Жанр: Драма
Факультет ненужных вещей
...посмотрел на нее.
- Радуюсь? - повторил он как бы в раздумье печально и вдруг согласился,
кивнул головой. - Да, пожалуй, я радуюсь. Горько радуюсь: ведь и меня ждет
то же самое! Возьмут, привезут куда надо и спросят: "А почему ты медведя
не любишь?" И ничего не поделаешь - не люблю! Ох как не люблю его,
мохнатого! А ведь это смертный грех - не любить медведя! А вот Зыбин
любит! Только сейчас ему другие люди - тоже языкастые - объясняют, что он
еще недостаточно медведя любит, что он еще недостаточно идейно его любит.
А любить медведя не так - это страшный грех. Медведя надо любить не за то,
что он мохнатый и столько людей подрал и пожрал - нет! это Боже избави! -
а за то, что он рвет и ревет: "Помните, самое ценное на свете - человек".
- И Корнилов засмеялся длинно, оскорбительно, глумливо.
- А что, разве не так? - спросила Даша.
- Чепуха! Бред собачий! "Дрянь и мерзость всяк человек", - сказал
Гоголь, вот это точно! Так оно и есть! Тряпка рваная больше стоит, чем
человек! Навоз и то удобрение, и то больше - его не бросают зря. А меня
вот взяли и однажды ночью за шиворот из того дома, где я родился,
выбросили. Даже вещей как следует собрать не дали! Три дня на ликвидацию
дел, и лети воробышком! За что, почему, как? Никто не объяснял! "Высылка
без предъявления обвинений" - есть у нас такая юридическая формула. С
тобой не говорят, тебя не спрашивают, тебе ничего не объясняют, потому что
объяснять-то нечего. Просто кто-то - кто тебя и не видел никогда - решил
по каким-то своим шпаргалкам, что ты опасный человек. И вот тебя взяли за
шиворот и выбросили. Ходи по какому-нибудь районному центру и не смей
поднимать глаз. На тебя взглянут, а ты поскорее глаза в сторонку, голову
пониже и бочком, бочком мимо. А самое-то главное - не смей никому
говорить, что не знаешь, за что тебя забросили сюда. Должен знать! Обязан!
И переживать свою вину тоже обязан! А главное - каяться должен! И
вздыхать! Иначе же ты нераскаянный. Ничего не понял. А знаете, как теперь
допрашивают? Первый вопрос: "Ну, рассказывайте". - "Что рассказывать?" -
"Как что рассказывать? За что мы вас арестовали, рассказывайте". - "Так я
жду, чтобы вы мне это рассказали". - "Что? Я тебе буду рассказывать? Да ты
что? Вправду ополоумел! Ах ты вражина! Ах проститутка! А ну-ка встань! Как
стоишь? Как стоишь, проститутка?" - там это слово особенно любят. "Ты что,
проститутка, стоишь, кулаки сучишь? В карцер просишься? У нас это скоро! А
ну, рассказывай!" - "Да что, что рассказывать?" - "Что? Мать твою! Про
свою гнусную антисоветскую деятельность рассказывай! Как ты свою родную
Советскую власть продавал, вот про что рассказывай!" И матом! И кулаком! И
раз по столу! И раз по скуле! Вот и весь разговор.
- Нет, вы шутите? - спросила Даша.
Он усмехнулся.
- За такие шуточки сейчас знаете?.. Шучу? Нет, это не я шучу. Это еще
кто-то с нами шутит, и бес его знает, до чего он дошутится. Но до чего-то
до своего он обязательно дошутится. До собачьего ящика, кажется, себе
дошутится! В это я верю! Ну да ладно, что об этом говорить. Так вот,
любопытствую я очень, что им сейчас на эти самые вопросики отвечает Зыбин?
Опять что-нибудь про французскую революцию? Он мастер на это! А вот что
я-то запою... Даша, - воскликнул он вдруг, - что с вами, дорогая? Ну я же
вам сказал, вернется, вернется ваш дядя. Он им совсем не нужен. Мы, мы им
нужны: я, Зыбин.
Она вдруг встала и подошла к нему.
- Если вас возьмут, Владимир Михайлович, - сказала она твердо, - тогда
я не знаю, что со мной и будет. Вот так и знайте.
И сама обняла его за шею.
2
Он ожидал чего-то страшного и немедленного: то ли обыска, то ли ареста,
то ли вызова в органы. Но о нем словно забыли. Даша больше не
показывалась. Директора телефонограммой вызвали в военный округ, и он не
вернулся. Из музея не звонили. Только приехал кассир и раздал рабочим
деньги. И под конец Корнилов не выдержал - он пошел к леснику, забрал у
него меч Ильи Муромца (он казался обыкновенной бутафорской шпагой), и
Потапов, хмурый и иронически брезгливый, довез его на колхозном газике до
музея. "Ну, с легким паром до будущих веников", - сказал он на прощанье, и
это была единственная шутка, которую Корнилов услышал за эту неделю (о
разговоре с Дашей Потапов, видимо, ничего не знал).
В кабинете директора сидел ученый секретарь: лощеный молодой человек,
недавно переброшенный в музей из политпросвета. Когда Корнилов вошел в
кабинет, лицо ученого секретаря сразу посуровело и стало напряженным, как
футбольный мяч. Но Корнилов как будто ничего не заметил - он поздоровался
и передал находку. Молодой человек так в нее и вцепился.
- Что? Откопали? Ну наконец-то показались ощутимые научные результаты!
Докладную приготовили?
Он раньше преподавал историю в пятых классах, заведовал отделом музеев
в наркомате, но ровно ничего не понимал ни в истории, ни в раскопках.
Корнилов терпеливо все ему объяснил, а от докладной отказался.
- Я ведь не специалист по древнерусскому оружию, - сказал он. - Вот уж
вернется товарищ Зыбин...
И тут ученый секретарь даже подскочил в кресле.
- То есть это как же он вернется? - спросил он скандализированно. -
Зыбин арестован органами.
- Что-о? - У Корнилова это получилось почти искренне.
- А вы разве не знали? - изумился ученый секретарь. - То есть как,
совсем ничего?..
- Ну откуда же, - пробормотал Корнилов. - Откуда? Я ведь в горах был.
Он сказал, что директор вызывает, может задержать на несколько дней. Я
решил: послали в командировку.
- Как, как? - оживился ученый секретарь. - Задержать? В командировку? И
это он вам так сказал? Обязательно расскажите это следствию.
Корнилов простодушно развел руками.
- Так меня никто ни о чем не спрашивает.
Секретарь подумал и решил:
- Вот что, поезжайте сейчас же обратно. У вас тут больше никаких дел
нет?
- Дел-то нет, но я хотел...
Ученый секретарь поморщился и сказал резко и раздельно:
- Знаете, я бы вам очень посоветовал сейчас ничего не хотеть и никого
не видеть. Поезжайте обратно. А этот меч что? Он найден уже без него? Ну и
отлично! Всего доброго!
Корнилов пошел, но на пороге остановился.
- А за что арестован Зыбин? Неизвестно?
- Как то есть неизвестно? - строго и холодно отбросил вопрос секретарь.
- Он арестован как враг народа.
Тон был твердый и исчерпывающий.
- А-а, - сказал Корнилов и вышел.
Через час, трясясь в маленьком голубом автобусе - такие ходят по
пригородам, - он вспоминал: а ведь Зыбин был с этим фруктом приятелем.
Вместе пили, вместе куда-то ныряли, и один раз даже вместе в милицию
попали.
Автобус осторожно пробился по горному шоссе. Утренние горы поднимались
спокойные, ясные, в матовом серебре и сизом сорочьем оперении. "Как он их,
любил! - подумал Корнилов и впервые почувствовал, что Зыбина ему все-таки
жаль. - Да, отрывай подковки. А если все бросить и уехать к шаху-монаху?!
Деньги же в кармане! Нет, правда, вот сойду сейчас и поеду обратно! А
Даша? Да что мне Даша?.."
- Колхоз "Горный гигант", конечная остановка, - сказал громко шофер и
вышел из кабины.
"Ну что ж, - подумал Корнилов и поднялся тоже, - ехать так ехать! Так,
кажется, сказал попугай, когда кошка тащила его за хвост из клетки. Будем
ждать".
Ждать, однако, не пришлось. На следующий же день его вызвали в контору
к телефону. Звонили оттуда. Лейтенант Смотряев поздоровался, назвал себя и
спросил, свободен ли он завтра, и если свободен, то не может ли вот в
такое же время, ну, чуть позже, чуть пораньше, зайти в Наркомат внутренних
дел, в 205-ю комнату. Пропуск будет выписан. Голос у лейтенанта был такой,
что можно было подумать: никакого значения своему звонку Смотряев не
придает и тревожит Корнилова только потому, что так уж положено. Вот это
Корнилову почему-то не понравилось больше всего. Вечер он провел у
грустной Волчихи (отец Андрей как ушел тогда, так и не показывался), а
утром минута в минуту уже стучал в комнату двести пять. Чувствовал он себя
очень неважно. Уже само здание на площади всегда убивало его своей
однотонностью, безысходностью и мертвой хваткой. Было оно узкое, серое,
плоское и намертво зажимало целый квартал. Но внутри все было как в
дорогом отеле: светлые лестницы, красные дорожки на них, распахнутые окна,
холлы и даже пальмы. В комнате двести пять сидели и скучали два
великолепных парня. Смотряев оказался молодым, хотя уже и порядком
потяжелевшим лейтенантом. У него были голубые воловьи - глаза с поволокой.
Он был на редкость румян, белокур и белозуб. А китель сидел на нем как
влитой. Через расстегнутый ворот выглядывала свежайшая белая майка. На
соседе же напротив и кителя не оказалось - одна голубая шелковая майка.
Корнилову они оба очень обрадовались. Ну еще бы - свежий человек!
Археолог! С гор! Если бы он знал, горный человек, до чего нудно сидеть в
такое прекрасное солнечное утро над бумагами. Из окна - оно открыто прямо
на детский парк - так и тянет сосной! Вон солнце залило всю комнату! А
шуму-то, шуму! Ребята визжат! Качели скрипят! Оркестр играет! Затейники в
рупор орут! А ты вот сиди тут! И ничего не попишешь - такая работа. Тут
оба сразу посерьезнели и начали расспрашивать Корнилова о раскопках. Потом
про музей. Потом про золото. Затем Смотряев к слову очень складно
рассказал об одном огромном кладе, зарытом запорожцами лет триста назад
возле его родного города.
- Но жив еще один казачий есаул, - сказал он, - вот этот, говорят,
точно знает, где зарыт клад. Сын его на коленях умолял открыть место, но
старик притворился чокнутым, и все! И наш классный руководитель тоже чуть
не помешался на этом кладе. Соберет нас, бывало, и начнет: "Триста пудов
валюты, вы сочтите, ребята, сколько это тракторов и локомотивов!" И каждый
год нас таскал землю рыть. Рыли мы, рыли, а ничего, кроме старой шашки, не
нашли. Но старик упорный был! Фанатик! Все равно, говорит, не уйдет оно!
Загоню я его! Всем учреждениям рассылал письма под копирку. Из школы все
уйдут, а он сидит в канцелярии, печатает.
- Ну, уж это правда того... - сказал тот, в шелковой майке.
- Вроде бы! Ну а под конец совсем рехнулся. В прошлом году был я у
родителей, зашел к нему. Живет на самой окраине у какой-то ларечницы.
Детей своих нет, так ходит играть с чужими в городки. Пчел у него три
колоды собственные, в саду стоят. Целый день с ними возится. Заговорил я с
ним про клад. Он только рукой махает: "А-а! Глупость! Ничего нет!" - "А
как же вы искали?" Молчит. Заговорили о политике. "Не интересуюсь". - "Да
как же? Вы ведь историю преподавали?" - "А что мне история? Вот живу,
пенсию получаю, а если какая-нибудь власть найдет мое существование
излишним - так она сразу меня возьмет и уничтожит". Вот и весь его
разговор. А ведь был революционер. Каторгу отбывал. Только февральская
освободила.
"Да ведь ты небось к нему в этой форме и приперся", - подумал Корнилов.
- Меньшевичек, наверно, - отозвался тот, в майке. - Они под старость
совсем обалдевают. Читают газеты и думают, что это все про них.
- Нет, он и газеты не читает. Выписывает "Вестник палеонтологии", и
все.
- Палеонтология, палеонтология... постой, это...
Тут на столе зазвонил телефон.
- Младший лейтенант Суровцев слушает, - весело гаркнул в трубку тот, в
майке. - Есть, товарищ капитан! - Он вынул из ящика стола какую-то папку,
запер ящик на ключ, подергал, ключ спрятал в кармане и сказал Смотряеву: -
Ну, это, значит, опять до ночи. Так я к тебе забегу. До свиданья, товарищ
Корнилов. Я вам тоже хотел кое-что рассказать. У меня одна древняя книжка
есть, "Феатр истории". И такое вот круглое "О" [фита]. Это что такое -
феатр? Театр?
- Театр.
- Да ровно книга-то не театральная. Все про этих царей да цезарей.
Он ушел, а Смотряев вздохнул и сказал прочувствованно и задумчиво:
- Да, Иван Петрович Шило - мой классный руководитель. Ничего не скажу -
хороший был преподаватель, многим мы ему обязаны. Старой школы человек.
Знаете, "сейте великое, доброе, вечное...". Вот Иван Петрович такой был, -
он сунул Корнилову коробку "Казбека", - курите? Нет? Счастливый человек! А
я вот не могу! Так вот, у меня будет с вами один маленький разговор, или,
вернее, даже обмен мнениями. Но сначала я бы хотел, - он наклонился над
столом, вынул из ящика папку и открыл ее, - кое-что вам... - Но тут опять
зазвонил телефон. Смотряев снял трубку, послушал и сказал: - Да! Да! Да!
Нет! Слушаюсь, товарищ майор. Иду! - И слегка дотронулся до плеча
Корнилова: - Пройдем к майору.
И захватил с собой папку.
У майора и фамилия оказалась подходящая - Хрипушин. Хрипушин сидел за
столом, сцепив на настольном стекле большие квадратные пальцы, и
неподвижно смотрел на них.
- Здравствуйте, - сказал он, еще помолчал, посмотрел на Корнилова и
прибавил: - Садитесь!
Они сели. Каждый на свое место. Смотряев прошел к письменному столу и
уселся сбоку, Корнилову же показали столик у стены. Майор, не спуская с
Корнилова глаз, достал портсигар, выбрал папиросу, звонко щелкнул и
закурил.
- Я хочу задать вам несколько вопросов, - сказал он. - Какого вы мнения
о Зыбине?
Корнилов добросовестно подумал.
- Да ведь я его только по работе и знаю, - сказал он.
- А что по работе знаете?
- Ну что? Он мой начальник. Директор его хвалил, - ответил Корнилов.
- Это за что же?
- Ну, за эрудицию, за работоспособность, за дисциплинированность.
- Так ведь он горький пьяница! - воскликнул Хрипушин и возмущенно
посмотрел на голубоглазого Смотряева.
- Да, зашибает, зашибает мужчина, крепко зашибает, - добродушно
подтвердил и Смотряев.
- А напившись, несет черт знает что! - раздраженно крикнул Хрипушин и
грозно взглянул на Корнилова. Тот молчал.
- Ну, несет?
Корнилов слегка развел руками.
- Не знаю.
- То есть как же вы не знаете? - грозно удивился Хрипушин.
- Не пил с ним и не знаю.
- Вы что же, трезвенник? - усмехнулся Хрипушин.
- Нет.
- Так что же?
- Ну просто с Зыбиным пить не приходилось.
- Почему? Объясните! Не доверял он вам? Сторонился?
- Да нет как будто...
- Так почему?
- Не получалось как-то...
- Как-то! И он ни разу не предложил выпить?
- Нет.
- И в свою компанию не звал?
- Нет.
- Хм?! - Хрипушин вынул снова портсигар и открыл его. - Курите?
- Нет.
- Не пьете, не курите, насчет женщин тоже, кажется, не шибко? Ну
правда, что с такого человека спрашивать? Но вы ведь вот только что
сказали: в свою компанию он меня не звал. Значит, какая-то компания у
Зыбина была и вы про нее знаете, так?
- Да нет, не так, товарищ майор, - искренне ответил Корнилов. - Я же
только ответил вам на ваш вопрос - приглашал ли Зыбин меня в свою
компанию, - нет, не приглашал.
- А куда тогда он вас приглашал?
- Да никуда не приглашал. Сидели мы, правда, однажды с ним как-то за
одним столом. Но там было много посторонних. Так это и компанией не
назовешь. Это когда мы продали костный материал Ветзооинституту.
- О Ветзооинституте мы с вами еще поговорим, - многообещающе взглянул
на него Хрипушин. - Так, значит, вы сидели за одним столом, пили нарзан и
молчали как убитые, так?
- Нет, зачем же, наоборот, много разговаривали о работе, но ведь вас же
не это интересует.
- А что нас интересует?
- Ну, очевидно, вас интересуют его настроения, так я про них ровно
ничего не знаю.
- И никаких антисоветских высказываний вы, его ближайший сотрудник,
работая бок о бок с этим убежденным врагом, от него не слышали?
- Нет конечно. Почему он со мной должен откровенничать? Мы не были
близки.
- А близкие люди, по-вашему, ведут меж собой антисоветские разговоры.
Это был вполне бесполезный разговор - толчение воды в ступе. Ни черта
лысого тут не могло получиться. Это понимали все трое. Корнилов смотрел на
Хрипушина и видел его насквозь. Тот, кто сидел перед ним, был бездарной и
скучной скотиной, выуженной ловцами душ человеческих, вернее всего, со дна
какого-то вуза, где он вяло перетаскивался с курса на курс. Его приметили
и вытащили за душу, распахнутую настежь, за любовь к искренним разговорам
и исповеди в кабинете профкома, за способность все понимать и все считать
правильным, за то, что среди студентов у него была масса собутыльников и
ни одного друга. К тому же он был мускулист, горласт и на редкость
бессовестен. Если бы кто-нибудь к тому же его назвал еще аполитичным, он,
конечно, искренне обиделся бы, но он был действительно глубоко аполитичен,
и аполитичен по самому строю души, по всей сути своего сознания и
существования. То есть он был, конечно, аполитичен в том специальном
готтентотском смысле этого слова, когда считается справедливым только
такой строй, который нуждается в таких людях, как он, выделяет их,
пригревает и хорошо оплачивает. Все остальное, что несет этот строй, такие
люди принимают автоматически, но преданы-то они действительно не только за
страх, но и за совесть, и поэтому враги существующего порядка вещей и их
враги. В этом Хрипушин действительно не лгал. Врагов он ненавидел и
боялся. Эта-то особенность, конечно, учитывалась и ценилась паче всего. Но
кроме того у него, наверно, были и другие какие-то качества, делающие его
пригодным для той работы, которая заглатывает человека целиком, без
остатка и возврата, а дает взамен не так уж и много: повышенное жалованье,
ускоренную пенсию, удобную квартиру, особый дом отдыха, а главное -
пустоту и молчаливый страх вокруг, страх, в котором непонятным образом
смешались обывательская боязнь, мещанское уважение и нормальная
человеческая брезгливость.
- Так-так, - сказал Хрипушин, поднялся из-за стола и прошелся по
кабинету, - так-так! Занятно! Значит, близкие люди ведут меж собой
антисоветские разговоры. Ну вот что! - Он вплотную подошел к Корнилову. -
Что нам тут валять дурака? Вы же советский человек. Так мы все здесь
считаем. Прошлое прошло и кануло, а ваше настоящее у нас перед глазами. Вы
советский человек, Владимир Михайлович?
- Спасибо, - ответил Корнилов растроганно, - вы абсолютно правы! Я
гражданин Советского Союза, и я...
- Ну вот видите! - радостно воскликнул Хрипушин. - Видите! Помогите же
нам, Владимир Михайлович, вы же знаете, в какое время мы живем. Около нас
несколько месяцев бок о бок работает враг. И свою подрывную работу
проводит очень умело.
- Да, - убито кивнул головой Корнилов. - Если так, то на редкость умный
и хорошо замаскированный.
- Ну вот видите! Но вы сумели его разглядеть, понять его, да?
- Да, да! Теперь-то и я его понял. Он мне же, негодяй, говорил то же
самое, что и вы.
- Что такое? - Хрипушин вцепился ему в плечо. - Что он говорил?
- Говорил: "Вы, Володя, знаете, в какое время мы живем? Надо быть
бдительным".
- Да? Вот как? - отшатнулся от него Хрипушин. - Интересуюсь, по какому
же поводу он вам так говорил?
В кабинет мягко постучались, и сейчас же, не ожидая ответа, вошел
человек в глухой военной форме. Он был плечист и низкоросл; у него были
мясистые африканские губы и курчавая шевелюра. А глаза, не в пример
Хрипушину, у него были острые, быстрые, мышиные и не бегали, а сверлили.
Он слегка кивнул Корнилову, улыбнулся Смотряеву, спросил нарочито
почтительно Хрипушина: "Разрешите присутствовать?" Дождался разрешения,
прошел к столу и встал около стены.
- Ну, поводов было много, - ответил Корнилов, - события на Западе, речь
Вождя, арест нашего завхоза.
- Ну и что он конкретно говорил про аресты? - спросил Хрипушин.
- Говорил, во всем виновата наша идиотская болезнь - благодушие. Вот
проглядели преступника. Надо быть бдительным.
- Кому же он так говорил? - с интересом спросил губастый, взял со стола
дело и начал перелистывать. Дело было толстое, с закладками, с жирными
красными пометками и отчерками на полях.
- Мне он говорил, директору, бригадиру Потапову, много кому.
- Ну а еще что он говорил? - спросил губастый, продолжая листать дело.
- Рассказывал о французской революции.
- Ну? О французской? - весело изумился губастый, нашел что-то
отчеркнутое, показал Хрипушину и снисходительно улыбнулся. Хрипушин тоже
прочел, кивнул головой и вперился в Корнилова. - Как-то не совсем
естественно это у вас получается, - сказал губастый, отрываясь от дела. -
Прочел Зыбин статью в газете о врагах народа, сказал "надо быть
бдительным" и сразу же начал рассказывать о французской революции.
Франция-то Францией, а что про врагов-то народа он говорил?
- Он говорил о том, как трудно распознать врага. Вот, говорит, Азеф был
руководителем боевой организации - это самое святое святых, что было у
эсеров, а оказался предателем. Так он говорил.
- И все? - спросил Хрипушин, а губастый опять нашел что-то в деле и
поднес Хрипушину. Тот прочел, нахмурился и впился глазами в Корнилова. И
чего ты, мол, туман нагоняешь? И так все ясно.
"Ну и дураки, - подумал Корнилов в ответ, - на что покупаете. Да этой
штуке в обед сто лет".
- Ну и все, - ответил он даже резковато, - больше никаких разговоров не
было.
- Вы вот что... - Хрипушин ударил пальцем по столу и начал было
медленно подниматься, но тут губастый ласково спросил:
- И он никогда не заикался о своем желании перейти китайскую границу? -
И Хрипушин сел опять.
- А зачем бы он мне стал бы говорить об этом? - искренне удивился
Корнилов. - Чем бы я ему мог помочь?
Тут губастый быстро вынул из кармана блокнот, что-то написал и сунул
Хрипушину. Тот прочел, кивнул головой, некоторое время они оба
сосредоточенно листали дело. Потом Хрипушин сбычился на Корнилова,
помолчал и сказал:
- Ну ладно. Сегодняшнее ваше показание мы записывать не будем. Это не
показание даже. Через несколько дней мы вас вызовем опять и потолкуем.
Постарайтесь быть к этому разговору более подготовленным, а сейчас...
Товарищ лейтенант!.. - И он сделал какое-то приглашающее слабое движение
рукой по направлению Корнилова.
- Да, да, - поднялся Смотряев, - нам тоже нужно товарища Корнилова на
пару слов. Идемте, товарищ Корнилов, поговорим.
- Так вот какое дело, - сказал светловолосый и светлоглазый лейтенант
Смотряев, усаживая Корнилова напротив. - Вы сейчас беседовали с майором,
но я хочу, чтобы вы знали: не майор вас вызывал, вызывали мы, а майор
просто захотел попутно с вами побеседовать вот об этом Зыбине. Но у нас-то
к вам дело совсем иного порядка... Я вам рассказал про своего старого
учителя, так вот...
Кабинет, в котором они сидели, был таким маленьким, что в нем только и
умещались стол и пара стульев. Не кабинет, а бокс, таких боксиков много в
любом помещении наркомата, судов, прокуратуры, следственных корпусов. Зато
окно, распахнутое в тополя, казалось огромным. Тополей было много, целая
аллея тополей - весь внутренний двор и тюрьма, которая помещалась в этом
дворе, были обведены такими аллеями.
"Интересно, - подумал Корнилов, - то ли это окно. То окно было самое
крайнее, мы доходили до забора и оказывались прямо против него. Когда
прогулки были днем, там сидела высокая блондинка. Она нам казалась
красавицей. Впрочем, все женщины тогда нам казались красавицами -
машинистка или секретарша. Да, правильно: это то самое окно. Что ж она тут
делала?"
Он украдкой заглянул в него, но бокс помещался на четвертом этаже, и
двора он не увидел. "Когда она появлялась, мы громко кашляли, вздыхали,
хмыкали, смеялись. Конвой кричал: "Разговорчики!" - и тогда она смотрела
на нас и украдкой нам улыбалась".
- Так вот, - сказал Смотряев и закрыл окно. - Я вспомнил этого старика
сегодня не случайно. Вот уж месяц, как лежит у нас материал на другого
старика. Вы догадываетесь, о ком я говорю?
Корнилов пожал плечами.
- Нет.
- Ну о вашем сослуживце - Андрее Эрнестовиче Куторге. Что? Неужели вы
его не знаете?
"А ведь здорово получается, - пронеслось в голове у Корнилова, - когда
Зыбина забрали, днем я работал, а весь вечер просидел у Волчихи, и вот поп
свидетель".
- Не только знаю, - сказал он, - но недавно проработал с ним целый
вечер.
Смотряев прищурился.
- И пили небось?
- Был грех, - вздохнул Корнилов.
Смотряев расхохотался.
- Ну, ну! И я, наверно, видел его там же, где и вы. Вы у той красивой
украинки были? Ну, ну! И я как раз там с ним познакомился. Приехал к
приятелю, горючее у нас кончилось. "Стой, говорит, пойдем за
подкреплением". Вот мы и завалились. И смотрим, сидит за столом старичок,
выпивает и грибочками закусывает. Очень он мне тогда понравился. Очень!
Лицо такое спокойное, достойное, борода как на иконе. Разговорились. Он
сразу и вывалил: "Я служитель культа - поп". - "А вы, говорю, какого-то
писателя мне напоминаете". - "А я, говорит, и есть писатель, я, товарищ
лейтенант, вот уже десять лет обдумываю одну книгу". - "Какую же?" - "О
страданиях Христа". - "Ну за это, говорю, у нас сейчас издательства деньги
не платят". - "А мне, говорит, их денег не надо, я хлеб себе всегда
заработаю. Я и лесоруб, я и рыбак, я и землекоп, я, если надо, и крышу
поправлю, и печь сложу". Очень он мне тогда понравился. А через месяц
поступает ко мне этот самый милый материален. Взгляните-ка.
Он раскрыл папку, достал из нее двойной тетрадочный лист и протянул
Корнилову.
- Тут, видимо, двое работали. Писал один, а печатал-то другой,
напечатано-то грамотно.
"Как был до Советской власти музей собором, - прочит
...Закладка в соц.сетях
