милиционер так внимательно слушал.
Я уперся кулаками в снег. Буксуя, попытался вы-
прямиться. Меня качнуло. К счастью, подбежала Рита.
Мы снова ехали в лифте. Одежда моя была в
грязи. Лыжная шапка отсутствовала. Ссадина на щеке
кровоточила.
Рита обнимала меня за талию. Я попытался ото-
двинуться. Ведь теперь я ее компрометировал по-
настоящему. Но Рита прижалась ко мне и шепотом
выговорила:
— До чего ты красив, злодей!
Лифт, тихо звякнув, остановился на последнем
этаже. Мы оказались в том же гостиничном номере.
Брат целовался с Галиной Павловной. Софа тянула
его за рубашку, повторяя:
— Дурачок, она тебе в матери годится...
Увидев меня, брат поднял страшный крик. Даже
хотел бежать куда-то, но передумал и остался. Меня
окружили женщины.
Происходило что-то странное. Когда я был нор-
мальным человеком, мной пренебрегали. Теперь, ког-
да я стал почти инвалидом, женщины окружили
меня вниманием. Они буквально сражались за право
лечить мой глаз.
Рита обтирала влажной тряпочкой мое лицо. Га-
лина Павловна развязывала шнурки на ботинках. Софа
зашла дальше всех — она расстегивала мне брюки.
Брат пытался что-то говорить, давать советы, но
его одергивали. Если он вносил какое-то предложе-
ние, женщины реагировали бурно:
— Замолчи! Пей свою дурацкую водку! Ешь свои
паршивые консервы! Обойдемся без тебя!
Дождавшись паузы, я все-таки рассказал о са-
моубийстве нашей машинистки. На этот раз меня
выслушали с огромным интересом. А Галина Пав-
ловна чуть не расплакалась:
— Обратите внимание! У Сережи — единствен-
ный глаз! Но этим единственным глазом он видит
значительно больше, чем иные люди — двумя...
После этого Рита сказала:
— Я не поеду в аэропорт. Мы едем в травматологический пункт. А
директора картины встретит Боря.
— Я его не знаю, — сказал мой брат.
— Ничего. Дашь объявление по радио.
— Но я же пьяный.
— А он, думаешь, приедет трезвый?..
Мы с Ритой отправились в травматологический пункт на улицу Гоголя,
девять. В приемной ожидали люди с разбитыми физиономиями. Некоторые стонали.
Рита, не дожидаясь очереди, прошла к врачу. Ее роскошная дубленка и
здесь произвела необходимое впечатление. Я слышал, как она громко
поинтересовалась:
— Если моему хахалю рожу набили, куда обратиться?
И тотчас же помахала мне рукой:
— Заходи!
Я просидел у врача минут двадцать. Врач сказал, что я легко отделался.
Сотрясения мозга не было, зрачок остался цел. А синяк через неделю пройдет.
Затем врач спросил:
— Чем это вас саданули — кирпичиной?
— Ботинком, — говорю.
Врач уточнил:
— Наверное, скороходовским ботинком?
И добавил:
— Когда же мы научимся выпускать изящную советскую обувь?!..
Короче, все было не так уж страшно. Единственной потерей, таким образом,
можно было считать лыжную шапочку.
Домой я приехал около часа ночи. Лена сухо выговорила:
— Поздравляю.
Я рассказал ей, что произошло. В ответ прозвучало:
— Вечно с тобой происходят фантастические истории...
Рано утром позвонил мой брат. Настроение у меня было гнусное. В редакцию
ехать не хотелось. Денег не было. Будущее тонуло во мраке.
К тому же в моем лице появилось нечто геральдическое. Левая его сторона
потемнела. Синяк переливался всеми цветами радуги. О том, чтобы выйти на
улицу, страшно было подумать.
Но брат сказал;
— У меня к тебе важное дело. Надо провернуть одну финансовую махинацию.
Я покупаю в кредит цветной телевизор. Продаю его за наличные деньги одному
типу. Теряю на этом рублей пятьдесят. А получаю более трехсот с рассрочкой
на год. Уяснил?
— Не совсем.
— Все очень просто. Эти триста рублей я получаю как бы в долг.
Расплачиваюсь с мелкими кредиторами. Выбираюсь из финансового тупика.
Обретаю второе дыхание. А долг за телевизор буду регулярно и спокойно
погашать в течение года. Ясно? Рассуждая философски, один большой долг
лучше, чем сотня мелких. Брать на год солиднее, чем выпрашивать до
послезавтра. И наконец, красивее быть в долгу перед государством, чем
одалживать у знакомых.
— Убедил, — говорю, — только при чем здесь я?
— Ты поедешь со мной.
— Еще чего не хватало!
— Ты мне нужен. У тебя более практический ум. Ты проследишь, чтобы я не
растратил деньги.
— Но у меня разбита физиономия.
— Подумаешь! Кого это волнует?! Я привезу тебе солнечные очки.
— Сейчас февраль.
— Неважно. Ты мог прилететь из Абиссинии... Кстати, люди не знают,
почему у тебя разбита физиономия. А вдруг ты отстаивал женскую честь?
— Примерно так оно и было.
— Тем более...
Я собрался уходить. Жене сказал, что еду в поликлинику. Лена говорит:
— Вот тебе рубль, купи бутылку подсолнечного масла.
Мы встретились с братом на Конюшенной площади. Он был в потертой
котиковой шапке. Достал из кармана солнечные очки. Я говорю:
— Очки не спасут. Дай лучше шапку.
— А шапка спасет?
— В шапке хоть уши не мерзнут.
— Это верно. Мы будем носить ее по очереди.
Мы подошли к троллейбусной остановке. Брат сказал:
— Берем такси. Если мы поедем троллейбусом, это будет искусственно. У
нас, можно сказать, полные карманы денег. У тебя есть рубль?
— Есть. Но я должен купить бутылку подсолнечного масла.
— Я же тебе говорю, деньги будут. Хочешь, я куплю тебе ведро
подсолнечного масла?
— Ведро — это слишком. Но рубль, если можно,
верни.
— Считай, что этот паршивый рубль у тебя в
кармане...
Брат остановил машину. Мы поехали в Гостиный
Двор. Зашли в отдел радиотоваров. Боря исчез за
прилавком с каким-то Мишаней. Уходя, протянул
мне шапку:
— Твоя очередь. Надень.
Я ждал его минут двадцать, разглядывая прием-
ники и телевизоры. Шапку я держал в руке. Казалось,
всех интересует мой глаз. Если возникала миловидная
женщина, я разворачивался правой стороной.
На секунду появился мой брат, возбужденный и
радостный. Сказал мне:
— Все идет нормально. Я уже подписал кредит-
ные документы. Только что явился покупатель. Сей-
час ему выдадут телевизор. Жди...
Я стал ждать. Из отдела радиотоваров перебрался
в детскую секцию. Узнал в продавце своего бывшего
одноклассника Леву Гиршовича. Лева стал разгля-
дывать мой глаз.
— Чем это тебя? — спрашивает.
Всех, подумал я, интересует — чем? Хоть бы
один поинтересовался — за что?
— Ботинком, — говорю.
— Ты что, валялся на панели?
— Почему бы и нет?..
Лева рассказал мне дикую историю. На фабрике
детских игрушек обнаружили крупное государствен-
ное хищение. Стали пропадать заводные медведи,
танки, шагающие экскаваторы. Причем в огромных
количествах. Милиция год занималась этим делом,
но безуспешно.
Совсем недавно преступление было раскрыто. Двое чернорабочих этой
фабрики прорыли небольшой
тоннель. Он вел с территории предприятия на улицу
Котовского. Работяги брали игрушки, заводили, ставили на землю. А дальше --
медведи, танки, экскаваторы — шли сами. Нескончаемым потоком уходили с
фабрики...
Тут я увидел через стекло моего брата. Пошел к нему.
Боря явно изменился. В его манерах появилось что-то аристократическое.
Какая-то пресыщенность и ленивое барство.
Вялым, капризным голосом он произнес:
— Куда же ты девался?
Я подумал — вот как меняют нас деньги. Даже если они, в принципе, чужие.
Мы вышли на улицу. Брат хлопнул себя по карману:
— Идем обедать!
— Ты же сказал, что надо раздать долги.
— Да, я сказал, что надо раздать долги. Но я же не сказал, что мы должны
голодать. У нас есть триста двадцать рублей шестьдесят четыре копейки. Если
мы не пообедаем, это будет искусственно. А пить не обязательно. Пить мы не
будем.
Затем он прибавил:
— Ты согрелся? Дай сюда мою шапку.
По дороге брат начал мечтать:
— Мы закажем что-нибудь хрустящее. Ты заметил, как я люблю все
хрустящее?
— Да, — говорю,-- например, "Столичную" водку.
Боря одернул меня:
— Не будь циником. Водка — это святое.
С печальной укоризной он добавил:
— К таким вещам надо относиться более или менее серьезно...
Мы перешли через дорогу и оказались в шашлычной. Я хотел пойти в молочное
кафе, но брат сказал:
— Шашлычная — это единственное место, где разбитая физиономия является
нормой...
Посетителей в шашлычной было немного. На вешалке темнели зимние пальто.
По залу сновали миловидные девушки в кружевных фартуках. Музыкальный автомат
наигрывал "Голубку".
У входа над стойкой мерцали ряды бутылок. Дальше, на маленьком
возвышении, были расставлены столы.
Брат мой тотчас же заинтересовался спиртными напитками.
Я хотел остановить его:
— Вспомни, что ты говорил.
— А что я говорил? Я говорил — не пить. В смысле — не запивать. Не
обязательно пить стаканами. Мы же интеллигентные люди. Выпьем по рюмке для
настроения. Если мы совсем не выпьем, это будет искусственно.
И брат заказал поллитра армянского коньяка.
Я говорю:
— Дай мне рубль. Я куплю бутылку подсолнечного масла.
Он рассердился:
— Какой ты мелочный? У меня нет рубля, одни
десятки. Вот разменяю деньги и куплю тебе цистерну
подсолнечного масла...
Раздеваясь, брат протянул мне шапку:
— Твоя очередь, держи.
Мы сели в угол. Я развернулся к залу правой
стороной.
Дальше все происходило стремительно. Из шаш-
лычной мы поехали в "Асторию". Оттуда — к зна-
комым из балета на льду. От знакомых — в бар
Союза журналистов.
И всюду брат мой повторял:
— Если мы сейчас остановимся, это будет ис-
кусственно. Мы пили, когда не было денег. Глупо
не пить теперь, когда они есть...
Заходя в очередной ресторан, Боря протягивал
мне свою шапку. Когда мы оказывались на улице.
я ему эту шапку с благодарностью возвращал.
Потом он зашел в театральный магазин на Рылеева.
Купил довольно уродливую маску Буратино. В этой
маске я просидел целый час за стойкой бара "Юность".
К этому времени глаз мой стал фиолетовым.
К вечеру у брата появилась навязчивая идея. Он
захотел подраться. Точнее, разыскать моих вчераш-
них обидчиков. Боре казалось, что он может узнать
их в толпе.
— Ты же. — говорю, — их не видел.
— А для чего, по-твоему, существует интуиция?..
Он стал приставать к незнакомым людям. К сча-
стью, все его боялись. Пока он не задел какого-то
богатыря возле магазина "Галантерея".
Тот не испугался. Говорит:
— Первый раз вижу еврея-алкоголика!
Братец мой невероятно оживился. Как будто всю
жизнь мечтал, чтобы оскорбили его национальное достоинство. При том, что он
как раз евреем не был. Это я был до некоторой степени евреем. Так уж
получилось. Запутанная семейная история. Лень рассказывать...
Кстати, Борина жена, в девичестве — Файнциммер, любила повторять: "Боря
выпил столько моей крови, что теперь и он наполовину еврей!".
Раньше я не замечал в Боре кавказского патриотизма. Теперь он даже
заговорил с грузинским акцентом:
— Я — еврей? Значит, я, по-твоему — еврей?! Обижаешь, дорогой!..
Короче, они направились в подворотню. Я сказал:
— Перестань. Оставь человека в покое. Пошли отсюда.
Но брат уже сворачивал за угол, крикнув:
— Не уходи. Если появится милиция, свистни...
Я не знаю, что творилось в подворотне. Я только видел, как шарахались
проходившие мимо люди.
Брат появился через несколько секунд. Нижняя губа его была разбита. В
руке он держал совершенно новую котиковую шапку. Мы быстро зашагали к
Владимирской площади.
Боря отдышался и говорит:
— Я ему дал по физиономии. И он мне дал по физиономии. У него свалилась
шапка. И у меня свалилась шапка. Я смотрю — его шапка новее. Нагибаюсь,
беру его шапку. А он, естественно — мою. Я его изматерил. И он меня. На том
и разошлись. А эту шапку я дарю тебе. Бери.
Я сказал:
— Купи уж лучше бутылку подсолнечного масла.
— Разумеется, — ответил брат, — только сначала выпьем. Мне это
необходимо в порядке дезинфекции.
И он для убедительности выпятил разбитую губу...
Дома я оказался глубокой ночью. Лена даже не спросила, где я был. Она
спросила:
— Где подсолнечное масло?
Я произнес что-то невнятное.
В ответ прозвучало:
— Вечно друзья пьют за твой счет!
— Зато, — говорю, — у меня есть новая котиковая шапка.
Что я мог еще сказать?
Из ванной я слышал, как она повторяет:
— Боже мой, чем все это кончится? Чем это кончится?..
ШОФЕРСКИЕ ПЕРЧАТКИ
С Юрой Шлиппенбахом мы познакомились на конференции в Таврическом дворце.
Вернее, на совещании редакторов многотиражных газет. Я представлял газету
"Турбостроитель". Шлиппенбах -ленфильмовскую многотиражку под названием
"Кадр".
Докладывал второй секретарь обкома партии Болотников. В конце он сказал:
— У нас есть образцовые газеты, например, "Знамя прогресса". Есть
посредственные, типа "Адмиралтейца". Есть плохие, вроде "Турбостроителя". И
наконец, есть уникальная газета "Кадр". Это нечто фантастическое по
бездарности и скуке.
Я слегка пригнулся. Шлиппенбах, наоборот, горделиво выпрямился. Видимо,
почувствовал себя гонимым диссидентом. Затем довольно громко крикнул:
— Ленин говорил, что критика должна быть обоснованной!
— Твоя газета, Юра, ниже всякой критики, — ответил секретарь...
В перерыве Шлиппенбах остановил меня и спрашивает:
— Извините, какой у вас рост?..
Я не удивился. Я к этому привык. Я знал, что далее последует такой
абсурдный разговор:
"-- Какой у тебя рост? — Сто девяносто четыре. — Жаль, что ты в
баскетбол не играешь. — Почему не играю? Играю. — Я так и подумал..."
— Какой у вас рост? — спросил Шлиппенбах.
— Метр девяносто четыре. А что?
— Дело в том, что я снимаю любительскую кинокартину. Хочу предложить вам
главную роль.
— У меня нет актерских способностей.
— Это неважно. Зато фактура подходящая.
— Что значит — фактура?
— Внешний облик.
Мы договорились встретиться на следующее утро.
Шлиппенбаха я и раньше знал по газетному сектору. Просто мы не были лично
знакомы. Это был нервный худой человек с грязноватыми длинными волосами. Он
говорил, что его шведские предки упоминаются в исторических документах.
Кроме того, Шлиппенбах носил в хозяйственной сумке однотомник Пушкина.
"Полтава" была заложена конфетной оберткой.
— Читайте, — нервно говорил Шлиппенбах.
И, не дожидаясь реакции, лающим голосом выкрикивал:
Пальбой отбитые дружины,
Мешаясь, катятся во прах.
Уходит Розен сквозь теснины,
Сдается пылкий Шлиппенбах...
В газетном секторе его побаивались. Шлиппенбах вел себя чрезвычайно
дерзко. Может быть, сказывалась пылкость, доставшаяся ему в наследство от
шведского генерала. А вот уступать и сдаваться Шлиппенбах не любил.
Помню, умер старый журналист Матюшин. Кто-то взялся собирать деньги на
похороны. Обратились к Шлиппенбаху. Тот воскликнул:
--Я и за живого Матюшина рубля не дал бы. А за мертвого и пятака не дам.
Пускай КГБ хоронит своих осведомителей...
При этом Шлиппенбах без конца занимал деньги у сослуживцев и возвращал их
неохотно. Список кредиторов растянулся в его журналистском блокноте на два
листа. Когда ему напоминали о долге, Шлиппенбах угрожающе восклицал:
— Будешь надоедать — вычеркну тебя из списка!..
Вечером после совещания он раза два звонил мне. Так, без конкретного
повода. Вялый тон его говорил о нашей крепнущей близости. Ведь другу можно
позвонить и без особой нужды.
— Тоска, — жаловался Шлиппенбах, — и выпить нечего. Лежу тут на диване
в одиночестве, с женой...
Кончая разговор, он мне напомнил:
— Завтра асе обсудим.
Утро мы провели в газетном секторе. Я вычитывал сверку, Шлиппенбах
готовил очередной номер. То и дело он нервно выкрикивал:
— Куда девались ножницы?! Кто взял мою линейку?! Как пишется
"Южно-Африканская республика" — вместе или через дефис?!..
Затем мы пошли обедать.
В шестидесятые годы буфет Дома прессы относился к распределителям
начального звена. В нем продавались говяжьи сосиски, консервы, икра,
мармелад, языки, дефицитная рыба. Теоретически, буфет обслуживал сотрудников
Дома прессы. В том числе — журналистов из многотиражек. Практически же там
могли оказаться и люди с улицы. Например, внештатные авторы. То есть,
постепенно распредели-
тель становился все менее закрытым. А значит, де-
фицитных продуктов там оставалось все меньше. На-
конец, из былого великолепия уцелело лишь жигу-
левское пиво.
Буфет занимал всю северную часть шестого эта-
жа. Окна выходили на Фонтанку. В трех залах могло
одновременно разместиться больше ста человек.
Шлиппенбах затащил меня в нишу. Столик был
рассчитан на двоих. Разговор нам, видно, предстоял
сугубо конфиденциальный.
Мы заказали пиво и бутерброды. Шлиппенбах,
слегка понизив голос, начал:
— Я обратилс
...Закладка в соц.сетях
