Жанр: Драма
Чемодан
...корителя тундры. Я думал о нищете и
богатстве. О жалкой и ранимой человеческой душе...
Когда-то я служил в охране. Среди заключенных попадались видные
номенклатурные работники. Первые дни они сохраняли руководящие манеры. Потом
органически растворялись в лагерной массе.
Когда-то я смотрел документальный фильм о Париже. События происходили в
оккупированной Франции. По улицам шли толпы беженцев. Я убедился, что
порабощенные страны выглядят одинаково. Все разоренные народы — близнецы...
Вмиг облетает с человека шелуха покоя и богатства. Тотчас обпачкается его
израненная, сиротливая душа...
Прошло недели три. Раздался телефонный звонок. Черкасова вернулась из
Парижа. Сказала, что заедет.
Мы купили халвы и печенья.
Она выглядела помолодевшей и немного таинственной. Французские
знаменитости оказались гораздо благороднее наших. Приняли ее хорошо.
Мама спросила:
— Как одеты в Париже?
Нина Черкасова ответила:
— Так, как считают нужным.
Затем она рассказывала про Сартра и его немыслимые выходки. Про репетиции
в театре "Соле". Про семейные неурядицы Ива Монтана.
Она вручила нам подарки. Маме — изящную театральную сумочку. Лене --
косметический набор. Мне досталась старая вельветовая куртка.
Откровенно говоря, я был немного растерян. Куртка явно требовала чистки и
ремонта. Локти блестели. Пуговиц не хватало. У ворота и на рукаве я заметил
следы масляной краски.
Я даже подумал — лучше бы привезла авторучку. Но вслух произнес:
— Спасибо. Зря беспокоились.
Не мог же я крикнуть — "Где вам удалось приобрести такое старье?!"
А куртка, действительно, была старая. Такие куртки, если верить советским
плакатам, носят американские безработные.
Черкасова как-то странно поглядела на меня и говорит:
— Это куртка Фернана Леже. Он был приблизительно твоей комплекции.
Я с удивлением переспросил:
— Леже? Тот самый?
— Когда-то мы были с ним очень дружны. Потом я дружила с его вдовой.
Рассказала ей о твоем существовании. Надя полезла в шкаф. Достала эту куртку
и протянула мне. Она говорит, что Фернан завещал ей быть другом всякого
сброда...
Я надел куртку. Она была мне впору. Ее можно было носить поверх теплого
свитера. Это было что-то вроде короткого осеннего пальто.
Нина Черкасова просидела у нас до одиннадцати. Затем она вызвала такси.
Я долго разглядывал пятна масляной краски. Теперь я жалел, что их мало.
Только два — на рукаве и у ворота.
Я стал вспоминать, что мне известно про Фернана Леже?
Это был высокий, сильный человек, нормандец, из крестьян. В пятнадцатом
году отправился на фронт. Там ему случалось резать хлеб штыком, испачканным
в крови. Фронтовые рисунки Леже проникнуты ужасом.
В дальнейшем он, подобно Маяковскому, боролся с искусством. Но Маяковский
застрелился, а Леже выстоял и победил.
Он мечтал рисовать на стенах зданий и вагонов. Через полвека его мечту
осуществила нью-йоркская шпана.
Ему казалось, что линия важнее цвета. Что искусство, от Шекспира до Эдит
Пиаф, живет контрастами.
Его любимые слова:
"Ренуар изображал то, что видел. Я изображаю то, что понял..."
Умер Леже коммунистом, раз и навсегда поверив величайшему,
беспрецедентному шарлатанству. Не исключено, что, как многие художники, он
был глуп.
Я носил куртку лет восемь. Надевал ее в особо торжественных случаях. Хотя
вельвет за эти годы истерся так, что следы масляной краски пропали.
О том, что куртка принадлежала Фернану Леже, знали немногие. Мало кому я
об этом рассказывал. Мне было приятно хранить эту жалкую тайну.
Шло время. Мы оказались в Америке. Нина Черкасова умерла, завещав маме
полторы тысячи рублей. В Союзе это большие деньги.
Получить их в Нью-Йорке оказалось довольно трудно. Это потребовало бы
невероятных хлопот и усилий.
Мы решили поступить иначе. Оформили доверенность на имя моего старшего
брата. Но и это оказалось делом хлопотным и нелегким. Месяца два я возился с
бумагами. Одну из них собственноручно подписал мистер Шульц.
В августе брат сообщил мне, что деньги получены. Выражений благодарности
не последовало. Может быть, деньги того и не стоят.
Врат иногда звонит мне рано утром. То есть по ленинградскому времени --
глубокой ночью. Голос у него в таких случаях бывает подозрительно хриплый.
Кроме того, доносятся женские восклицания:
— Спроси насчет косметики!..
Или:
— Объясни ему, дураку, что лучше всего идут синтетические шубы под
норку...
Вместо этого братец мой спрашивает:
— Ну как дела в Америке? Говорят, там водка продается круглосуточно?
— Сомневаюсь. Но бары, естественно, открыты.
— А пиво?
— Пива в ночных магазинах сколько угодно.
Следует уважительная пауза. И затем:
— Молодцы капиталисты, дело знают!..
Я спрашиваю:
— Как ты?
— На букву ха, — отвечает, — в смысле — хорошо...
Впрочем, мы отвлеклись. У Андрея Черкасова тоже все хорошо. Зимой он
станет доктором физических наук. Или физико-математических... Какая розница?
ПОПЛИНОВАЯ РУБАШКА
Моя жена говорит:
— Это безумие — жить с мужчиной, который не уходит только потому, что
ленится...
Моя жена всегда преувеличивает. Хотя я, действительно, стараюсь избегать
ненужных забот. Ем что угодно. Стригусь, когда теряю человеческий облик.
Зато — уж сразу под машинку. Чтобы потом еще три месяца не стричься.
Попросту говоря, я неохотно выхожу из дома. Хочу, чтобы меня оставили в
покое...
В детстве у меня была няня, Луиза Генриховна. Она все делала
невнимательно, потому что боялась ареста. Однажды Луиза Генриховна надевала
мне короткие штаны. И засунула мои ноги в одну штанину. В результате я
проходил таким образом целый день.
Мне было четыре года, и я хорошо помню этот случай. Я знал, что меня
одели неправильно. Но я молчал. Я не хотел переодеваться. Да и сейчас не
хочу.
Я помню множество таких историй. С детства я готов терпеть все, что
угодно, лишь бы избежать ненужных хлопот...
Когда-то я довольно много пил. И, соответственно, болтался где попало.
Из-за этого многие думали, что я общительный. Хотя стоило мне протрезветь --
и общительности как не бывало.
При этом я не могу жить один. Я не помню, где лежат счета за
электричество. Не умею гладить и стирать. А главное — мало зарабатываю.
Я предпочитаю быть один, но рядом с кем-то...
Моя жена всегда преувеличивает:
— Я знаю, почему ты все еще живешь со мной. Сказать?
— Ну, почему?
— Да просто тебе лень купить раскладушку!..
В ответ я мог бы сказать:
— А ты? Почему же ты не купила раскладушку? Почему не бросила меня в
самые трудные годы? Ты — умеющая штопать, стирать, выносить малознакомых
людей, а главное — зарабатывать деньги!..
Познакомились мы двадцать лет назад. Я даже помню, что это было
воскресенье. Восемнадцатое февраля. День выборов.
По домам ходили агитаторы. Уговаривали жильцов проголосовать как можно
раньше. Я не спешил. Я раза три вообще не голосовал. Причем не из
диссидентских соображений. Скорее — из ненависти к бессмысленным действиям.
И вот раздается звонок. На пороге — молодая женщина в осенней куртке.
По виду — школьная учительница, то есть немного — старая дева. Правда, без
очков, зато с коленкоровой тетрадью в руке.
Она заглянула в тетрадь и назвала мою фамилию. Я сказал:
— Заходите. Погрейтесь. Выпейте чаю...
Меня угнетали торчащие из-под халата ноги. У нас в роду это самая
маловыразительная часть тела. Да и халат был в пятнах.
— Елена Борисовна, — представилась девушка, — ваш агитатор... Вы еще
не голосовали...
Это был не вопрос, а сдержанный упрек. Я повторил:
— Хотите чаю?
Добавив из соображений приличия:
— Там мама...
Мать лежала с головной болью. Что не помешало ей довольно громко
крикнуть;
— Попробуйте только съесть мою халву!
Я сказал:
— Проголосовать мы еще успеем.
И тут Елена Борисовна произнесла совершенно неожиданную речь:
— Я знаю, что эти выборы — сплошная профанация. Но что же я могу
сделать? Я должна привести вас на избирательный участок. Иначе меня не
отпустят домой.
— Ясно, — говорю, — только будьте поосторожнее. Вас за такие разговоры
не похвалят.
— Вам можно доверять. Я это сразу поняла. Как только увидела портрет
Солженицына.
— Это Достоевский. Но и Солженицына я уважаю...
Затем мы скромно позавтракали. Мать все-таки отрезала нам кусок халвы.
Разговор, естественно, зашел о литературе. Если Лена называла имя
Гладилина, я переспрашивал:
— Толя Гладилин?
Если речь заходила о Шукшине, я уточнял:
— Вася Шукшин?
Когда же заговорили про Ахмадулину, я негромко воскликнул:
— Беллочка!..
Затем мы вышли на улицу. Дома были украшены флагами. На снегу валялись
конфетные обертки. Дворник Гриша щеголял в ратиновом пальто.
Голосовать я не хотел. И не потому, что ленился. А потому, что мне
нравилась Елена Борисовна. Стоит нам всем проголосовать, как ее отпустят
домой...
Мы пошли в кино на "Иванове детство". Фильм был достаточно хорошим, чтобы
я мог отнестись к нему снисходительно.
В ту пору я горячо хвалил одни лишь детективы. За то, что они дают мне
возможность расслабиться.
А вот картины Тарковского я похваливал снисходительно. При этом намекая,
что Тарковский лет шесть ждет от меня сценария.
Из кино мы направились в Дом литераторов. Я был уверен, что встречу
какую-нибудь знаменитость. Можяо было рассчитывать на дружеское приветствие
Горышина. На пьяные объятия Вольфа. На беглый разговор с Ефимовым или
Конецким. Ведь я был так называемым молодым писателем. И даже Гранин знал
меня в лицо.
Когда-то в Ленинграде было много знаменитостей. Например, Чуковский,
Олейников, Зощенко, Хармс, и так далее. После войны их стало гораздо меньше.
Одних за что-то расстреляли, другие переехали в Москву...
Мы поднялись в ресторан. Заказали вино. бутерброды, пирожные. Я
собирался заказать омлет, но передумал. Старший брат всегда говорил мне: "Ты
не умеешь есть цветную пищу".
Деньги я пересчитал, не вынимая руку из кармана.
В зале было пусто. Только у дверей сидел орденоносец Решетов, читая
книгу. По тому, как он увлекся, было видно, что это его собственный роман. Я
мог бы поспорить, что роман называется — "Иду к вам, люди!".
Мы выпили. Я рассказал три случая из жизни Евтушенко, которые произошли
буквально на моих глазах.
А знаменитости все не появлялись. Хотя посетителей становилось все
больше. К окну направился, скрипя протезом, беллетрист Горянский. У стойки
бара расположились поэты Чикин и Штейнберг. Чикин говорил:
— Лучше всего, Боря, тебе удаются философские отступления.
— А тебе, Дима, внутренние монологи, — реагировал Штейнберг...
К знаменитостям Чикин и Штейнберг не принадлежали. Горянский был
известен тем, что задушил охранника в немецком концентрационном лагере.
Мимо прошел довольно известный критик Халупович. Он долго разглядывал
меня, потом сказал:
— Извините, я принял вас за Леву Мелиндера...
Мы заказали двести граммов коньяка. Денег оставалось мало, а
знаменитостей все не было.
Видно, Елена Борисовна так и не узнает, что я многообещающий литератор.
И тут в ресторан заглянул писатель Данчковский. С известными оговорками
его можно было назвать знаменитостью.
Когда-то в Ленинград приехали двое братьев из Шклова. Звали братьев --
Савелий и Леонид Данчиковские. Они начали пробовать себя в литературе.
Сочиняли песенки, куплеты, интермедии. Сначала писали вдвоем. Потом --
каждый в отдельности.
Через год их пути разошлись еще более кардинально.
Младший брат решил укоротить свою фамилию. Теперь он подписывался --
Данч. Но при этом оставался евреем.
Старший поступил иначе. Он тоже укоротил свою фамилию, выбросив
единственную букву — "И". Теперь он подписывался — Данчковский. Зато из
еврея стал обрусевшим поляком.
Постепенно между братьями возникла национальная рознь. Они то и дело
ссорились на расовой почве.
— Оборотень, — кричал Леонид, — золоторотец, пьяный гой!
— Заткнись, жидовская морда! — отвечал Савелий.
Вскоре началась борьба с космополитами. Леонида арестовали. Савелий к
этому времени закончил институт марксизма-ленинизма.
Он начал печататься в толстых журналах. У него вышла первая книга. О нем
заговорили критики.
Постепенно он стал "ленинианцем". То есть создателем бесконечной и
неудержимой Ленинианы.
Сначала он написал книгу "Володино детство". Затем — небольшую повесть
"Мальчик из Симбирска". После этого выпустил двухтомник "Юность огневая". И
наконец, трилогию — "Вставай, проклятьем заклейменный!".
Исчерпав биографию Ленина, Данчковский взялся за смежные темы. Он написал
книгу "Ленин и дети". Затем — "Ленин и музыка", "Ленин и живопись", а также
"Ленин и сельское хозяйство". Все эти книги были переведены на многие языки.
Данчковский разбогател. Был награжден орденом "Знак почета". К этому
времени его брата посмертно реабилитировали.
Данчковский хорошо меня знал, поскольку больше года руководил нашим
литературным объединением.
И вот он появился в ресторане.
Я, понизив голос, шепнул Елене Борисовне:
— Обратите внимание — Данчковский, собственной персоной... Бешеный
успех... Идет на Ленинскую премию...
Данчковский направился в угол, подальше от музыкального автомата. Проходя
мимо нас, он замедлил шаги.
Я фамильярно приподнял бокал. Данчковский. не здороваясь, отчетливо
выговорил:
— Читал я твою юмореску в "Авроре". По-моему. говно...
Мы просидели в ресторане часов до одиннадцати. Избирательный участок
давно закрылся. Потом закрылся ресторан. Мать лежала с головной болью. А мы
еще гуляли по набережной Фонтанки.
Елена Борисовна удивляла меня своей покорностью. Вернее, даже не
покорностью, а равнодушием к фактической стороне жизни. Как будто все
происходящее мелькало на экране.
Она забыла про избирательный участок. Пренебрегла своими обязанностями.
Как выяснилось, она даже не проголосовала.
И все это ради чего? Ради неясных отношений с человеком, который пишет
малоудачные юморески.
Я, конечно, тоже не проголосовал. Я тоже пренебрег своими гражданскими
обязанностями. Но я вообще особый человек. Так неужели мы похожи?
За плечами у нас двадцать лет брака. Двадцать лет взаимной
обособленности и равнодушия к жизни.
При этом у меня есть стимул, цель, иллюзия, надежда. А у нее? У нее есть
только дочь и равнодушие.
Я не помню, чтобы Лена возражала или спорила. Вряд ли она хоть раз
произнесла уверенное, звонкое — "да", или тяжеловесное, суровое — "нет".
Ее жизнь проходила как будто на экране телевизора. Менялись кадры, лица,
голоса, добро и зло спешили в одной упряжке. А моя любимая, поглядывая в
сторону экрана, занималась более важными делами...
Решив, что мать уснула, я пошел домой. Я даже не сказал Елене Борисовне:
"Пойдемте ко мне". Я даже не взял ее за руку.
Просто мы оказались дома. Это было двадцать лет назад.
За эти годы влюблялись, женились и разводились наши друзья. Они писали
на эту тему стихи и романы. Переезжали из одной республики в другую. Меняли
род занятий, убеждения, привычки. Становились диссидентами и алкоголиками.
Покушались на чужую или собственную жизнь.
Кругом возникали и с грохотом рушились прекрасные, таинственные миры.
Как туго натянутые струны, лопались человеческие отношения. Наши друзья
заново рождались и умирали в поисках счастья.
А мы? Всем соблазнам и ужасам жизни мы противопоставили наш единственный
дар — равнодушие. Спрашивается, что может быть долговечнее замка,
выстроенного на песке?.. Что в семейной жизни
прочнее и надежнее обоюдной бесхарактерности?..
Что можно представить себе благополучнее двух
враждующих государств, неспособных к обороне?..
Я работал в многотиражной газете. Получал около
ста рублей. Плюс какие-то малосущественные над-
бавки. Так, мне припоминаются ежемесячные четыре
рубля "за освоение более совершенных методов хо-
зяйствования".
Подобно большинству журналистов, я мечтал на-
писать роман. И, не в пример большинству журнали-
стов, действительно занимался литературой. Но мои
рукописи были отклонены самыми прогрессивными
журналами.
Сейчас я могу этому только радоваться. Благодаря
цензуре, мое ученичество затянулось на семнадцать
лет. Рассказы, которые я хотел напечатать в те годы,
представляются мне сейчас абсолютно беспомощны-
ми. Достаточно того, что один рассказ назывался
"Судьба Фаины".
Лена не читала моих рассказов. Да и я не пред-
лагал. А она не хотела проявлять инициативу.
Три вещи может сделать женщина для русского
писателя. Она может кормить его. Она может иск-
ренне поверить в его гениальность. И наконец, жен-
щина может оставить его в покое. Кстати, третье не
исключает второго и первого.
Лена не интересовалась моими рассказами. Не
уверен даже, что она хорошо себе представляла, где
я работаю. Знала только, что пишу.
Я знал о ней примерно столько же.
Сначала моя жена работала в парикмахерской.
После истории с выборами ее уволили. Она стала
корректором. Затем, совершенно неожиданно для ме-
ня, окончила полиграфический институт. Поступила^
если не ошибаюсь, в какое-то спортивное издатель-
ство. Зарабатывала вдвое больше меня.
Трудно понять, что нас связывало. Разговаривали
мы чаще всего по делу. Друзья были у каждого свои.
И даже книги мы читали разные.
Моя жена всегда раскрывала ту книгу, что лежала
ближе. И начинала читать с любого места.
Сначало меня это злило. Затем я убедился, что книги ей всегда попадаются
хорошие. Не то, что мне. Уж если я раскрою случайную книгу, то это
непременно будет "Поднятая целина"...
Что же нас связывало? И как вообще рождается человеческая близость? Все
это не так просто.
У меня, например, есть двоюродные братья. Все трое — пьяницы и хулиганы.
Одного я люблю, к другому равнодушен, а с третьим просто незнаком...
Так мы и жили — рядом, но каждый в отдельности. Подарками обменивались в
редчайших случаях. Иногда я говорил:
— Надо бы для смеха подарить тебе цветы.
Лена отвечала;
— У меня все есть...
Да и я не ждал подарков. Меня это устраивало.
А то я знал одну семью. Муж работал с утра до ночи. Жена смотрела
телевизор и ходила по магазинам. Говоря при этом:
"Купила Марику на день рожденья тюлевые занавески — обалдеть!.."
Так мы прожили года четыре. Потом родилась дочка — Катя. В этом была
неожиданная серьезность и ощущение чуда. Нас было двое, и вдруг появился еще
один человек — капризный, шумный, требующий заботы.
Дочку мы почти не воспитывали, только любили. Тем более что она довольно
много хворала, начиная с пятимесячного возраста.
В общем, после рождения дочери стало ясно, что мы женаты. Катя заменила
нам брачное свидетельство.
Помню, зашел я с коляской в редакцию журнала "Аврора". Мне причитался там
небольшой гонорар. Чиновница раскрыла ведомость:
— Распишитесь.
И добавила:
— Шестнадцать рублей мы вычли за бездетность.
— Но у меня, — говорю, — есть дочка.
— Надо представить соответствующий документ.
— Пожалуйста.
Я вынул из коляски розовый пакет. Осторожно положил его на стол главного
бухгалтера. Сохранил, таким образом, шестнадцать рублей...
Отношения мои с женой не изменились. Вернее, почти не изменились. Теперь
нашему личному равнодушию противостояла общая забота. Например, мы вместе
купали дочку...
Однажды Лена поехала на службу. Я задержался
дома. Стал, как всегда, разыскивать необходимые
бумаги. Если не ошибаюсь, копию издательского до-
говора.
Я рылся в шкафах. Выдвигал один за другим ящики
письменного стола. Даже в ночную тумбочку загля-
нул.
Там, под грудой книг, журналов, старых писем, я
нашел альбом. Это был маленький, почти карманный
альбом для фотографий. Листов пятнадцать толстого
картона с рельефным изображением голубя на об-
ложке.
Я раскрыл его. Первые фотографии были желто-
ватые, с трещинами. Некоторые без уголков. На од-
ной — круглолицая малышка гладила собаку. Точнее
говоря, осторожно к ней прикасалась. Лохматая со-
бака прижимала уши. На другой — шестилетняя де-
вочка обнимала самодельную куклу. Вид у обеих был
печальный и растерянный.
Потом я увидел семейную фотографию — мать,
отец и дочка. Отец был в длинном плаще и соломен-
ной шляпе. Из рукавов едва виднелись кончики паль-
цев. У жены его была теплая кофта с высокими
плечами, локоны, газовый шарфик. Девочка резко
повернулась в сторону. Так, что разлетелось ее ко-
роткое осеннее пальто. Что-то привлекло ее внимание
за кадром. Может, какая-нибудь бродячая собака.
Позади, за деревьями, виднелся фасад царскосель-
ского Лицея.
Далее промелькнули родственники с напряжен-
ными искусственными улыбками. Пожилой усатый
железнодорожник в форме, дама около бюста Ленина,
юноша на мотоцикле. Затем появился моряк или,
вернее, курсант. Даже на фотографии было видно,
как тщательно он побрит. Курсанту заглядывала в
лицо девица с букетиком ландышей.
Целый лист занимала глянцевая школьная карто-
чка. Четыре ряда испуганных, напряженных, замер-
ших физиономий. Ни одного веселого детского лица.
В центре — группа учителей. Двое из них с ор-
денами, возможно — бывшие фронтовики. Среди других — классная
руководительница. Ее легко уз-
нать. Старуха обнимает за плечи двух натянуто улы-
бающихся школьниц.
Слева, в третьем ряду — моя жена. Единственная
не смотрит в аппарат.
Я узнавал ее на всех фотографиях. На маленьком снимке, запечатлевшем
группу лыжников. На микроскопическом фото, сделанном возле колхозной
библиотеки. И даже на передержанной карточке, в толпе, среди едва различимых
участников молодежного хора.
Я узнавал хмурую девочку в стоптанных туфлях. Смущенную барышню в дешевом
купальнике под размашистой надписью "Евпатория". Студентку в платке возле
колхозной библиотеки. И везде моя жена казалась самой печальной.
Я перевернул еще несколько страниц. Увидел молодого человека в
шестигранной кепке, старушку, заслонившуюся рукой, неизвестную балерину.
Мне попалась фотография артиста Яковлева. Точнее, открытка с его
изображением. Снизу каллиграфическим почерком было выведено: "Лена! Служение
искусству требует всего человека, без остатка. Рафик Абдуллаев"...
Я раскрыл последнюю страницу. И вдруг у меня перехватило дыхание. Даже не
знаю, чему я так удивился. Но почувствовал, как у меня багровеют щеки.
Я увидел квадратную фотографию, размером чуть больше почтовой марки.
Узкий лоб, запущенная борода, наружность матадора, потерявшего квалификацию.
Это была моя фотография. Если не ошибаюсь — с прошлогоднего
удостоверения. На белом уголке виднелись следы заводской печати.
Минуты три я просидел, не двигаясь. В прихожей тикали часы. За окном
шумел компрессор. Слышалось позвякивание лифта. А я все сидел.
Хотя, если разобраться, что произошло? Да ничего особенного. Жена
поместила в альбом фотографию мужа. Это нормально.
Но я почему-то испытывал болезненное волнение. Мне было трудно
сосредоточиться, чтобы уяснить его причины. Значит, все, что происходит --
серьезно. Если я впервые это чувствую, то сколько же любви потеряно за
долгие годы?..
У меня не хватало сил обдумать происходящее. Я не знал, что любовь может
достигать такой силы и остроты.
Я подумал: "Если у меня сейчас трясутся руки, что же будет потом?"
В общем, я собрался и поехал на работу...
Прошло лет шесть, началась эмиграция. Евреи
заговорили об исторической родине.
Раньше полноценному человеку нужны были дуб-
ленка и кандидатская степень. Теперь к этому доба-
вился израильский вызов.
О нем мечтал любой интеллигент. Даже если не
собирался эмигрировать. Так, на всякий случай.
Сначала уезжали полноценные евреи. За ними
устремились граждане сомнительного происхожде-
ния. Еще через год начали выпускать русских. Среди
них по израильским документам выехал наш знако-
мый, отец Маврикий Рыкунов.
И вот моя жена решила эмигрировать. А я решил
остаться.
Трудно сказать, почему я решил остаться. Видимо,
еще не достиг какой-то роковой черты. Все еще хотел
исчерпать какие-то неопределенные шансы. А может,
бессознательно стремился к репрессиям. Такое слу-
чается. Грош цена российскому интеллигенту, не по-
бывавшему в тюрьме...
Меня поразила ее решимость. Ведь Лена казалась
зависимой и покорной. И вдруг — такое серьезное,
окончательное решение.
У нее появились заграничные бумаги с красными
печатями. К ней приходили суровые, бородатые от-
казники. Оставляли инструкции на папиросной бума-
ге. Недоверчиво поглядывали в мою сторону.
А я до последней минуты не верил. Слишком уж
все это было невероятно. Как путешествие на Марс.
Клянусь, до последней минуты не верил. Знал и
не верил. Так чаще всего и бывает.
И эта проклятая минута наступила. Документы
были оформлены, виза получена. Катя раздала подругам фантики и марки.
Оставалось только купить билеты на самолет.
Мать плакала. Лена была поглощена заботами. Я отодвинулся на задний
план.
Я и раньше не заслонял ее горизонтов. А теперь ей было и вовсе не до
меня.
И вот Лена поехала за билетами. Вернулась с коробкой. Подошла ко мне и
говорит:
— У меня оставались лишние деньги. Это тебе.
В коробке лежала импортная поплиновая рубаха. Если не ошибаюсь,
румынского производства.
— Ну что ж, — говорю, — спасибо. Приличная рубаха, скромная и
доброкачественная. Да здравствует товарищ Чаушеску!..
Только куда я в ней пойду? В самом деле — куда?!
ЗИМНЯЯ ШАПКА
С ноябрьских праздников в Ленинграде установились морозы. Собираясь в
редакцию, я натянул уродливую лыжную шапочку, забытую кем-то и
...Закладка в соц.сетях
