Жанр: Драма
Очерки Боза. Наш приход.
...бгоняют или кто попадается навстречу, потому что вот уже двадцать лет видят
их каждое утро (кроме воскресений), однако не заговаривают ни с кем. Если
случится им нагнать знакомого, они на ходу обмениваются с ним поклонами и
спешат дальше либо рядом с ним, либо впереди, смотря по тому, насколько
быстро тот шагает. Но боже их упаси остановиться, пожать приятелю руку либо
взять его под локоть: наверно им кажется, что раз за это не платят, значит и
права такого им не дано.
Маленькие рассыльные в больших цилиндрах, ставшие взрослыми прежде, чем
успели побыть детьми, спешат на работу парами; первый в жизни сюртучок
старательно вычищен, а на белых брючках, которые носятся с воскресенья,
обильные следы чернил и пыли. Мальчиков, видно, так и подмывает купить из
денег, предназначенных на обед, черствых пирожков, соблазнительно
выставленных на пыльном лотке у входа в кондитерскую; но внутренняя борьба
длится недолго: спасает сознание собственной значительности и мысль, что они
зарабатывают семь шиллингов в неделю, а скоро, вероятно, получат прибавку и
тогда будут зарабатывать восемь; и, лихо сдвинув цилиндр набекрень, они
начинают заглядывать под шляпки встречным мастерицам, что живут в обучении у
модистки или корсетницы - самых, кстати сказать, разнесчастных созданий в
городе: столько их заставляют работать, так мало им платят, так скверно с
ними подчас обращаются.
Одиннадцать часов. Облик улиц опять изменился. Товары в витринах манят
взор покупателя; лавочники облачились в приличные сюртуки с белым шейным
платком и делают вид, что в жизни своей не мыли окон и даже не знают, как за
это взяться. В Ковент-Гардене не осталось ни одной повозки: фургонщики
разъехались по домам, уличные торговцы отбыли на свои заповедные промыслы в
предместья; клерки давно сидят по конторам, куда сейчас в кэбах, омнибусах,
одноколках и верхом едут их хозяева. На улицах полно народу - тут щеголи и
оборванцы, богатые и бедные, бездельники и работяги. Жара сутолока, спешка -
близится полдень.
¶ГЛАВА II §
Улицы. Вечер
Перевод М. Лорие
Но во всей красе улицы Лондона предстают перед вами в темный,
промозглый зимний вечер, когда влаги оседает достаточно, чтобы тротуары
стали скользкими, но слишком мало для того, чтобы смыть с них грязь и мусор;
когда тяжелый, ленивый туман обволакивает все предметы и в окружающем мраке
особенно яркими кажутся газовые фонари, особенно великолепными освещенные
витрины. Всем, кто в такой вечер сидит дома, хочется устроиться как можно
уютнее, и пешеходы на улицах недаром завидуют счастливцам, которые греются у
своего камелька.
На тех улицах, что пошире и получше, занавески в столовых плотно
задернуты, в кухнях жарко топится плита, и вкусные запахи горячего обеда -
дразнят обоняние голодных путников, устало шагающих вдоль ограды. В
пригородах маленький продавец пышек дольше обычного задерживается на узкой
улочке, которую он обходит со своим товаром. Оно и понятно: ведь не успела
миссис Маклин из дома N 4 приоткрыть дверь на улицу и во весь голос
вскрикнуть "пышки!", как миссис Уокер из дома N 5 высовывается в окно
гостиной и тоже восклицает "пышки!". И не успело это слово слететь с ее губ,
как миссис Пеплоу из дома напротив выпускает на волю маленького Пеплоу, и он
мчится по улице с быстротой, которую можно объяснить только предвкушением
пышек с маслом, и силой тащит разносчика к своему дому, а миссис Маклин и
миссис Уокер - чтобы не заставлять этого бедного разносчика мотаться взад и
вперед, а заодно чтобы перекинуться словечком с миссис Пеплоу, - перебегают
улицу и покупают пышки у ее двери. Миссис Уокер спешит поделиться с
приятельницей новостью, что дома у нее чайник как раз вскипел, и чашки уже
на столе, погода нынче такая ужасная, что она решила погреться, выпить
чайку, - и оказывается, что по странной случайности обе ее соседки
одновременно с ней приняли точно такое же решение.
Завязывается оживленный разговор об ужасах погоды в прелестях чая, с
кратким отступлением на тему о том, какие озорники все мальчишки, за редкими
исключениями вроде сыночка миссис Пеплоу; но вскоре миссис Уокер замечает в
конце улицы своего мужа, и так как он, бедняга, наверно страх как хочет чая
- шутка ли, тащился пешком по такой грязи от самых доков, - она бежит к
себе, подхватив свои пышки, миссис Маклин следует ее примеру, и, обменявшись
на прощанье несколькими словами, все три соседки скрываются в своих домиках
и захлопывают двери на улицу, и теперь эти двери отворятся еще только один
раз, чтобы впустить разносчика пива, который явится в девять часов со своим
лотком и фонариком и скажет, давая миссис Уокер почитать вчерашний номер
"Морнинг Адвертайзер", что пальцы у него совсем закоченели, еле держат
кружку, а газету и вовсе не чувствуют, потому что холод нынче собачий, он и
не запомнит такого, разве что в ту ночь, когда какой-то человек до смерти
замерз на пустыре.
Потом разносчик пива, задержавшись возле полисмена на углу, выскажет
ему свои предположения касательно вероятной перемены погоды и наступления
морозов и возвратится в хозяйскую пивную, где и проведет остаток вечера,
прилежно орудуя кочергой и почтительно вставляя свое словечко в беседу
достойных мужей, собравшихся у огня.
В такой вечер на улицах вокруг Марш-Гет и театра Виктории неуютно и
грязно, и люди, которых здесь видишь, отнюдь не способствуют тому, чтобы
рассеять это впечатление. Даже маленький железный храм, посвященный богу
печеной картошки и украшенный по верху разноцветными плошками, выглядит не
так весело, как обычно; а уж о лотке паштетника и говорить нечего его слава
совсем померкла. Ветер уже сто раз задувал свечу в фонаре из промасленной
бумаги с орнаментом, и паштетник, наскучив бегать за огнем в соседний
погребок, махнул рукой на освещение, так что теперь о местопребывании его
свидетельствуют только яркие искры, которые длинным растрепанным хвостом
вырываются из его переносной печки всякий раз, как он открывает ее, чтобы
достать покупателю порцию горячего паштета.
Продавцы фруктов, устриц и камбалы уныло жмутся к тротуарам, тщетно
стараясь привлечь покупателей. А маленькие оборванцы, которые в обычное
время развлекаются на мостовой, сбились в кучки под крышей какого-нибудь
подъезда либо под парусиновым навесом сырной лавки, где в свете большущих
газовых рожков горами навалены сыры, ярко-красные и бледно-желтые,
вперемежку с пятипенсовыми кусочками лежалой грудинки, бочонками
присоленного масла и пыльными комками "лучшего свежего".
Здесь мальчуганы коротают время в разговорах о театре - недавно им
опять посчастливилось попасть за полцены в театр Виктории, - с восторгом
вспоминают поединок, который актеры всякий раз повторяют по требованию
публики, толкуют о том, как здорово у Билла Томпсона получается двойной
кульбит, а то и сами пытаются изобразить сложные фигуры матросского танца.
Время близится к одиннадцати часам; холодный мелкий дождь, уже давно
начавшийся, грозит превратиться в нешуточный ливень. Продавец печеной
картошки отбыл восвояси, паштетник потащил домой свою кухню, над витриной
сырной лавки спустили штору, и мальчишки разбежались. Перестук деревянных
подошв по скользкому неровному тротуару и шуршание зонтиков под яростными
порывами ветра говорят о том, что ненастью не видно конца; и полисмен на
углу, в доверху застегнутом клеенчатом плаще, придерживая на голове шляпу и
пытаясь увернуться от дождя и ветра, которые так и налетают на него со всех
сторон, едва ли с особенной радостью думает о предстоящем дежурстве.
Закрывается мелочная лавочка с надтреснутым колокольчиком у двери,
который так жалобно звонил всякий раз, когда кому-нибудь требовалось
четверть фунта сахара или пол-унции кофе. Толпы народа, весь день сновавшего
взад-вперед, быстро тают; и печальную тишину ночи нарушают только крики да
ругань, несущиеся из кабаков.
И еще один звук нарушал тишину, но этот звук теперь умолк. Вон та
несчастная женщина, что держит на руках хилого ребенка, заботливо кутая его
в остатки своей рваной шали, пыталась спеть популярную балладу, в надежде,
что сердобольные прохожие подадут ей несколько пенсов. Но люди только грубо
посмеялись над слабым ее голосом. Слезы градом катятся по ее бледным щекам,
ребенок озяб и проголодался, тихий, приглушенный его плач терзает сердце
матери, и она в полном изнеможении со стоном опускается на мокрый холодный
порог.
Пение! Многие ли, проходя мимо этих несчастных, задумываются над тем,
каких усилий, какой душевной муки стоит им даже попытка запеть! О, горькая
ирония! Болезнь, одиночество, нужда чуть слышно повторяют слова развеселой
песни, под которую мы столько раз пировали. Здесь не над чем издеваться.
Слабый, дрожащий голос рассказывает страшную повесть нищеты и лишений; и
если жалкая исполнительница этой бесшабашной песни умолкнет, ее ждет смерть
от холода и голода.
Час ночи! Шлепая по уличной слякоти, люди расходятся из театров; быстро
проезжают кэбы, кареты, коляски, последние омнибусы; конюхи с мутными,
забрызганными фонарями в руках и медными бляхами на груди, умучившись за
последние два часа от беспрерывной беготни и крика, удаляются в распивочные,
чтобы предаться земным утехам - трубке и горячему элю с полынной настойкой;
в трактиры вваливаются завсегдатаи дешевых мест в театральных ложах и задних
рядах партера; и среди неописуемого шума и гама, клубов табачного дыма,
стука ножей, беготни и болтовни официантов на столиках появляются бараньи
отбивные, почки, заяц, устрицы, портер, сигары и бесчисленные "стаканчики".
Театралы более музыкального склада отправляются после спектакля на
какой-нибудь концерт. Любопытства ради пойдем туда ненадолго и мы.
Рассевшись в высокой, просторной зале, около сотни гостей грохают по
столам оловянными кружками и стучат черенками ножей, точно здесь работает
целая артель плотников. Это они выражают свое одобрение песне, которую
только что исполнили три певца "профессионала", сидящие во главе стола
посредине комнаты. Один из них - осанистый человек, чья лысая голова чуть
возвышается над воротником зеленого сюртука, - председатель; по правую руку
от него толстяк с высоким голосом, по левую - сухопарый брюнет в черном.
Маленький председатель - личность в высшей степени забавная, столько в нем
величавой снисходительности и какой голос!
- Бас! - внушительно говорит своему соседу молодой человек в синем
галстуке, сидящий рядом с нами. - Еще бы не бас! Таких низких нот, какие он
берет, никому не взять. Иногда он поет так низко, что его даже не слышно.
И это правда. Слушать, как его рокочущий голос спускается все ниже и
ниже, так, что уже не может выбраться обратно, доставляет истинное
наслаждение. А проникновенность, с какой он выводит "Добрый старый Хок" или
"В горах мое сердце", хоть кого растрогает до слез. Толстяк тоже склонен к
чувствительности: он щебечет "Умчимся, о Бесси, от шумного света" нежно,
точно молодая девица, и при этом пускает самые обольстительные трели.
- Кому что угодно, джентльмены, прошу вас, - говорит бледнолицый
человек с рыжей шевелюрой; и со всех концов залы несутся громогласные заказы
на стаканчик джина или стаканчик бренди, пинту портера или сигару только не
крепкую. "Профессионалы" греются в лучах своей славы и удостаивают тех, кто
бывает здесь постоянно, покровительственного кивка или даже милостивого
слова.
А вон тот круглолицый мужчина в кургузом табачного цвета сюртучке и
белых чулках - дока по части комических номеров. Какая смесь самоуничижения
и уверенности в собственных талантах написана на его лице, когда он
поднимается с места в ответ на приглашение председателя!
- Джентльмены, - говорит осанистый человечек, сопровождая это слово
ударом председательского молоточка по столу, - джентльмены, разрешите
просить вашего внимания, сейчас перед вами выступит наш друг мистер
Смаггинс.
- Браво! - кричат собравшиеся. Смаггинс в виде вступления долго
откашливается, потом очень смешно пофыркивает, вызывая этим всеобщий
восторг, и, наконец, поет комическую песенку, за каждым куплетом которой
следует припев из всяких "фальдераль-тольдераль", намного длиннее самого
куплета. Его награждают бурной овацией, а затем, после того как некое юное
дарование вызвалось продекламировать стихи и потерпело позорное фиаско,
осанистый человечек опять стучит молоточком по столу и объявляет:
- А теперь, джентльмены, мы, с вашего разрешения, споем на три голоса.
Слова эти покрывают оглушительные возгласы одобрения, причем самые
рьяные выражают свою радость тем, что сбивают с ног несколько бокалов -
милая шутка, нередко, впрочем, приводящая к довольно резкому обмену мнений,
когда официант предлагает выполнить небольшую формальность, а именно -
заплатить за убытки.
Подобные сцены длятся обычно до трех-четырех часов утра; и даже когда
они кончаются, для любознательного новичка еще остаются в запасе другие
зрелища. Но описание их, хотя бы самое беглое, составило бы целый том -
содержания, пусть поучительного, но отнюдь не изящного; а посему мы
отвешиваем публике поклон и опускаем занавес.
¶ГЛАВА III §
Лавки и их хозяева
перевод Е.Калашниковой
Какое обилие пищи для размышлений находишь на лондонских улицах! Мы
никогда не разделяли чувств Стерна, жалевшего тех, кто мог совершить путь от
Дана до Вирсавии* и не увидеть ничего кроме пустыни; нам не внушает ни
малейшего сострадания тот, кто способен прогуляться от Ковент-Гардена до
собора св. Павла и обратно, и не извлечь из этой прогулки ничего приятного
мы чуть было не сказали "полезного". А между тем подобные личности есть; их
встречаешь каждый день. Широкий черный галстук и светлый жилет, трость с
агатовым набалдашником и недовольная физиономия - вот отличительные признаки
этой породы. Другие люди деловито шагают, направляясь по своим надобностям,
или весело торопятся навстречу развлечениям; эти же уныло бредут по улице,
не более радостные и оживленные, чем полицейский на посту. Ничто их не
удивляет, не трогает; чтобы выйти из своего оцепенения, им нужно по меньшей
мере быть сбитыми с ног встречным посыльным с ношей или угодить под колеса
экипажа. В погожий день их всегда можно встретить на любой из людных улиц; а
попробуйте вечером остановиться у витрины сигарной лавки где-нибудь в
Вест-Энде, и если только вам удастся заглянуть в щелочку между синими
занавесями, повешенными для защиты от нескромных взоров, вы станете
свидетелями того времяпрепровождения, которое составляет для них
единственную утеху в жизни. Вон они - расселись на круглых бочонках с
табаком или сигарных ящиках, во всей солидности своих холеных бакенбард и
позолоченных часовых цепочек, и нашептывают разные пустяки девице в желтом
платье, с длинными серьгами в ушах, которая восседает за прилавком в ореоле
славы и света газовых рожков, к восхищенью всех служанок из соседних домов и
зависти всех модисток в округе.
Одно из любимейших наших занятий заключается в том, чтобы год от года
следить за счастливой или горестной судьбой некоторых домов, где расположены
лавки. Мы облюбовали несколько таких, в разных концах города, и обстоятельно
познакомились со всей их историей. Мы легко могли бы насчитать десятка два,
о которых нам достоверно известно, что владельцы их вот уже шесть лет как не
платят налогов. Ни один арендатор не удерживается в них больше двух месяцев,
и, пожалуй, мы не ошибемся, если скажем, что под их кровом находили себе
пристанище решительно все отрасли розничной торговли.
Среди этих домов есть один, чью историю можно считать примерной; его
судьба особенно волновала нас, потому что мы имели возможность наблюдать ее
с тех самых пор, как там открылась первая лавка. Стоит он на южном берегу
Темзы, чуть поодаль от Марш-Гет. Поначалу это был просто весьма недурной
жилой дом; но со временем владелец запутался в долгах, дом попал под
судебную опеку, арендатор покинул его, и дом пришел в полный упадок. Таким
мы и узнали его впервые: с облупившейся краской, с выбитыми стеклами; спуск
в подвал позеленел от плесени, потому что туда натекала вода из бочки,
стоявшей без крышки, а парадная дверь едва держалась на петлях. Вся
окрестная детвора повадилась собираться на крыльце и что есть мочи колотить
в дверь - к большому удовольствию всех обитателей квартала, особенно нервной
старой леди, проживавшей через дом. Немало упреков и жалоб сыпалось на
головы нарушителей спокойствия, немало лилось на них холодной воды, но ничто
не помогало. Наконец, старьевщику, чья лавка помещалась на углу, пришла в
голову спасительная мысль унести дверной молоток и продать его - после чего
вид у злополучного дома сделался еще более жалкий.
Однажды случилось так, что мы несколько недель не могли навестить
нашего бедного друга. Каково же было наше удивление, когда, вновь придя на
знакомую улицу, мы не нашли и следов старого дома! На его месте красовалась
нарядная лавка, уже почти законченная отделкой; наклеенные на ставнях афиши
извещали публику о том, что в скором времени здесь откроется торговое
заведение "с большим выбором мануфактурных и галантерейных товаров". В
назначенный срок открытие состоялось. Вход украсила вывеска, на которой имя
владельца "и Ко"" было выведено золотыми буквами, до того блестящими, что от
них слепило глаза. Какие ленты, какие шали! А какие два красавчика за
прилавком - в чистых воротничках, в белых шейных платках, ни дать ни взять
опереточные любовники. Что же до самого хозяина, то он только расхаживал по
лавке взад и вперед, пододвигал стулья покупательницам и обменивался
многозначительными замечаниями со старшим из двух красавчиков, о котором
проницательные соседи сразу сказали, что он-то и есть "Ко". С грустью
глядели мы на все это; нас не покидало предчувствие, что лавку подстерегает
злой рок, - и это предчувствие оправдалось. Беда пришла не сразу, но все же
пришла. Забелели в окнах билетики о распродаже; потом штуки фланели с
ярлыками на них были выставлены на крыльцо; потом на двери появилось
объявление о сдаче внаем верхнего этажа без мебели; потом один из
красавчиков исчез вовсе, а другой пристрастился к шейным платкам черного
цвета, сам же хозяин пристрастился к визу. Лавка заросла грязью, разбитые
стекла так и торчали в окнах, товару становилось все меньше и меньше.
Наконец, явился агент водопроводной компании и закрыл воду, а вслед за этим
мануфактурщик вскрыл себе вены, оставив домовладельцу записку и ключи.
После него помещение снял торговец писчебумажными принадлежностями. На
этот раз оно было отделано поскромнее, но вид имело чистый и опрятный;
однако нам с первых же дней стало почему-то казаться, что дела заведения
идут не слишком хорошо. Мы от души желали хозяину удачи, но в то же время
сомневались в ней. Человек этот, видимо, был вдовец и состоял где-то на
службе, судя по тому, что он каждое утро в одно и то же время проходил мимо
нас в сторону Сити. Торговлю вела его старшая дочь. Бедняжка! Она не
испытывала надобности в помощниках. Порой в полуоткрытую дверь жилой
комнаты, примыкавшей к лавке, можно было заметить двух или трех малышей,
одетых в траур; и когда бы мы ни проходили в вечерний час мимо лавки, мы
неизменно видели старшую сестру, тоже в трауре, склонившейся над работой, -
то она чинила детям платье, то мастерила какие-нибудь изящные безделки на
продажу. Слабый огонек свечи еще сгущал тень печали и невеселых дум на ее
бледном лице, и часто у нас являлась мысль, что, если бы беззаботные особы,
подрывающие жалкую торговлю подобных бедняжек, хотя бы отчасти знали, какие
лишения, какую горькую нужду терпят те в своих усилиях честным трудом
заработать кусок хлеба, они, быть может, отказались бы от удовлетворения
своих тщеславных претензий, чтобы не толкать бедных тружениц на тот
последний и страшный путь, одно упоминание о котором оскорбило бы тонкие
чувства этих благотворительниц.
Но мы уклонились от своего предмета. Итак, мы продолжали следить за
судьбою дома, где помещалась лавка, и не могли не видеть, что его обитателям
с каждым днем приходится хуже и хуже. Дети, - правда, всегда чисто умытые, -
ходили в поношенной, заплатанной-перезаплатанной одежде; на верхний этаж так
и не удалось найти жильца, а между тем без этого нельзя было сколотить денег
для уплаты аренды; старшая дочь, силы которой медленно, но верно подтачивала
чахотка, уже не могла работать, как раньше. Наступил срок взноса арендной
платы. Домовладелец, потерпевший убытки по вине прежнего арендатора, не
захотел пощадить нынешнего, и потребовал наложения ареста на имущество.
Однажды утром, проходя мимо знакомого дома, мы увидели, как оттуда
вытаскивают убогую мебель торговца писчебумажными принадлежностями, а
свеженаклеенная афишка на двери сообщила нам, что помещение снова "СДАЕТСЯ
ВНАЕМ". Что сталось с арендатором и его семьей, нам так и не довелось
узнать; но можно предположить, что старшая дочь скоро избавилась от всех
земных забот и страданий. Дай бог, чтобы это было так.
Не без любопытства ожидали мы, что будет с домом дальше, - в том, что
ничего хорошего не будет, теперь уже не приходилось сомневаться. Афишка
вскоре исчезла, и было заметно, Что в помещении производятся какие-то
работы. Нам не терпелось поскорей узнать, в чем дело; мы терялись в
догадках, перебирая все известные нам отрасли торговли - ни одна из них не
подходила к нашему представлению о печальной судьбе дома. Но вот, наконец,
двери отворились - и нам показалось непонятным, как это мы сразу не угадали
истину. Помещение, и в лучшие-то времена не слишком просторное, разгородили
пополам; в одной половине поселился мастер, изготовляющий шляпные болваны, в
другой открылась табачная лавчонка, где продавались также трости и
воскресные газеты; разделяла их тоненькая перегородка, оклеенная пестрыми
обоями.
Табачный торговец продержался дольше всех арендаторов, которых мы можем
припомнить. Это был довольно бесцеремонный субъект с багровой физиономией,
прошедший, судя по всему, сквозь медные трубы и чертовы зубы и привыкший не
унывать ни при каких обстоятельствах. Он продавал столько сигар, на сколько
находилось покупателей, а остальные выкуривал сам. Он жил в доме, пока мог
ладить с домовладельцем, а когда увидел, что больше ладить не удается, он.
преспокойно смыл свое имя с оконного стекла и смылся сам. После того обе
каморки переходили из рук в руки несчетное число раз. Преемником табачного
торговца стал театральный парикмахер, украсивший витрину многочисленными
портретами актеров и изображениями кровавых поединков. Изготовитель болванов
уступил место зеленщику, а цирюльника Мельпомены сменил портной. Так много
было этих перемен, что в конце концов нам осталось только отмечать про себя
своеобразные, но верные признаки того, что дом все больше теряет свое былое
достоинство. Совершалось это постепенно, едва заметными переходами. Одну за
другой уступали арендаторы комнаты верхнего этажа, и под конец сами они уже
ютились лишь в тесных каморках, примыкавших к лавкам. И вот уже появилась на
дверях у лестницы, ведущей наверх, медная табличка с четко выгравированной
надписью "ШКОЛА ДЛЯ ДЕВИЦ"; за ней последовала еще одна; вскоре к ним
присоединился колокольчик, потом другой.
Останавливаясь поглядеть на нашего старого друга, мы с грустью
наблюдали все эти признаки нужды и думали: вот теперь уже дом дошел до
последней степени падения - дальше некуда. Но мы ошиблись. Когда мы недавно
заглянули в те края, оказалось, что в подвале устроили курятник, и с десяток
унылого вида кур забавлялись тем, что вбегали в дом с переднего крыльца и
выбегали через заднее.
¶ГЛАВА IV §
Скотленд-Ярд
перевод Е.Калашниковой
Скотленд-Ярд - это маленькая, очень маленькая полоска земли между
Темзой и садами Нортамберленд-Хаус, упирающаяся с одной стороны в конец
Нортамберлендстрит, а с другой - в Уайтхолл-Плейс. Несколько лет тому назад
некий приезжий провинциал, заблудившийся на Стрэнде, случайно открыл эту
землю и обнаружил на ней первых поселенцев: то были портной, два кухмистера,
содержатель распивочной и пирожник. Кроме них, там проживало племя туземцев,
рослых и сильных людей, которые каждое утро, часов в пять или шесть,
отправлялись в Скотленд-Ярдские доки, доверху нагружали углем тяжелые ручные
тележки и расходились во все концы города, чтобы снабдить топливом его
обитателей. Когда тележка пустела, они возвращались за новым запасом угля; и
так изо дня в день, круглый год.
Поселенцы кормились тем, что удовлетворяли житейские нужды людей,
промышлявших этим нехитрым делом, а потому все, чем они торговали, и самые
места, где происходила торговля, были приноровлены ко вкусам и желаниям этих
людей, что сразу и бросалось в глаза. У портного в окне были выставлены
кожаные гетры, словно сшитые на лилипута, и такая же крошечная рабочая
...Закладка в соц.сетях
