Жанр: Драма
Знахарь
...вестки и -
бородач вздрогнул - ближе всего к нему располагалась стопка бумаг, соединенных
скрепкой, а на самом верху лежал
документ. Это была метрика на имя Антония Косибы, пятидесяти двух лет,
родившегося в Калише. Снизу метрику
украшали большие синие печати...
Бородач оглянулся на полицейского: тот стоял, повернувшись спиной, и
читал какое-то объявление, наклеенное на
дверях. Сейчас надо было только положить на стол шапку, прикрыть ею бумаги.
- Я попрошу забрать отсюда шапку! - возмутился старик. - Ишь ты, нашел
себе место!
- Извините, - проворчал бородач и снял со стола шапку вместе с бумагами,
после чего свернул их в рулон и спрятал
в карман.
Разумеется, в тот раз он не мог воспользоваться добытыми документами и
был осужден на три недели за
бродяжничество.
Спустя двадцать суток из ворот уездной тюрьмы вышел Антоний Косиба,
уроженец Калиша, и отправился на
поиски работы.
ГЛАВА IV
В самом имении в Одринах не было ничего примечательного. Большой дворец,
сожженный во время войны,
обросший крапивой, лопухом и конским щавелем, год от года покрывался мхом и
плесенью, превращался в развалины. Его
хозяйка, княжна Дубанцева, вдова петербургского сановника, постоянно жила во
Франции и в Одрины никогда не
приезжала. Управляющий, старый чудак пан Полешкевич, занимал две комнатушки в
деревянном флигеле усадьбы, где
тоже были видны следы запустения.
Но вокруг простиралась необозримая и красивая Одринецкая пуща, тысячи
гектаров, густо поросших соснами и
елями, дубами и березами, ореховыми и можжевеловыми перелесками, изрезанная
крутыми узкими дорожками, на
которых чаще встречались следы кабана или оленя, чем лошади или человека.
Маленькие и большие озерца, соединенные
спрятавшимися в лозах и ольховых зарослях ручейками, позволяли скорее объехать
пущу на лодке, чем обойти пешком.
Лодками чаще пользовались и немногочисленные лесники.
Только к усадьбе нужно было идти пешком. Дом стоял на холме, на небольшой
поляне, окруженной со всех сторон
высокой стеной векового леса. В доме жил лесничий Ян Окша, сын старого Филиппа
Окши, который более сорока лет
управлял Одринецкой пущей, а после смерти и должность, и все, что у него было,
оставил сыну. Молодой Ян Окша в
детстве был отправлен учиться в Вильно, а позднее в далекую Варшаву. Спустя
годы, получив диплом лесничего, он
возвратился с женой и дочуркой и поселился в усадьбе. И вот уже пятый год
пользовался неограниченной властью в пуще.
Неограниченной потому, что его начальник, пан Полешкевич, во всем ему доверял,
ни во что не вмешивался, а в дом
лесничего если заглядывал, то не для того, чтобы документы проверять, а чтобы
поговорить с пани Беатой, сыграть с Яном
партию в шахматы или для того, чтобы Марысю посадить в седло впереди себя и
повозить по поляне. Это был, пожалуй,
единственный гость, который заглядывал в дом лесничего.
Пан Окша, видимо по отцу, был нелюдимым человеком. К соседям, которых,
правда, пришлось бы далеко искать,
не тянулся, но и они к нему не шли. Несмотря на молодость, он был еще и
домоседом, что, впрочем, не вызывало
удивления: куда идти от такой красивой и - как говорил лесничий Барчук - очень
доброжелательной жены, дочуркиангелочка
и счастья в доме.
Поэтому и выезжал он из дому неохотно. Когда нужно было ему ехать в
Браслав или, не дай Бог, в Вильно, со дня
надень откладывал, возможно, еще по причине слабого здоровья, так как дорога
страшно мучила его. Бывало, как только
немного простынет, кашляет с кровью и должен лечь в постель. А какой хороший
человек, добрый и справедливый. Все
подчиненные жалели его очень, видя, как он тает на глазах. Два раза даже доктора
нужно было привозить к нему, а это
нелегко и дорого, восемь миль не шутка. Говорили люди, что молодой лесничий с
болезнью уже не справится. И
действительно, на то было похоже.
Лето в пуще необыкновенно красивое. Пахнет живицей, воздух теплый, как в
печи, различных насекомых столько,
что от них аж в ушах звенит. Колышутся верхушки стройных сосен, шумит ветер в
кронах старых дубов, мох, как пушистый
ковер, ягод и грибов - море; жить тут и не умирать. А когда осень наступит,
тишина в бору такая, как в костеле во время
Вознесения. Стоят деревья, задумавшись, и даже не слышат, как опадают и опадают
с них золотистыми и красными
лепестками листья. А зимой все покрывает глубокий снег, толстыми подушками
нарастает на ветвях, и когда человек
вздохнет, когда морозный воздух проникнет в легкие, радость охватывает.
Но после зимы приходит весна. С оттаявшей земли, с озер и болот
поднимается влажный пар, и тогда плохо тем,
кого мучает чахотка.
Так было и с лесничим Окшей. Зиму он перенес хорошо, но когда в марте
начал таять снег, он слег. Как слег, так
четвертую неделю лежал в постели и в спальне принимал доклады лесников. Он так
похудел, что его трудно было узнать.
Его бил такой кашель, что он почти не мог говорить, задыхался, и тогда пот
крупными каплями покрывал его лоб.
В субботу Беата совсем не пустила к нему лесников. Она вышла к ним в
кухню бледная, растерянная и тихо
сказала:
- Муж так плохо себя чувствует, что... его нельзя тревожить.
И расплакалась.
- А если бы доктора привезти, панечка, - отозвался один из них. - Все
легче было бы умирать.
- Он не хочет доктора, - покачала головой Беата. - Я сама его умоляла, но
он не соглашается.
- Я бы съездил за доктором, - предложил другой. - А пану лесничему можно
сказать, что доктор проездом, значит,
по дороге заехал.
На том порешили, и пани Окша вытерла слезы и возвратилась к мужу. После
многих бессонных ночей она сама
едва передвигала ноги. Однако, когда приблизилась к постели больного, усилием
воли заставила себя улыбнуться. Она
боялась, чтобы Янек не прочел истинные страшные и мучительные мысли,
переполнявшие ее бедную душу. Когда он
погружался в сон, она становилась на колени и отчаянно молилась.
- Боже, прости, не карай меня, не посылай мне мести! Не отнимай его у
меня. Согрешила, совершила много зла, но
прости! Прости! Не могла иначе!
И слезы текли по ее прозрачному лицу, а губы дрожали в шепоте непонятных
слов.
Янек просыпался быстро. Начинался новый приступ кашля, и на полотенце
появлялось новое кровавое пятно.
Нужно было подавать лед и лекарства.
Неожиданно вечером наступило улучшение. Температура спала. Он попросил
приподнять его и сел. Согласился
выпить сметану и сказал:
- Мне кажется, что буду жить!
- Конечно, Янек, конечно! Кризис миновал! Тебе уже лучше. Вот увидишь,
через месяц будешь совсем здоров.
- Я надеюсь. А Мариола еще не спит?
Он никогда не называл девочку этим именем, не любил его и с самого начала
звал ее просто Марыся, к чему
постепенно привыкла и Беата.
- Нет, еще не спит, учит уроки.
- Значит, у тебя еще есть время помочь ей?..
Он замолчал, а потом добавил:
- Боже, сколько несчастья я принес вам.
- Янек, как ты можешь говорить такие страшные вещи! - возмутилась Беата.
- Это правда.
- Ведь ты же сам в это не веришь. Ты принес нам столько счастья, самого
удивительного счастья!..
Он закрыл глаза и прошептал:
- Я люблю тебя, Беата, с каждым днем все больше и больше. И эта любовь не
позволит мне умереть.
- Нет, ты не умрешь, не имеешь права умереть. Без тебя жизнь для меня
была бы хуже смерти. Но давай не будем
говорить об этом. Слава Богу, все позади. Знаешь что? Я позову Марысю. Она так
давно не видела тебя. Разреши!
- Не следовало бы. Здесь воздух заражен. Мне страшно оттого, что и ты им
дышишь все время, а для ее детских
легких это очень опасно.
- Пусть постоит на пороге комнаты. Скажи ей хотя бы несколько слов. Ты
даже не представляешь, как она об этом
мечтает.
- Хорошо, - согласился он.
Беата приоткрыла дверь и позвала:
- Марыся! Папа разрешает тебе зайти.
- Папочка! - из глубины дома раздался радостный крик и топот быстрых
шагов.
Девочка вбежала и замерла. Изменения, происшедшие за две недели, пока она
не видела его, поразили ее.
- Папе сегодня лучше, - быстро проговорила Беата, - но тебе можно стоять
только у двери. Скоро он встанет и
будете опять вместе ходить в лес.
- Как там у тебя дела, дорогая моя девочка? - спросил Окша.
- Спасибо, папочка. А ты знаешь, папа, что подмыло ту кривую березу у
Седого ручья?
- Подмыло?
- Да. Николай говорит, что она упадет. А еще говорил, что его сын Гришка
видел вчера четыре лося у Гуминского
брода. Они шли один за другим.
- Это, видимо, те, из Красного леса.
- Да. Николай тоже так думает.
- А ты не забыла еще совсем ботанику и физику? - спросил Окша с улыбкой.
- Нет, нет, папочка, - заверила девочка и в подтверждение начала
рассказывать, чему она самостоятельно научилась.
Спустя несколько минут Окша попрощался с девочкой, посылая ей воздушный поцелуй.
Рука его была худой и неестественно белой.
Когда Марыся вышла, он сказал:
- Как быстро девочка растет. Ей еще только двенадцать лет, а она уже
почти такая, как ты. На следующий год мы
должны отправить ее в школу. Я надеюсь, что, наконец, княжна получит разрешение
на вырубку и тогда мы встанем на
ноги.
- Даст Бог. Только бы ты поскорее выздоровел.
- Да, да, - поддержал он, - я должен выздороветь и заняться делами. Если
вырубки не будет, я решил искать другую
работу. Тяжело расставаться с Одринецкой пущей, но ведь Марыся растет, а это
главное.
Он задумался, а спустя минуту спросил:
- Много опять заплатила за лекарства?
- Не беспокойся об этом.
- Ты знаешь, я подумал, если бы я сейчас умер, не много бы тебе осталось
после оплаты похорон. И это меня
беспокоит больше всего. За проданную мебель хватило бы на какой-нибудь год.
- Янек! О чем ты говоришь! - умоляюще прошептала она.
- Ничего, я только произношу вслух свои мысли. Еще я думал, если что
случится, ты имеешь право обратиться за
пенсией для Марыси. Я не думаю, что Вильчур нашелся. Об этом бы сообщили газеты.
Кто-то же, однако, занимается его
домом, а Марыся имеет на него право.
Беата чувствовала, как лицо ее покрывается румянцем.
- И это говоришь ты, Янек? - сказала она, не скрывая возмущения.
До этой минуты на протяжении пяти лет они никогда не обмолвились ни
словом о профессоре. Пять лет назад Янек
попросил ее даже белье и одежду Мариолы отослать в какой-нибудь приют для бедных
детей.
Окша опустил глаза:
- Я не имею права обрекать ее на нужду.
- А я не имею права протягивать руку за его деньгами. Лучше сто раз,
тысячу раз умереть! Никогда, слышишь,
Янек, никогда!
- Хорошо, не будем больше говорить об этом. Но, видишь ли, если бы меня
не стало... Когда я думал, что умру,
мною овладел такой страх при мысли о том, что будет с вами...
- Я умею шить, вышивать, могу давать уроки. Все буду делать, только не...
Подумай, с каким лицом я могла бы
прийти к его наследникам, я, которую они... имеют право считать виновницей его
смерти. А вообще. Янек, зачем мы об
этом говорим? Ты чувствуешь себя лучше, слава Богу, все наладится.
- Обязательно, любимая, обязательно, - он ласково прижался лицом к ее
руке.
- Вот видишь! - вспыхнула она. - А сейчас тебе нужно постараться уснуть.
Уже поздно.
- Хорошо. Мне действительно хочется спать.
- Спокойной ночи, мой единственный, спокойной ночи. Сон прибавит тебе
сил.
- Спокойной ночи, счастье мое.
Она заслонила свет лампы, закуталась в плед и легла на софе. Спустя
четверть часа, вспомнила, что перед сном
нужно дать ему еще капли.
Беата встала, отсчитала двадцать капель с запахом креозота, долила воды и
наклонилась над мужем.
- Янек, - позвала она вполголоса, - нужно выпить лекарство.
Но он не проснулся. Беата осторожно коснулась его плеча. Наклонившись,
она увидела его открытые глаза.
Он был мертв.
На пути между Радолишками и Нескупой с незапамятных времен стояла водяная
мельница, когда-то собственность
отцов базилианов из Вицкунахского монастыря, построенного еще во времена короля
Батория. В настоящее время эта
мельница принадлежала Прокопу Шапелю, которого по-белорусски называли Прокопом
Мельником.
Земля в округе была не очень богатой и не очень плодородной. Принадлежала
она мелкой шляхте и крестьянам,
которые выращивали на ней рожь и картофель. Для мельницы Прокопа ржи хватало,
потому что конкурентов поблизости не
было.
В Радолишках, как во всех маленьких городках, жили евреи, которые скупали
зерно по дальним деревням и для
нужд городка, и на вывоз в Вильно. Они тоже давали работу Прокопу Мельнику, так
что у него не было причин для
нареканий. Только бы не засуха, только бы не ушла вода из прудов. Но пруды, хотя
и выкопанные несколько сот лет тому,
были глубокими и надежными, да и очищались каждые десять лет.
Прудов было три: два верхних и один нижний. Вокруг них густо росли вербы.
К нижнему пруду вел большой спуск
в две сажени, а кроме лотка, направленного на колесо, было еще два больших стока
на случай паводка. В прудах было много
рыбы: плотва, налимы, окуни, но больше всего пескарей. Раки здесь тоже водились.
Под корнями, в глубоких ямах,
вымытых водой, они гнездились сотнями. Оба работника Прокопа, а особенно молодой
Казик, мастерски научились их
ловить. В воде по колено стоит, наклонится, рука до локтя или глубже в норе и
вытягивает рака.
На мельнице, правда, их никто не стал бы есть, считая насекомыми, но вот
в Радолишках их всегда можно было
продать: и ксендз, и поп, и особенно доктор были любителями раков. За
консультацию последний предпочитал три десятка
раков двум десяткам яиц или трем злотым.
За городом, верстах в двенадцати, на фабрике тоже было немало любителей
раков, но туда нужно было чем-нибудь
добираться. Пешком далеко, а старый Прокоп для таких дел лошадь не давал, хотя
она уже совсем застоялась и разжирела,
как свинья. В кормах недостатка не было. Она только стояла, переминаясь с ноги
на ногу и фыркая на весь хлев. Хлев был
большой, крепкий, сложенный из толстых кругляков. Кроме лошади там стояли две
коровы, а за перегородкой хрюкали
свиньи. Под крышей хватало места еще и для телеги с санями.
Дом соединялся с мельницей и состоял из трех изб, в которых жил Прокоп с
семьей и работниками, и совсем новой
пристройки, которую он поставил для старшего сына Альбина, когда тот собирался
жениться Со дня смерти Альбина
пристройка пустовала, потому что и второго сына, когда он перебрался туда, на
следующий день постигло несчастье. Люди
говорили, что кто-то проклял дом или сглазил фундамент. Правда это или нет, во
всяком случае никто не захотел там
селиться. Однако кое-кто уверял, что не пристройка заколдована, а сам Бог
покарал таким образом Прокопа Мельника за то,
что он судился со своим братом и пустил его по миру.
Такие разговоры раздражали и злили Прокопа. Он не мог стерпеть этого, и
не один уже получал от него за сплетни.
И все-таки, здесь была какая-то зловещая тайна. Выросли у мельника три сына.
Средний на войне погиб, старший перед
самой женитьбой, выпив, провалился под лед и утонул. А младший, забивая клин в
шкворень на самом верху, свалился и
сломал обе ноги Напрасно привозили доктора, напрасно доктор укладывал ноги в
дощечки. На всю жизнь парень должен
был остаться калекой: не мог ходить. Вот уже пятый месяц он то сидел, то лежал,
ни для какой работы не годился. И так в
свои восемнадцать лет стал бременем отцу.
И с дочерью мельнику не повезло. Она вышла замуж за рабочего кирпичного
завода, он погиб на пожаре, а она,
пережив все это, вскоре родила больного ребенка.
Вот поэтому старый Прокоп ходил чернее ночи и на всех смотрел волком,
хотя люди завидовали его богатству, хотя
мельница не останавливалась и сам он не жаловался на здоровье.
В тот год осенью случилась еще одна неприятность: младшего работника
Казика забирали в войско. На его место
лишь бы кого Прокоп брать не хотел. На мельнице работа ответственная, требует
расторопности и силы. Долго размышлял
старый мельник, пока выбор его не упал на Никиту Романюка из Поберезья. У отца
Никиты было два женатых сына, а
Никита, самый младший, даже по городам ходил в поисках работы. Хлопец он был
здоровый, с головой и даже школу
закончил.
Приняв окончательное решение, в четверг - торговый день в Радолишках -
Прокоп отправился в дорогу. С
мельницы до лесопилки было недалеко, около версты. А по тракту мужики шли на
рынок, одна за другой проезжали брички
и возы. Каждый раскланивался с мельником, его знали все. То один, то другой, не
останавливая лошади, заговаривал с ним,
пытаясь понять, как старик принял Божью кару, выпавшую на его последнего сына,
Василька. Но на лице Прокопа ничего
нельзя было прочесть: то же жесткое выражение, плотно сдвинутые брови и
подвижная седая борода.
Вскоре подъехал и Романюк. Он направлялся в город на рынок. Сзади сидела
его жена.
Прокоп махнул ему рукой и пошел рядом с телегой. Они пожали друг другу
руки.
- Ну, как живешь? - спросил Романюк.
- С Божьей помощью. Правда, заботы одолевают.
- Слышал.
- Не о том речь. Казика в войско забирают.
- Забирают?
- Да, забирают.
- Вот оно что...
- Да. А ты знаешь, заработок у меня хороший. Работник у меня голодать не
будет и еще отложит.
- Известно, - согласился Романюк.
Так я подумал, что твой Никита подошел бы мне.
- Почему нет?
- Ну, так как?
- Что как?
- Ну, с Никитой?
- А, чтобы к тебе на работу?
- Ага.
Романюк почесал затылок. В его маленьких серых глазах блеснула радость.
Однако ответил безразличным тоном:
- Хлопец здоровый...
- Вот и слава Богу, - поспешил согласиться Прокоп, опасаясь, чтобы
Романюку не пришло в голову
поинтересоваться здоровьем Василя. - Только чтобы он пришел в следующую пятницу,
потому что Казика в пятницу
забирают.
- Хорошо, что ты сказал мне, потому что его сейчас нет дома. Он поехал в
Ошмяны.
- Искать работу?
- Да.
- Но вернется?
- Чего ж ему не вернуться. Сейчас из Радолишек вышлю ему письмо.
- Вот и хорошо. Чтобы в пятницу...
- Так я ж понял.
- Работы сейчас много. Не справлюсь без двух работников, - добавил
Прокоп.
- Будет вовремя.
- Ну, так с Богом!
- С Богом.
Романюк дернул поводья, но малая пузатая сивка не обратила на это
обстоятельство никакого внимания. Хозяин
погрузился в свои мысли: удивительно все-таки, что мельник из многих выбрал его
сына.
Он обернулся и посмотрел на жену. Из толстых платков, которые плотно
окутывали ее голову, выглядывали только
глаза и нос.
- Мельник берет нашего Никиту, - сказал он.
Женщина вздохнула.
- Боже, Боже мой!..
И непонятно было, радуется она или огорчается, хотя Романюк никогда и не
интересовался этим, потому что у нее
всегда был такой плаксивый голос.
Доволен был и Прокоп. Он очень не любил перемен и беспокойств. Сейчас
вопрос был решен, по крайней мере, ему
так казалось, пока не наступил вечер назначенного дня.
В тот день поздним вечером Прокоп, как обычно, пошел закрывать мельницу.
Он все еще ждал работника.
Домашние даже не догадывались, почему он такой злой: мельник никому ничего не
рассказывал. Внутри все у него кипело:
понятно же объяснил, что нужно прийти в пятницу! Казика уже не было. А завтра
навалится столько работы, что хоть об
стенку головой!
- Ну, подожди, паршивый щенок, - тихо ворчал он. покручивая бороду.
И клялся себе, что не возьмет его, даже если тот придет с самого утра:
суббота - не пятница. Лучше первого
встречного с дороги, хоть вора, только не Никиту.
Но и в субботу Никита не появился. Пришлось взять на помощь одного из
мужиков, который привез зерно на
мельницу.
На следующий день, в воскресенье, мельница не работала. Прокоп,
помолившись, хотя злость жабой душила его
изнутри, вышел из дому и сел на лавочку. За его долгую жизнь еще не случалось,
чтобы кто-нибудь с ним так поступал. Он
же хотел парню добро сделать, а тот не появился. Конечно, нашел работу в Ошмянах
и поэтому не приехал, но и это его не
оправдывает.
- Они еще пожалеют эти Романюки, - ворчал мельник, потягивая трубку.
Ярко светило солнце. День был теплый и тихий. Над прудами носились птицы,
охотясь за насекомыми. Вдруг с
дороги раздался непривычный шум. Старый мельник заслонил глаза рукой от солнца.
На дороге показался мотоцикл.
- И в святой день туда же, - сплюнул мельник. - Бога не боятся.
Он знал, о ком говорил. Вся округа уже с весны знала, что это сын хозяина
фабрики из Людвикова, молодой
Чинский. Учился за границей на инженера, а сейчас отдыхать к родителям приехал.
Говорили, что он после отца примет
фабрику, но у него в голове был только мотоцикл, эта дьявольская машина, чтобы
людям по ночам не давать спать и
лошадей на дорогах пугать.
С неприязнью смотрел старый мельник на облако пыли, стелющееся над
дорогой. Глядя в ту сторону, он увидел
человека, который направлялся к мельнице. Человек шел свободно, ровным шагом. За
плечами на палке висел узелок.
Сначала Прокопу показалось, что это Никитка, и кровь прилила к лицу. Но когда
идущий приблизился, оказалось, что это
уже немолодой человек с черной седеющей бородой.
Он подошел, поклонился и, поздоровавшись, спросил:
- Позволишь присесть и воды напиться? Жаркий день, хочется пить.
Мельник окинул его внимательным взглядом, подвинулся, освобождая возле
себя место на лавке, и утвердительно
кивнул головой:
- Присесть каждому можно. И воды, слава Богу, у нас Хватает. Вон там, в
сенях стоит, - показал мельник за спину.
Странник показался ему симпатичным. У него было грустное лицо, но Прокоп
сам слишком много пережил, чтобы
любить веселые лица. А у этого и глаза были добрые. От каждого странника чтонибудь
интересное можно узнать, и этот,
видимо, идет издалека: речь у него другая.
- Откуда Бог послал? - спросил Прокоп, когда незнакомец возвратился и
сел, вытирая тыльной стороной ладони
капли воды, осевшие на бороде и усах.
- Издалека. А сейчас из-под Гродно иду работу искать.
- И от Гродна работы не нашел?
- Ну, да. Месяц работал у кузнеца в Мицкунах, работа закончилась и я
пошел дальше.
- В Мицкунах?
- Да.
- Я знаю того кузнеца. Не Воловик он?
- Воловик, Юзеф. С одним глазом.
- Правильно. Искра ему выжгла. Так, значит, ты сам кузнец?
Незнакомец усмехнулся:
- И кузнец, и не кузнец Всякую работу знаю...
- Как это так?
- А вот так Уже двенадцать лет по свету хожу и научился многому.
Старый мельник глянул на него из-под кустистых бровей.
- И мельничным делом тоже занимался?
- Нет, не приходилось. Но я скажу правду пану. Ночевал я в Поберезье у
каких-то Романюков. Хорошие люди. И
там я услышал, что их сына попросили у тебя работать, но он в Ошмянах работу в
артели нашел и возвращаться не хочет.
Прокоп нахмурился.
- Так это Романюки тебя прислали?
- Что ты, нет. Когда я услышал, то подумал: воспользуюсь. Зайти и
спросить не грех. Захочешь - возьмешь меня, не
захочешь - не возьмешь.
Прокоп пожал плечами.
- Как же я могу взять тебя, пустить в дом чужого человека?
- Я и не напрашиваюсь.
- И правильно делаешь. Ни я, никто тебя тут не знает, сам понимаешь.
Может, ты и хороший человек, без злых
задумок, а, может, и плохой. Даже твоей фамилии не знаю и откуда ты родом.
- Фамилия моя Антоний Косиба, а родом я из Калиша.
- Кто знает, где этот Калиш.
- Далеко, конечно.
- Свет большой, - вздохнул Прокоп, - и люди разные.
Воцарилось молчание, а спустя какое-то время, мельник спросил:
- А что же ты ходишь и места себе нигде не согреешь? И дома у тебя нет?
- Нет.
- И бабы своей?
- Нет.
- А почему?
- Не знаю. От баб ничего хорошего не дождешься.
- Что правда, то правда, - согласился Прокоп, - от них только соблазн и
заботы. Но жениться нужно всегда. Это
закон Божий.
И подумал старый Прокоп, что для него этот закон оказался жестоким.
Правда, родила ему жена трех сыновей и
дочку, но не на радость, а только на горе.
Его мысли прервал незнакомец.
- Правда твоя, ты не знаешь меня, но я у людей работал. У меня и
свидетельства есть, можешь прочитать.
- И читать не буду. От этого никакого толку.
- Документы у меня тоже в порядке. Если бы вором был, то не работу искал
бы, а что бы украсть, да и в тюрьме
давно бы сидел, а я уже двенадцать лет хожу. Был бы вором, негде мне было бы и
спрятаться, потому что нет у меня никого
близкого на всем белом свете.
- А почему нет?
- А у тебя есть? - спросил странник.
Мельника это рассердило.
- Как это? У меня семья.
- Но если бы, не дай Бог, они вымерли, то нашел бы близких? Нашел бы
доброжелательных, сердечных, которые
помогли бы тебе в беде?..
Незнакомец говорил как бы с горечью и смотрел прямо в глаза Прокопу.
- Ни у кого нет близких, - заключил он, а мельник ничего не ответил.
Первый раз в жизни ему подали такую мысль, и она показалась ему
правдивой. Еще дружелюбнее рассматривал он
этого человека.
- Что там люди обо мне говорят или думают, - сказал мельник, - мне все
равно. Наверное, и тебе баек наговорили.
Но я сам знаю, как надо жить. Ни зла, ни беды никому не желаю. Кто придет ко
мне, голодным не останется! Клянусь
Богом! Так и тебе скажу, хлеба у меня хватит и для тебя. Определенно и то, что и
в канаве ночевать я тебе не позволю Угол
найдется, но работы у меня для тебя нет Я тебе скажу так ты показался неглупым
человеком, а, может, и порядочным. Но
мне нужен здоровый, сильный и молодой работник, а у тебя уж годы не те...
После этих слов незнакомец молча встал. В нескольких шагах от дома лежал
в траве мельничный камень,
треснувший наполовину. Наклонившись над ним. подложил ладони под одну половину,
расставил ноги, уперся и поднял
его. Подержал так с минуту, молча глядя на мельника, после чего бросил, аж земля
загудела.
Прокоп медленно набивал свою трубку. Незнакомец сел рядом, и вынул из
кармана папиросу и закурил.
- Вот и полдень наступил.
- Да, - подтвердил незнакомец, взглянув на солнце.
- Пора обедать. Что же эти бабы в святой день порядка не придерживаются?
Бабы, однако, придерживались, потому что как раз в этот момент раздался
тоненький голосок девочки.
- Дедушка! Обед!
- Пойдем, поешь с нами, что Бог дал, - пригласил Прокоп, вставая.
- Да вознаградит тебя Бог, - ответил незнакомец и пошел за ним.
Из сеней входили направо через высокий порог в комнаты, а налево еще
через более высоки
...Закладка в соц.сетях
