Жанр: Драма
Очерки Боза. Наш приход.
...юди здесь живут и чем они занимаются; и ничто так ощутимо не
помогает нам в этих догадках, как вид входных дверей. Прекрасный и
интересный предмет для изучения представляет собою человеческое лицо со
всеми оттенками сменяющихся на нем чувств; но и в физиономии дверного
молотка есть нечто едва ли не столь же своеобразное и почти столь же верно
отражающее характер владельца. Посещая человека впервые мы с величайшим
любопытством всматриваемся в черты молотка на двери его дома, ибо хорошо
знаем, что между хозяином и молотком всегда есть большее или меньшее
сходство и единодушие.
Вот, например, образчик дверного молотка, весьма распространенный в
прежние времена, но быстро исчезающий: большой круглый молоток в виде
добродушной львиной морды, которая приветливо улыбается вам, пока вы,
дожидаясь, чтобы вам открыли, завиваете покруче кудри на висках или
поправляете воротнички; нам ни разу не случалось увидеть такой молоток на
дверях скряги как мы убедились на собственном опыте, он неизменно сулит
радушный прием и лишнюю бутылочку винца.
Никто не видывал такого молотка у входа в жилище мелкого стряпчего или
биржевого маклера; они отдают предпочтение другому льву - мрачному,
свирепому, с выражением тупым и злобным; это своего рода глава ордена
дверных молотков, он в чести у людей себялюбивых и жестоких.
Есть еще маленький бойкий египетский молоток с длинной худой рожицей,
вздернутым носом и острым подбородком; этот в моде у наших чиновников, тех,
что носят светло-коричневые сюртуки и накрахмаленные галстуки, у мелких,
ограниченных и самоуверенных людишек, которые ужасно важничают и неизменно
довольны собой.
Несколько лет тому назад мы были крайне смущены появлением новой
разновидности дверного молотка, у которого лица нет вовсе - вместо него
венок или цветочная гирлянда; рукоятка такого молотка иногда имеет форму
руки. Впрочем, потратив толику внимания и усилий, мы сумели и эту новую
разновидность примирить с нашей любимой теорией. Вы непременно найдете такой
молоток на дверях людей холодных и церемонных, которые всегда спрашивают:
"Почему вы у нас не бываете?", но никогда не скажут: "Приходите!"
Фасон медного молотка, обычного для загородных вилл и для пансионов,
где учатся дети состоятельных родителей, всем известен; упоминанием о нем мы
заканчиваем перечень всех наиболее выдающихся и строго определенных видов.
Френологи уверяют, что различные страсти, возбуждая мозг человека,
вызывают соответствующие изменения в форме его черепа. Да не подумают, что
мы заходим в нашей теории чересчур далеко и готовы утверждать, будто всякая
перемена в характере человека тотчас отражается и на облике его дверного
молотка. Но мы уверены, что в случае перемены в характере владельца
магнетическая связь, безусловно существующая между ним и его молотком,
заставит его снять со своей двери прежний молоток и подыскать новый, более
родственный его новым чувствам и склонностям. Если человек без всякой
видимой причины переселяется из одного дома в другой, не сомневайтесь, что,
хотя бы он сам того и не сознавал, объяснение кроется в разладе между ним и
дверным молотком. Это совершенно новая теория, и, однако, мы осмеливаемся
выдвинуть ее, ибо она ничуть не менее остроумна и непогрешима, чем тысячи
других весьма ученых теорий, провозглашаемых, что ни день, во имя общего
блага, а также и личного обогащения их творцов.
Итак, дверной молоток для нас предмет далеко не безразличный, и
нетрудно вообразить смятение, охватившее нас, когда да днях мы увидели, что
с двери соседнего дома окончательно и бесповоротно снимают молоток и
заменяют его колокольчиком. Такой беды мы никак не ждали. Самая мысль, что
кто-то может существовать без молотка на дверях, слишком дика и невероятна,
и в нашем воображении доселе ни на миг не возникала подобная картина.
В глубоком унынии побрели мы по направлению к Итон-скверу, который в то
время только еще застраивался. Каково же было наше изумление, наше
негодование, когда мы убедились, что колокольчики на дверях быстро
становятся общим правилом, а молотки - редким исключением! Наша теория
затрещала по всем швам. Мы поспешили домой; и, предчувствуя, что уже недалек
тот день, когда дверной молоток будет окончательно упразднен, решили отныне
все догадки о ближайших соседях основывать на непосредственных наблюдениях.
Дом по левую руку от нашего был необитаем, и потому мы могли сосредоточить
все наше внимание на соседях справа.
Дом справа от нас, на двери которого не было молотка, снимал некий
конторщик, и в окне первого этажа виднелось четко написанное объявление,
извещавшее о том, что здесь сдаются комнаты для одинокого джентльмена.
Это был опрятный и скучный домик на теневой стороне улицы; пол в
прихожей устилал узкий новенький коврик, лестницу, ведущую на второй этаж, -
узкая новенькая дорожка. Обои были новые, и краска всюду новая, и мебель
новая; и все это - обои, краска и мебель - свидетельствовало об ограниченных
средствах владельца дома. В гостиной лежал красный с черным ковер, едва
закрывавший середину пола; тут было еще несколько полированных стульев и
раскладной стол. На небольшом буфете красовалась чайница на подносе, а
справа и слева - по розовой раковине; еще несколько раковин на каминной
доске и три павлиньих пера, со вкусом расположенных над ними, довершали
убранство гостиной.
Предполагалось, что в этой комнате одинокий джентльмен будет пребывать
днем и принимать гостей, а крохотная комнатка окном во двор в том же этаже
должна была служить ему спальней.
Вскоре после того как в окне вывесили записку, появился и претендент на
сдающиеся комнаты - плотный, добродушного вида джентльмен лет тридцати пяти.
В цене, должно быть, сошлись быстро, - после первого же его визита
объявление исчезло из окна. Дня через два одинокий джентльмен въехал на
новую квартиру, а немного погодя обнаружился и его истинный характер.
Он проявил необычайную склонность засиживаться до трех, до четырех
часов ночи, потягивая виски с содовой и покуривая сигару; кроме того, он
приглашал к себе приятелей, они приходили часам к десяти вечера, и настоящее
веселье начиналось после полуночи, когда гости давали выход своему
превосходному настроению, распевая песни в полдюжины куплетов каждая, причем
куплет состоял из двух строчек, а припев - из десяти, и вся компания в
полном составе с воодушевлением подхватывала этот припев и выкрикивала его
во всю мочь, что приводило в величайшее негодование соседей и доставляло
крайние неудобства другому одинокому джентльмену, жившему этажом выше.
Это было само по себе достаточно неприятно, поскольку такие пирушки
происходили обычно раза три в неделю, но это еще не все: когда гости,
наконец, расходились по домам, они не шли по улице тихо, как приличествует
добропорядочным гостям, а напротив, развлекались, поднимая отчаянный шум и
крик и подражая визгу перепуганных женщин. А однажды ночью некий краснолицый
джентльмен в белом цилиндре начал ломиться в дверь - дома N 3, где проживал
почтенный старец, ходивший с пудреными волосами; почтенный старец, решив,
что одной из его замужних дочерей раньше срока понадобилась помощь врача,
торопливо проковылял вниз по лестнице, с великим трудом отодвинул все
засовы, отпер все замки, отворил дверь - и тут краснолицый джентльмен в
белом цилиндре выразил надежду, что его извинят за причиненное беспокойство
и не откажут ему в стакане холодной воды; он был бы весьма признателен
также, если бы ему ссудили шиллинг, чтобы он мог нанять кэб и добраться
домой; почтенный старец захлопнул дверь перед носом посетителя, поднялся
наверх и выплеснул в окно всю воду из кувшина - выплеснул очень метко, но
только не на того, на кого следовало; и вся улица приняла участие в
поднявшейся суматохе.
Шутка есть шутка; и даже грубая шутка может быть очень забавна, да
только тот, с кем ее сыграли, чаще всего не способен ее оценить; население
нашей улицы не видело ничего смешного в подобных развлечениях, а потому наш
сосед вынужден был попросить своего постояльца больше не принимать у себя
приятелей, иначе, как это ни печально, придется ему съехать с квартиры.
Одинокий джентльмен выслушал все это с величайшим благодушием и к общему
удовольствию пообещал впредь проводить вечера в кофейне.
Первый вечер прошел спокойно, и все были в восторге; но назавтра шум и
веселье возобновились с еще небывалой силой. Друзья и приятели одинокого
джентльмена, не имея более возможности проводить у него три вечера в неделю,
решили провожать его до дому каждый вечер; а прощаясь, они напутствовали его
столь громкими и нестройными криками, и сам он так шумно взбирался затем по
лестнице и с таким грохотом скидывал башмаки, что терпеть все это не было
никакой возможности. Итак, наш сосед попросил одинокого джентльмена, который
в других отношениях был прекрасным жильцом, выехать; и одинокий джентльмен
удалился и стал принимать своих приятелей где-то в другом месте.
Следующий претендент на сдающиеся комнаты в первом этаже обладал совсем
иным характером, чем только что выехавший одинокий джентльмен, доставлявший
окружающим столько беспокойства. Это был высокий худощавый молодой человек с
густой каштановой шевелюрой, рыжеватыми бакенбардами и едва пробивающимися
усиками. Он носил венгерку со шнурами, светло-серые панталоны и замшевые
перчатки, и у него была внешность и повадки военного. Ничего общего с тем
гулякой! Такие вкрадчивые манеры, такое приятное обращение! А какой
серьезный ум! Впервые осматривая свое будущее жилище, он прежде всего
осведомился, может ли он твердо надеяться на постоянное место в приходской
церкви; а выразив согласие снять эти комнаты, тотчас поинтересовался, какие
в приходе имеются благотворительные учреждения, и сообщил о своем намерении
внести скромную лепту в помощь наиболее достойному из них.
Наш ближайший сосед был теперь совершенно счастлив. Наконец-то у него
появился жилец, вполне разделяющий его собственный образ мыслей, -
серьезный, благонамеренный человек, чуждающийся суетных забав и склонный к
уединению. С легким сердцем снял он с окна объявление о сдающихся комнатах и
уже рисовал себе мысленно длинную череду мирных воскресных дней, когда он и
его постоялец будут обмениваться знаками дружеского внимания и воскресными
газетами.
Серьезный человек прибыл на свою новую квартиру, а его багаж должен был
прибыть из провинции на следующее утро. Он попросил у своего хозяина взаймы
чистую сорочку и молитвенник и рано удалился в спальню, попросив разбудить
его назавтра ровно в десять часов утра, но не раньше, так как он очень
устал.
К нему постучали, чтобы разбудить его точно в назначенный час, но он не
отозвался; постучали снова, но ответа не было. Наш сосед встревожился и
распахнул дверь. Серьезный человек таинственно исчез, а с ним исчезли чистая
сорочка, молитвенник, чайная ложка и простыни.
Быть может, это происшествие, вместе со странностями предыдущего
постояльца, внушило нашему соседу отвращение к одиноким джентльменам, -
этого мы не знаем; знаем только, что следующее объявление, появившееся в
окне гостиной, извещало просто о сдаче меблированных комнат в первом этаже.
Объявление скоро убрали. Новые жильцы пробудили в нас сначала любопытство, а
затем и живейшее участие.
Это оказались юноша лет восемнадцати - девятнадцати и его мать, женщина
лет пятидесяти или, может быть, моложе. Лицо матери скрывала вдовья черная
вуаль, сын тоже носил глубокий траур. Они были бедны, очень бедны; у них не
было никаких средств к существованию, кроме того, что зарабатывал юноша
перепиской и переводами для книгопродавцев.
Они переселились в Лондон откуда-то из провинции, отчасти потому, что
юноша здесь скорее мог найти работу, а отчасти, вероятно, ими руководило
вполне естественное желание покинуть те места, где прежде судьба была
милостивее к ним и где все знали об их нынешней бедности. Они были горды и
переносили невзгоды молча, скрывая от постороннего глаза свою нужду и
лишения. Как тяжки были эти лишения и как неутомимо трудился бедный юноша,
чтобы хоть немного облегчить их бремя, об этом знали только мать и сын. Ночь
за ночью до двух, до трех, до четырех часов слышали мы, как стукнет изредка
кочерга, вороша последний скудный жар в камине, да раздастся глухой
придушенный кашель, и это означало, что юноша все еще корпит над своей
работой; и день ото дня все ясней видели мы, как светится его скорбное лицо
тем светом, который зажигает природа, точно сигнальный огонь, возвещая о
самом жестоком из посылаемых ею недугов.
Повинуясь, как нам кажется, чувству более возвышенному, нежели простое
любопытство, мы завязали сначала знакомство, а потом и дружеские отношения с
этими бедняками. Наши худшие опасения подтвердились; юноша таял, как свеча.
Оставшуюся часть зимы, а потом и всю весну и лето он неустанно трудился;
мать тоже пыталась хоть как-нибудь - шитьем, вышиваньем - заработать кусок
хлеба.
Шиллинг-другой - вот и все, что ей время от времени удавалось выручить.
Сын продолжал упорно работать; с каждой минутой он приближался к смерти, но
ни разу никто не слышал от него ни ропота, ни жалобы.
Однажды ясным осенним вечером мы, по обыкновению, зашли навестить
больного. В минувшие два-три дня последние силы быстро оставляли его, и
теперь он лежал на диване у открытого окна и задумчиво смотрел на заходящее
солнце. Мать читала ему вслух из библии; когда мы пришли, она закрыла книгу
и поднялась нам навстречу.
- Я сейчас говорила Уильяму, что нам надо непременно уехать куда-нибудь
в деревню, - сказала она. - Там он сможет хорошо поправиться. Он ведь не
болеп, просто у него не очень крепкое здоровье и в последнее время он
слишком утомлялся.
Бедная женщина! Слезы, которые заструились сквозь ее пальцы, когда она
отвернулась и подняла руки, словно поправляя свой вдовий чепец,
свидетельствовали о том, что она тщетно пытается обмануть самое себя.
Мы молча сели подле больного, - было ясно, что жизнь быстро и
неотвратимо покидает юношу; дыхание его слабело, и с каждым вздохом все
тише, все медленней билось сердце.
Он протянул нам руку, другою сжал руку матери, поспешно привлек ее к
себе и нежно поцеловал в щеку. Минуту мы все молчали. Юноша снова откинулся
на подушку и долгим, глубоким взглядом посмотрел на мать.
- Уильям, Уильям, - прошептала мать после долгого молчания. - Не смотри
на меня так, скажи мне что-нибудь, мой мальчик!
Он слабо улыбнулся, но тотчас на лице его снова появилось выражение
торжественного и безучастного покоя.
- Уильям, милый! Очнись! Не смотри на меня так, мой мальчик, умоляю
тебя! О господи, что же мне делать! - в отчаянии воскликнула вдова. -
Мальчик мой! Он умирает!
Собрав последние силы, юноша приподнялся и судорожно стиснул руки.
Мама, милая мама, похорони меня в открытом поле - где хочешь, только не
в этом ужасном городе. Я хотел бы лежать там, где ты могла бы видеть мою
могилу, но только не здесь, не в этом тесном, душном городе. Эти многолюдные
улицы убили меня. Поцелуй меня еще раз, мама, обними меня...
Он упал на подушки, и странное выражение проступило на его лице; то
была не боль, не душевная мука, ледяная неподвижность каждой черты, каждого
мускула.
Юноша был мертв.
Картинки с натуры
¶ГЛАВА I §
Улицы, Утро
Перевод М. Лорие
Улицы Лондона в летнее утро, за час до восхода солнца, представляют
собою картину, удивительную даже для тех немногих, кто, в злосчастной ли
погоне за удовольствиями, или в не менее злосчастной погоне за наживой,
достаточно к ней пригляделся. Холодом печали и запустения веет от безлюдных
улиц, которые мы привыкли в другое время видеть заполненными шумной,
бурливой толпой, от притихших, наглухо закрытых зданий, где день-деньской
кипит жизнь, - и уже это одно поражает воображение.
Последний пьяница, который еще доберется до света домой, только что
прошел мимо заплетающейся походкой, горланя припев вчерашней застольной
песни; последний бездомный бродяга, которого нищета выгнала на улицу, а
полиция не удосужилась оттуда убрать, забился, дрожа от холода, в
какой-нибудь угол между каменных стен, чтобы хоть во сне увидеть тепло и
пищу. Пьяные, распутные, отверженные скрылись от человеческих взоров; более
трезвые и добропорядочные жители столицы еще не восстали для дневных трудов,
и на улицах царит безмолвие смерти; она как будто сообщила им даже свою
окраску, до того холодными и безжизненными кажутся они в сером, мутном
предутреннем свете. Пусты стоянки карет на перекрестках; закрылись ночные
трактиры; и ни души на панелях, где выставляет себя напоказ жалкий разврат.
Лишь кое-где на углу стоит полицейский, вперив скучающий. взгляд в
пустую даль проспекта; да какой-нибудь гуляка-кот, украдкой перебежав через
улицу, спускается в свой подвал - прыг на кадку с водой, оттуда на мусорное
ведерко и, наконец, на каменную плиту перед черным ходом - и все так
осторожно и хитро, точно его репутация навеки погибнет, если кто узнает о
ночных его похождениях. Там и сям приотворено окошко в спальне - погода
стоит жаркая и от духоты плохо спится; да изредка мигнет за шторой ночник в
комнате томимого бессонницей или больного. Если бы не эти скудные признаки
жизни, можно подумать, что улицы вымерли, а дома необитаемы.
Проходит час; шпили церквей и крыши самых высоких зданий чуть озаряет
свет восходящего солнца, и постепенно, почти нечувствительно, улицы начинают
оживать. Потянулись на рынок подводы с товаром: вон сонный возница сердито
понукает усталых лошадей или тщетно пытается разбудить мальчишку, который
сладко спит, растянувшись на корзинах с фруктами, и уже не помнит, как давно
и страстно мечтал поглядеть на Лондон со всеми его чудесами.
Странного вида нечесаные, осоловелые существа нечто среднее между
трактирщиком и кучером наемной кареты - начинают отворять ставни в питейных
заведениях, и на тротуаре в обычных местах появляются некрашеные столики с
принадлежностями для раннего завтрака. Мужчины и женщины (главным образом
женщины) с тяжелыми корзинами фруктов на голове шагают друг за дружкой по
южной стороне Пикадилли к Ковент-Гарденскому рынку, образуя длинную цепочку
от самого угла Найтсбридж.
Вот бодрым шагом прошел на работу каменщик, в руке у него узелок с
обедом; а вот бежит стайка школьников, задумавших без спросу искупаться в
реке, и от шумного их смеха щемит сердце, когда смотришь на маленького
трубочиста, который до боли в руке стучал и звонил в дверь, а потом,
поскольку милосердный закон, щадя его легкие, запрещает ему заявлять о своем
присутствии криком, покорно уселся на пороге ждать, когда проснется
служанка.
Ковент-Гарденский рынок и все подъезды к нему забиты повозками
всевозможных размеров и видов - от тяжелого, громоздкого фургона,
запряженного четверкой сытых битюгов, до дребезжащей тележки уличного
торговца, которую тащит чахоточный ослик. Мостовая уже усыпана гнилыми
капустными листьями, разорванными свяслами и прочим неописуемым мусором
овощного рынка; орут мужчины, пятятся повозки, ржут лошади, дерутся
мальчишки, чешут язык торговки, пирожники выхваляют свои изделия, и громко
кричат ослы. Эти звуки и сотни других сливаются в хор, достаточно нестройный
даже для привычного уха лондонцев и вовсе непереносимый для приезжих из
деревни, впервые остановившихся в гостинице "Хаммамс".
Проходит еще час, и день окончательно вступает в свои права. Служанка,
в течение получаса не отзывавшаяся на звонок хозяйки под тем предлогом, что
у нее, мол, сон страх какой крепкий, слышит из уст самого хозяина (которого
хозяйка послала для этого в халате на верхнюю площадку лестницы), что время
уже половина седьмого; тут она сразу просыпается и, хорошо разыграв
удивление, идет вниз, на кухню, где начинает высекать огонь, горько сетуя на
то, что принцип самопроизвольного возгорания не распространяется на уголь и
кухонную плиту. Но вот огонь разгорелся, служанка отворяет дверь на улицу,
чтобы забрать молоко, и обнаруживает, что по странному совпадению служанка
из соседнего дома тоже вышла забрать молоко, а молодой человек из давки
мистера Тодда, что напротив, по столь же странной случайности как раз
отпирает ставни. Вполне естественно, что она тут же решает дойти с
молочником в руках до соседней двери, чтобы поздороваться с Бетси Кларк, и
что молодой человек от мистера Тодда решает перейти улицу, чтобы
поздороваться с ними обеими; а поскольку вышеупомянутый молодой человек
почти такой же красивый и любезный, как сам булочник, беседа у них
завязывается очень увлекательная и могла бы стать еще увлекательнее, если бы
хозяйка Бетой Кларк, которая вечно ходит за ней по пятам, не вздумала гневно
постучать в окно спальни; услышав этот стук, молодой человек от мистера
Тодда пускается в обратный путь к своей лавке гораздо быстрее, чем шел
оттуда, хоть и пытается непринужденно что-то насвистывать, а девушки,
мотнувшись каждая к своей двери, прикрывают ее за собой с необычайными
предосторожностями, но через минуту уже высовываются из окна нижней
гостиной, как будто для того, чтобы посмотреть на почтовую карету, которая
как раз проезжает мимо, а на самом деле - чтобы еще хоть одним глазком
глянуть на молодого человека от мистера Тодда; он же, в свою очередь, питая
большое пристрастие к конной почте, но еще большее - к почте амура, бросает
на карету всего один короткий взгляд, а на девушек два, и притом долгих, к
полному удовольствию всех заинтересованных сторон.
Что же до кареты, то она в положенное время подкатывает к почтовому
двору, и первые пассажиры, отбывающие из города, удивленно взирают на первых
пассажиров, прибывших в город, а у тех вид унылый и помятый, и они явно в
том странном состоянии, порождаемом ездой, когда кажется, что со вчерашнего
утра прошло по меньшей мере полгода, и люди всерьез гадают, сильно ли
изменились в их отсутствие родные и друзья, с которыми они не виделись две
недели. На почтовом дворе необычайное оживление, вокруг отбывающих карет,
как всегда, толпятся евреи и еще какие-то загадочные личности, неведомо
почему воображающие, что каждый, кто собирается сесть в карету, непременно
должен запастись в дорогу апельсинами - не меньше, чем на шесть пенсов, -
перочинным ножом, бумажником, футляром для карандашей, губкой и небольшим
набором карикатур.
Еще полчаса - и вот уже солнце весело посылает свои лучи на оживающие
улицы; яркий свет его пробудил от сонной одури мальчика-подручного, и он
принимается подметать лавку и поливать тротуар перед нею, то и дело
отрываясь от работы, чтобы сообщить мальчику из соседней лавки, занятому тем
же, что день, видать, будет жаркий, или чтобы постоять, заслонившись правой
рукой от солнца, а левой опершись на метлу, и поглядеть вслед "Чуду", или
"Немвроду", или "Ату его!", или еще какой-нибудь почтовой карете, пока она
не скроется из глаз; а тогда он возвращается в лавку и завидует пассажирам
на империале и вспоминает красную кирпичную школу "у нас в деревне", куда он
ходил мальчуганом; и, оттесняя в небытие все лишения и невзгоды -
разбавленное молоко и грубый хлеб, чуть помазанный маслом, - встает в его
памяти зеленый луг, где так хорошо было играть с товарищами, и зеленый пруд,
в который он посмел свалиться, за что и был высечен, и прочие радости
школьных дней.
По улицам, ведущим к почтовым дворам и пристаням, бойко мчатся кэбы -
чемоданы и картонки пристроены между ног возницы или спереди на фартуке; а
на стоянках кэбмены и кучера наемных карет усердно протирают украшения своих
замызганных экипажей, причем первые вслух дивятся, как это можно променять
приличный кэб с добрым рысаком на омнибусы, в которых "людей, прости
господи, возят точно диких зверей в клетках", а вторые громко поражаются,
как это седоки не боятся "залезать в эти душегубные кэбы, когда могут честь
честью ехать в карете - и сидеть покойнее и лошади верные, никогда не
понесут", - мысль утешительная и бесспорно основанная на фактах, ибо никто
еще не видел, чтобы лошадь, запряженная в наемную карету, не то чтобы
понесла, но вообще побежала, "кроме одной, - как замечает остряк кэбмен,
стоящий впереди своего экипажа, - только та бежала вспять".
Уже открылись все лавки, и хозяева со своими подручными спешат навести
чистоту и разложить товар в витринах. В городских пекарнях толпятся служанки
и дети, ожидая, когда вынут из печи первую партию булок; в пригородах это
свершилось еще час назад, потому что несчетные клерки из Сомерс-Тауна и
Кемдеи-Тауна, Излингтона и Пентонвилла уже хлынули потоком в Сити, либо
направляют свои стопы к Чансери-лейн и Инисоф-Корт. Люди пожилые, чье
жалование если и увеличилось за последние годы, то отнюдь не в такой же
пропорции, как их семейства, идут, не глядя ни вправо ни влево, не видя
впереди иной цели, кроме своей конторы; они знают в лицо почти всех, кого
о
...Закладка в соц.сетях
