Жанр: Драма
Факультет ненужных вещей
...й подошел к письменному
столу, открыл папку и вынул оттуда тетрадочный лист. - "Может быть, вы
говорите предположительно, по слухам, с чужих слов, и не знаете, что
прежде чем мы примем ваше показание, мы испытаем вас раскаяньем и
исследованьем. Помните, что если дело идет о деньгах, то деньгами все и
может быть искуплено, но вот в этом деле кровь невинного и кровь всех
неродившихся потомков его до скончания веков будет лежать на лжесвидетеле,
ибо не зря о Каине сказано Господом: "Голос кровей брата твоего Авеля
вопиет во мне". (Слышите? "Кровей", а не "крови"! Кровей всего
неродившегося потомства Авелева.) Затем и был создан Адам единственным,
чтоб научить тебя - погубивший единую душу губит весь мир, а спасший
невинного спасает все человечество. Ибо если человек с одного своего
перста снимет тысячу отпечатков, то все они будут одинаковы, а Бог с
одного Адама снял облик всех людей, и так, что хоть они равны, ни один не
похож на другого. Вот поэтому ты и должен считать: весь мир был сотворен
единственно ради того, кто сейчас стоит перед нами и чья жизнь зависит от
твоего слова". Вот такое напутствие. После этого и начинается опрос
свидетелей, и подходят они по одному. А обстановка такая: глубокая ночь
(петух кричал второй раз, значит, все происходило от второго до третьего
часа), горят медные семисвечники, помещение огромное, каменное, пустое,
половина его всегда во тьме. Семьдесят два судьи на полу на подушках, два
полукружья, лицами друг к другу, чтоб каждый смотрел в глаза другого. В
центре три секретаря - один записывает речи подсудимого, два другие -
показания свидетелей. Один - обвинительные, другой - защитительные. Ну
ясно, что лжесвидетели при такой обстановке сбиваются, путаются. "Многие
лжесвидетельствовали на Него, но свидетельства эти не были достаточны", -
говорится в Евангелии от Марка, - то есть ни один из свидетелей не
подтвердил полностью слова другого. Но вот выступили порознь два
свидетеля, показания которых как будто бы совпадали.
- Это Иуда и тот другой?
- Не знаю, может быть, и они. Ведь все, что касается этого ночного
судилища, очень неясно. Кто мог знать, что там происходило? Суд тайный,
посторонних не было, а обвиняемого уже тоже нет - казнили. Так вот,
выступили два свидетеля, и оба показали, что Христос поносил храм. Более
страшного преступления вообще нельзя было представить, но и эти показания
были отведены. По Марку, Иисус будто бы сказал: "Я разрушу сей храм
рукотворный и через три дня воздвигну другой, не руками построенный". У
Матфея же это звучит иначе: "Я могу разрушить храм Божий и в три дня
создать его". О! Видите, какое противоречие!
- Нет, не вижу, - сказал Корнилов, - по-моему, это одно и то же.
- Ха! По-вашему! Плохой же вы юрист. Громадное расхождение! Вы
подумайте-ка: "Я разрушу этот храм". Этот! Страшно определенно - то есть
вот этот самый, о котором мы сейчас говорим. Тут стоит определительный
артикль. Тот, в котором хранится скиния завета - святая святых народа
израильского, - храм Соломонов. И воздвигну другой - нерукотворный! Это,
позвольте спросить, какой же? Твой собственный? Храм Иисуса? Сына Иосифа и
Марии? Того, у которого братья Яков, Иосиф, Иуда, Симон и еще сколько-то
сестер? Какой же храм своего имени ты нам сулишь построить, пророк, вместо
этого, Соломонова? - таков смысл показанья первого свидетеля.
- Ну а второй что показал?
- А второй показал: "Я могу разрушить храм Божий и в три дня создать
его". По смыслу, конечно, не могу, но мог бы - наклонение сослагательное,
но неважно! Вот какой я, мол, сильный. Какой храм? Определительного
артикля нет, значит, любой! А ведь их множество. Ведь все храмы Божий! Так
ты в три дня можешь построить нам синагогу? Ну и хвастун же ты, строитель!
Сколько денег, наверно, зря с дураков содрал. Рассмеялись и отошли. Вот и
все. Так что объединить оба показания не удалось. Обвинения захлебнулись.
Иисуса надо было отпустить.
- Куда? Обратно к возлюбленным ученикам его? К Петру? Фоме и Иуде? -
Корнилов и сам не понимал почему, но то, что его признание не произвело на
отца Андрея, кажется, ровно никакого впечатления - он просто выслушал да и
заговорил о другом, - как-то очень больно ударило его по нервам. Лучше бы
уж выругался бы, или ударил, или прогнал, а то получается так, что иного
от Корнилова и ждать было невозможно.
- А что вы Петра-то так невзлюбили? - усмехнулся отец Андрей. - Он ведь
как-никак был единственный, кто не покинул учителя, остальные, как
сообщает Марк, "оставив его, все бежали". Вот вы знаете, почему вся эта
печальная история кажется мне совершенно достоверной? Уж слишком все тут
по-человечески горько и неприглядно. Разве это апостолы? Разве это
мученики? Больше того, да разве это христиане? Ведь христианин должен:
На смерть идти, и гимны петь,
И в пасть некормленого зверя
Без содрогания смотреть.
Или, как сказал святой Игнатий, "я пшеница Божия и пусть буду измолот
зубами зверя, чтоб стать чистым хлебом Господним". А тут что? "Даже атаман
разбойников, предводитель шайки негодяев, и тот никогда не бывает предан
своей сволочью, если только он сам не предавал их". Это Порфирий - лютый
ненавистник Христа и христианства сказал об апостолах! Да разве вы первый
иронизируете насчет Петра? "Как может быть фундаментом церкви тот,
который, из уст какой-то жалкой рабыни услышав слово "Иисус", так
смертельно перепугался, что трижды нарушил свою клятву?" Это тот же
Порфирий. А сам Христос? Помните? "Разбудив их, начал ужасаться и
тосковать и сказал им: - Душа моя скорбит смертельно, побудьте здесь и
бодрствуйте со мною". И еще: "Отче, все возможно Тебе, пронеси сию чашу
мимо меня".
А на кресте: "Или, или, лама савахфани, Боже мой, Боже мой, для чего ты
оставил меня", а в некоторых рукописях и того резче: "Зачем ты унижаешь
меня". А потом эта мольба: "Жажду!" И добрые палачи суют ему губку с
уксусом. Где, в каких житиях вы найдете подобное? Недаром же другой
ненавистник, Целий, тот уж прямо ехидничает: "Если уж он сам решил принять
казнь, повинуясь отцу, так что ж звать его на помощь и молить об
избавлении: "Отец, да минует меня чаша сия"? Почему он не стерпел на
кресте жажду, как ее часто переносит любой из нас?" А тот же Порфирий еще
добавляет: "Все эти речи недостойны не только сына Божьего, но даже просто
мудреца, презирающего смерть". Увы, все это так. И ответ только один: "Се
- человек!" И ничего с этим человеком евангелисты поделать не смогли! Не
посмели!
- А хотели?
- Ну, конечно, хотели! "Трижды и четырежды, - пишет Целий, -
переделывали они первую запись Евангелия, чтоб избегнуть изобличенья!" Да!
Самого страшного из изобличений - изобличения в правде. И все-таки это вот
немощное, мятущееся, бесконечно человеческое, болящее вычеркнуть не
посмели! И Бог - немощный и слабый - все равно остался Богом! Богом людей.
Понимаете? Да нет, где вам понять!
- Да нет, понимаю, - серьезно заверил его Корнилов. - И вот знаете, что
мне сейчас вспомнилось? Лессинг писал где-то, что мученик - самая
недраматическая фигура в мире. Об нем и трагедии не напишешь. У него ни
поступков, ни колебаний, ни переживаний - одно терпение. Его мучают, а он
терпит, его искушают, а он молится. Тьфу! Тоска! Но вернемся к нашим
баранам. Значит, свидетели зашились?
- Так зашились, что приходилось отпускать подсудимого. Но, как
говорится, не для того берут, чтоб отпускать. Председательствующий
обращается к Иисусу с заклятием. "Заклинаю тебя Богом живым, - говорит он,
- скажи нам, ты ли Христос, сын Божий?" О! Это уже крупнейшее нарушение
закона. С таким заклятием можно было обращаться только к свидетелям. Если
бы Христос теперь отрекся или ответил на вопрос председателя как-нибудь
эдак невнятно, двусмысленно - его обязаны были отпустить. Но он чтил дело
своей жизни больше самой жизни, больше матери, сестер и братьев, закона и
храма, и в этот самый страшный момент его жизни он не посмел! - слышите,
просто не по-смел! - это дело предать. Ведь скажи он только: "Нет, я
совсем не тот, за кого вы меня принимаете" - и все! Синедрион победил.
Семьдесят два судьи, а за ними стража, свидетели, секретари, служки, в
общем, человек сто, вся орава их торжественно выводит его на площадь. На
ту самую площадь, где он проповедовал, ставят перед толпой и учениками и
провозглашают: "Мы судили сего человека и нашли, что он чист. Он никогда
не выдавал себя за Христа, он не обещал вам от себя царство Божье. Он
только по своему уму и разуменью толковал вам пророков, а вы его не
поняли". И все. И Христа нет. В мире ничего не состоялось. История прошла
мимо. А он знал, что такое искушение когда-нибудь наступит и надо его
преодолеть смертью, но умереть осмысленно и свободно, не как Сенека
христианствующий, а как сын человеческий.
- А что ж, по-вашему, Сенека умер не свободно?
- Может быть, и свободно, да не так. Он скорее не умер, а сбежал. Для
Сенеки смерть была освобождением от компромиссов. А в них-то Сенека ох как
был грешен! Вот осознав все это, он и написал однажды такое. Очень
красивое. Он умел писать красиво. "Куда ты ни взглянешь - ты везде увидишь
конец своих мучений. Видишь эту пропасть? В глубине ее твоя свобода. Вот
искривленное дерево - низкое и уродливое - твоя свобода болтается на нем.
Видишь это море, реку эту, колодец этот? На дне их твоя свобода". Но Иисус
и так всю жизнь чувствовал себя совершенно свободным, свободным, как
ветер, как Бог. Евангелие донесло до нас это ощущение. "Вот человек,
который любит есть и пить вино", - говорили о нем другие. "Я пришел для
того, чтоб вы имели жизнь, и имели с избытком", - говорил он о себе сам.
Жизнь для него была радостью, подвигом, а не мученьем. И вот именно
поэтому на вопрос председателя он не пожелал ответить "нет", он ответил
"да". Евангелисты передают его ответ по-разному, но, в общем, он ответил
как-то очень просто, односложно, лишь бы поскорее отделаться. Порфирий
упрекает его за это. Ему кажется, что в такой решающий момент человек
должен вырасти со скалу, разразиться громом и молнией, глаголом сжечь
сердца судей. "То ли дело, - говорит он, - Аполлон Тианский! Как он
обличал императора Домициана! Пух полетел!" Но Христос - не Аполлон, он
истомился и измаялся смертельно, его тошнило от всего, что происходило, он
хотел в этот момент только одного: скорее, скорее, скорее! Может быть, он
боялся даже, что не выдержит и рухнет. Но и судьи тоже торопились. "Итак,
ты сказал". Председательствующий рвет свою одежду до пояса. Это все равно,
что переломить судейский посох. "Повинен смерти", - говорит он. "Повинен
смерти", - подтверждает семьдесят один. Конец. "И поднялось все множество
их, и повело к Пилату". В дело вступает Рим - проконсул Иудей Понтий
Пилат.
...Он происходил из богатой самнитской семьи и поэтому, видимо, никогда
не считался человеком первого сорта. Ведь самниты - это так называемые
союзники, а не римляне. У них и гербы разные: у римлян - волк, у них -
бык. Если помните, были даже три союзных войны, и тогда быки стадом шли на
волков. Но это было и прошло. Теперь Понтий Пилат, во всяком случае в
Иудее, чувствовал себя римским патрицием, белым человеком в дикой
восточной стране. Характер у него был деятельный и энергичный. Таких в
Риме в ту пору звали homo novus, "новый человек" то есть, в этом прозвище
нечто непередаваемое - пренебрежительное, этакий легкий щелчок по носу.
Нувориш, выскочка, мещанин во дворянстве, "из грязи в князи"; Евсевий
пишет, что Пилата прислал в Иудею Сеян - был такой свирепый негодяй у
Тиберия. Потом его, разумеется, тоже казнили. Так вот, этого Понтия Пилата
Сеян как будто назначил проконсулом именно за его ненависть к евреям.
Очень может быть. Во всяком случае, такого тирана Иудея еще не знала.
"Взяточничество, насилие, казни без суда, бесконечные ужасные жестокости"
- так, по Филону, написал о Пилате царь Агриппа I Тиберию. Что ж? Так оно,
вероятно, и было. Но Христа казнить он все-таки не хотел. Почему? Вот
отсюда и начинается путаница. Христианские писатели страшно все усложнили.
Тут мне припоминается давний разговор с одним академиком. Он мне сказал:
"А что ж, батюшка, в нем вы находите непонятного? Вот уж где воистину
никакой загадки нет. У нас, например, в нашем просвещении такими Пилатами
хоть пруд пруди. Это типичный средний чиновник времен империи. Суровый, но
не жестокий, хитрый и знающий свет. В вещах малых и бесспорных -
справедлив и даже принципиален, в вещах масштабом покрупнее - уклончив и
нерешителен. А во всем остальном - очень, очень себе на уме. Поэтому хотя
и понимает истину, но при малейшем тумане начинает крутить, умывает, так
сказать, руки. В случае с Христом это проявилось особенно ясно. Вот и
все". Ну тут, как я сейчас понимаю, академик был не совсем прав.
Действовали еще и особые причины.
- И какие же?
- Ну, первая та, что я уже назвал. Терпеть он не мог этих грязных
иудеев. А так как и иудеи платили ему тем же, то все и запутывалось
окончательно. И в этих хитросплетениях Пилат порой даже терял голову. Он,
человек хитрый и трезвый, все время жил в таком запале, что порой забывал
обо всем. И был в такие моменты вздорен и неумен. Бык, осаждаемый
шакалами! Где мог - унижал, кого мог - уничтожал! У Луки есть такое место:
Христу рассказали однажды о галилеянах, кровь которых Пилат во время
богослужения смешал с жертвами их. И Христос спокойно ответил: "Что ж вы
думаете, эти галилеяне грешнее других?" Видите, как коротко и просто! За
что про что перебил невинных, об этом и спроса нет, перебил, и все! Самое
обыденное дело. Такое обыденное, что оно и разговора не стоит. Но
благодарное население хоть убивать-то себя и давало, а все брало на
заметочку и посылало в Рим "вопли". И когда они попадали в руки
императору, Пилат получал нагоняи. От него требовали объяснений. Тиберий
был опытный администратор и много шума из ничего терпеть не мог. Да! "О,
род рабов!" Да! Люди - льстецы, рабы, трусы и предатели, но и с ними нужно
уметь обращаться. У меня они вот не орут, даже когда я их душу. Почему же
орут у тебя, проконсул?
- Это он, кажется, ввел кары и казни за каждое оппозиционное слово?
- Он, он! Закон 15-го года! "Критика действий императора приравнивается
к оскорблению величия римского народа". За это сразу же секли башку.
- Хорош опытный администратор!
- А чем же плох? Тиберий, к сожалению, далеко не единственный идеалист
в истории. Их и через две тысячи лет не очень поубавилось. Как бы там ни
было, кончил Пилат плохо. Он погиб. По одним источникам, покончил с собой
при Калигуле. По другим - его казнил Нерон, по третьим - его сослали в
Швейцарию, и он там утонул в Люцернском озере. В Альпах есть вершина,
которая называется Пилат. В великую пятницу - день суда - на ней
появляется огромная тень и все моет, моет руки. Вот там, в Швейцарии, году
в двенадцатом, я и видал мистерию - представление страстей Господних.
Зрителей было тысяч десять. Все происходило под открытым небом в
альпийской долине. Луга и ослепительные снежные вершины! И под ними
движется шествие: легионеры, разбойники и большая белая фигура - Христос.
Тогда я вспомнил Шекспира! Хроники его! Вот кто мог бы написать трагедию о
Христе! И знаете? Почти ничего не пришлось бы присочинять. Все уже есть у
евангелистов. Образы, характеры, обстоятельства, бессмертные диалоги, где
одной строчкой сказано все. Если бы еще кое-что заимствовать из некоторых
апокрифов.
Вот послушайте.
Пилат: Ты царь иудейский?
Иисус. Это ты сам спрашиваешь или повторяешь, что тебе сказали другие?
Пилат (усмехаясь и пожимая плечами): Да разве я иудей? Это твой народ,
твои первосвященники привели тебя сюда ко мне. Что ж ты сделал? Ты царь?
Иисус: Если бы царство мое было от мира сего, то разве мои подданные
допустили, чтоб я был схвачен и предан тебе?
Пилат (настойчиво): Но ты все-таки царь?
Иисус: Это ты так говоришь. Я же говорю: я пришел в мир, чтобы
установить истину.
Пилат (с брюзгливой усмешкой): Истина, истина! А что такое истина?
Иисус: Она то, что с неба.
Пилат (усмехается): И поэтому ее на земле нет, так?
Иисус. Ты же видишь, что делают на земле с людьми, говорящими истину!
Их предают таким, как ты.
Пилат: Откуда ты? (Иисус молчит.) Почему ж ты не отвечаешь? Ведь я могу
и распять и отпустить тебя.
Иисус: Вот видишь - ты можешь, а у тебя не было бы власти на это, если
бы тебе она не была послана свыше! Что ж! Ты не виноват, судья! Грех на
тех, кто привел меня к тебе.
Пилат (думает и что-то решает): Идем!
Выходит из помещения во двор, наполненный народом, и садится на
"Судилище" - мраморное кресло судьи, стоящее на возвышении. Воины выводят
за ним Иисуса. Шум.
Пилат. Вот ваш царь.
Взрыв криков: "Смерть ему, смерть! Распни его, распни!"
Пилат (нетерпеливо.) Тише! Послушайте! Вы его доставили ко мне как
возмутителя народа. Я при вас его допрашивал, исследовал все
обстоятельства и не нашел его виновным. Так вот, я его накажу и отпущу.
(Негодующие крики.) Стойте! Идет пасха. У вас существует обычай, чтоб я
отпускал одного из узников по вашему выбору. У меня сейчас находится
Варавва. Он осужден за убийство во время мятежа. Кого же нам отпустить?
Разбойника или Иисуса, называемого Христом?
Крик: "Варавву! Варавву! Распни его! Смерть ему!"
Пилат (кричит в запале): Что ж? Царя ли вашего я распну, несчастные?
К Пилату подходит один из первосвященников, говорит тихо, едко и
внушительно: "У нас нет царя, кроме кесаря, проконсул! Если ты отпустишь
его, ты не друг кесаря. Всякий, называющий себя царем, враг кесаря,
проконсул".
Крик: "Варавву! Варавву! Распни его! Смерть ему!"
Пилат (кричит в запале): Что ж? Царя ли вашего я распну, несчастные?
Крики: "Распни его, распни!"
Пилат молча смотрит на толпу. Потом делает знак, служанка вносит сосуд
и полотенце.
Пилат (моет руки): Я не виноват в крови этого праведника. Смотрите и
решайте сами.
Вой толпы. Воины уводят Иисуса. В это время к ним подходит
первосвященник.
Первосвященник: Эй, разрушающий храмы и в три дня созидающий их вновь!
Вот спаси теперь сам себя, сойди-ка с креста!
Смех толпы и крики: "Да будет распят! Да будет распят! На нас его
кровь! На нас и детях наших!"
- Вот примерно как это звучит, если изложить рассказ евангелистов
драматически. Я ввел только ремарки да очень неясное место насчет того,
что есть истина, дополнил по апокрифическому Евангелию Петра. Итак, иудеи
Пилата не любили. Они писали и писали в Рим, плакали и плакали и наконец
все-таки доплакались. Пилата отозвали. Понятно, какое ожесточение до этого
развивалось с обеих сторон. Так вот первая причина колебаний Пилата. Он
просто не хотел никого казнить в угоду иудеям. Но было и второе
соображение. Уже государственное. Дело-то в том, что Христос - или такой
человек, как Христос, - очень устраивал Пилата. Удивлены? А ведь все
просто. Два момента из учений Христа он уяснил себе вполне. Во-первых,
этот бродячий проповедник не верит ни в революцию, ни в войну, ни в
переворот; нет, человек должен переделать себя изнутри, и тогда все
произойдет само собой. Значит, он против бунта. Это первое. Второе:
единственное, что Иисус хочет разрушить и действительно все время
разрушает, это авторитеты. Авторитет синедриона, саддукеев и фарисеев, а
значит, и, может быть, даже незаметно для самого себя, авторитет Моисея и
храма. А в монолитности и непререкаемости всего этого и заключается самая
страшная опасность для империи. Значит, Риму именно такой разрушитель и
был необходим. А это еще и умный разрушитель. Он отлично знал: когда
хочешь разрушить что-то стародавнее и сердцу милое, никогда не говори - я
пришел это разрушать, нет, скажи, что ты пришел поддержать эту святыню,
подновить ее, заменить подгнившие части, и, когда тебе поверят, тогда уж
твоя воля, пригоняй людей с ломами и не зевай. Круши, ломай! Вот
знаменитое начало Нагорной проповеди: "Не нарушать законы я пришел, а
исполнить", а вот конец: "Вы слышали, сказано древними: "ненавидь врага",
а я говорю: любите врагов, благословляйте проклинающих вас, благотворите
ненавидящих и гонящих вас". Здорово? А все вместе это называется "скорее
погибнет земля и небо, чем потеряется хоть одна йота из закона". Ну какая
же тут йота? Тут уже все полетело. Теперь представьте себе состояние мира
в то время и скажите, разве эти заповеди в устах галилеянина не устраивали
Пилата? Ведь это за него, оккупанта, предписывалось молиться и любить его.
И разве Пилат - человек государственный, знающий Восток и страну, которую
он замирял, - не понимал, что это и есть та самая сила, на которую ему
надлежит опереться? А что Христос именно сила - это он чувствовал. Смутно
чувствовал он и другое: всякая кротость - страшная сила. Вы не помните,
кто это сказал?
- Толстой, наверно?
- Нет. Достоевский. Он в последние годы много думал о Христе, только не
знал, как же с ним поступить, и проделывал с ним разные опыты. То оставлял
ему кротость и любовь, а бич и меч отбирал как лишнее, и получался тогда у
него Лев Николаевич - князь Мышкин - личность не только явно
нежизнеспособная, но и губительная для всех его любящих; потом возвращал
ему меч, а все остальное отбрасывал - и получился Великий инквизитор, то
есть Христос, казнящий Христа. Но Пилат в этом отношении был куда
реалистичнее и Достоевского, и его инквизитора: Христа он понимал таким,
каким он был, и такой Христос ему подходил.
- А значит, революционную, разрушительную силу проповеди Христа он даже
не подозревал?
- А кто тогда мог что подозревать? И много позже никто в ней не мог
разобраться. Через сто лет Плиний Младший пытался было уяснить себе, что
это такое, но ничего, кроме "дикого суеверия, доведенного до абсурда", в
нем так и не увидел. Так он и написал императору Траяну. А Тацит выразился
и того чище: "Ненавистные за их мерзости люди, которых чернь назвала
"христианами". И дальше (дело идет о пожаре Рима): "Они были уличены не
столько в поджоге, сколько в ненависти к роду человеческому". Цитирую по
памяти и поэтому не совсем точно. Так вот как думали и писали о христианах
утонченнейшие, умнейшие, светлейшие умы человечества, и уже через много
лет после казни Иисуса. Но Пилат так не думал. Он знал: этот бродячий
проповедник Риму очень нужен. Его слушают, ему верят, за ним идут. Он
способен создать новую космополитическую религию, приемлемую для власти.
Ошибся он или нет - и до сих пор неясно. Мнения об этом разошлись резко.
Так вот - вторая причина, но была еще и третья: какого дьявола они его
пугают и шантажируют? Почему он должен исполнять роль синагогального
палача? У них отнято jus gladii, право меча, так вот они хотят снести
неугодную им голову его руками. Руками римского патриция! Да иди они к
Вельзевулу! А сколько они ему гадили! Работы по строительству водопровода
и то сорвали! Они ведь свиньи, им чистая вода ни к чему - они и в луже
вымоются, а он им хотел провести иорданскую воду! Не дали! Подумать,
изображенье Цезаря, боевые римские знамена - и то не позволили внести в
Иерусалим! Не позволили, и все! Даже щиты пришлось убрать из Иродова
дворца - на них, видите ли, портрет императора. И все им сходит с рук. И
он же оказался виноват: не сумел к ним подойти. Да кто они такие? Рабы!
Грязные восточные собаки! Лжецы и предатели! И вот он - сама персона
императора, первый человек страны - должен по их приказу и показу казнить
этого несчастного только потому, что он нужен ему, Пилату, и именно за это
ненавистен им. И ничего не поделаешь - придется! Ах, если бы он был хотя
бы Галлионом! Знаете, кто это? Родной брат Сенеки. Проконсул Ахайи. Его
резиденция была в Коринфе, и вот что там однажды случилось. Это место я
наизусть помню: "Напали иудеи единодушно на Павла и привели его перед
судилищем, говоря, что он учит чтить Бога не по закону". Слышите, совсем
как в истории с Христом. Но то был Галлион, и вот чем это окончилось.
"Когда же Павел хотел говорить, Галлион сказал: "Иудеи, если бы была обида
или злой умысел, то я бы слушал вас, но когда идет спор об учении, об
именах и законе вашем, то разбирайтесь сами, я не хочу быть судьей в
этом". И прогнал их от судилища. И все эллины, схватив начальника
синагоги, били его перед судилищем, и Галлион не препятствовал".
Великолепная сцена и великолепный патриций: "Разбирайтесь сами", но вот
так сказать Пилат не мог, не посмел просто. Палестина была не Греция,
Иерусалим не Коринф многоколонный, а он не Галлион, а попросту Понтий
Пилат, homo novus. И поэтому, когда он услышал это страшное: "Если ты
отпустишь его, ты не друг кесаря", он сдался, вымыл руки и казнил. Вот как
мы с вами! Дорогой мой друг, - отец Андрей схватил Корнилова за плечо. -
Вот вы говорите: они вас вызвали и забрали у вас мою рукопись. Потому,
мол, забрали, говорите вы, что не хотят они меня распинать. Значит, вы там
с теми же Пилатами говорили. С теми же несчастными Пилатами, от
...Закладка в соц.сетях
