Жанр: Драма
Жизнь и приключения Мартина Чезлвита
...икого, кроме Тома; так что Том помогал ему переводить
регистр, пока он играл, а потом, когда служба кончилась, и сам уселся за
орган. Вечерело, и к желтому свету, струившемуся сквозь старинные окна на
хорах, примешивался зловещий тускло-красный оттенок. Когда величавые аккорды
огласили церковь, мистеру Пинчу почудилось, будто на них отзывается эхом
каждая из древних гробниц, так же как и сокровенная глубина его собственного
сердца. Мысли и надежды волной хлынули в его душу, когда стройные звуки
музыки сотрясли воздух, и среди них, исполненные нового, важного смысла и
значения, но в существе своем те же самые, - были все впечатления этого дня,
вплоть до смутных воспоминаний детства. Чувство, которое пробуждали эти
звуки в краткий миг своего существования, казалось, обнимало всю его жизнь,
всю его душу; и по мере того как окружающая действительность из камня,
стекла и дерева расплывалась и пропадала во мраке, эти видения становились
все ярче, и Том совсем позабыл бы про нового ученика и ожидающего их обоих
наставника и просидел бы так до полуночи, изливая благодарное сердце, если
бы не дряхлый грубиян причетник, который непременно желал запереть церковь,
не медля ни минуты. И мистер Пинч распрощался со своим приятелем,
рассыпавшись в благодарностях, ощупью выбрался из темноты на уже освещенные
фонарями улицы и поспешил в гостиницу обедать.
К этому времени все крестьяне разъехались по домам, и никого уже не
было в усыпанной песком зале той гостиницы, где мистер Пинч на конюшне
оставил свою лошадь; поэтому он попросил придвинуть маленький столик поближе
к огню и с аппетитом принялся за отлично поджаренный бифштекс с дымящимся
горячим картофелем, радуясь его превосходным качествам и вообще наслаждаясь
жизнью вовсю. Рядом с тарелкой стояла кружка бесподобного вильтширского
пива; и все это вместе взятое было так чудесно, что мистер Пинч вынужден был
время от времени класть нож и вилку на скатерть и потирать руки в глубоком
умилении. Когда подали сыр с сельдереем, мистер Пинч вытащил книжку из
кармана и доканчивал обед уже не торопясь - то покушает немножко, то выпьет
пива, то почитает, то остановится, раздумывая, каким человеком окажется
новый ученик. Покончив с этим предметом размышления, он погрузился в книжку,
как вдруг дверь отворилась, и вошел посетитель, напустив при этом такого
холода, что сначала положительно казалось, будто он совсем загасил огонь в
камине.
- Очень сильный мороз нынче, сэр, - сказал новый гость, учтиво выражая
признательность мистеру Пинчу, который отодвинулся со своим столиком,
уступая место пришельцу. - Не беспокойтесь, пожалуйста, прошу вас.
Проявив этим должное внимание к удобствам мистера Пинча, он тем не
менее пододвинул большое кожаное кресло к самому очагу, и уселся прямо перед
огнем, поставив ноги на решетку.
- Ноги у меня совсем окоченели. Да, мороз жестокий!
- Вы, должно быть, долго пробыли на холоде? - спросил мистер Пинч.
- Весь день. Да еще на козлах кареты.
"Оттого-то он и в комнату напустил такого холода, - подумал мистер
Пинч. - Бедняга! То-то, должно быть, промерз до костей".
Незнакомец тоже задумался и молча просидел минут пять или десять перед
огнем. Наконец он встал с места и освободился от шали и пальто, очень
теплого и толстого (по сравнению с верхней одеждой мистера Пинча). Однако,
сняв пальто, он ничуть не стал разговорчивее, ибо снова уселся на то же
место и в той же позе и, откинувшись на спинку стула, принялся грызть ногти.
Он был молод - лет двадцати, быть может, - и красив, с быстрыми умными
глазами и живостью взгляда и движений, которая заставила Тома еще сильнее
почувствовать собственную мешковатость и сделаться еще застенчивее
обыкновенного.
В комнате были часы, на которые незнакомец то и дело поглядывал. Том
тоже нередко с ними справлялся, отчасти из сочувствия к своему молчаливому
товарищу, отчасти же потому, что новый ученик должен был зайти за ним в
половине седьмого, а стрелки уже подвигались к этому часу. Всякий раз как
незнакомец перехватывал его взгляд, устремленный на часы. Томом овладевало
какое-то замешательство, точно его поймали врасплох на чем-то нехорошем; и
молодой человек, быть может заметив его тревогу, сказал с улыбкой:
- Как видно, мы с вами оба очень интересуемся временем. Дело в том, что
я должен встретиться тут с одним джентльменом.
- И я тоже, - сказал мистер Пинч.
- В половине седьмого, - сказал незнакомец.
- В половине седьмого, - сказал Том одновременно с ним, на что молодой
человек ответил изумленным взглядом.
- Молодой джентльмен, которого я ожидаю, - робко заметил Том, - должен
был спросить в половине седьмого человека по фамилии Пинч.
- Боже мой! - воскликнул тот, вскакивая с места. - А я еще все время
загораживал от вас огонь! Я понятия не имел, что вы и есть мистер Пинч. Я
тот самый мистер Мартин, которого вы ждете. Пожалуйста, извините меня.
Придвигайтесь ближе, прошу вас!
- Благодарю, - сказал Том, - благодарю вас. Мне вовсе не холодно, а вы
озябли; нам же еще предстоит ехать по морозу. Хотя, что ж, если вам угодно,
я придвинусь. Я... я очень рад, - сказал Том с особенной, свойственной ему,
открытой и смущенной улыбкой, которая так ясно говорила о том, что он
сознает все свои недостатки и просит снисхождения у собеседника, как будто
он попросту написал все это на бумаге, - очень рад, что вы и есть тот
человек, которого я дожидался. Я только что подумал, минуту тому назад, как
хорошо было бы, если бы он был похож на вас.
- Мне приятно это слышать, - отвечал Мартин, опять пожимая ему руку, -
уверяю вас, я и сам думал, какое это было бы счастье, если бы мистер Пинч
оказался похож на вас.
- Нет, в самом деле? - откликнулся Том, очень довольный. - Вы не
шутите?
- Честное слово, нет, - отвечал его новый знакомец. - Мы с вами отлично
сойдемся, я уж знаю; и это для меня немалое облегчение. Сказать вам по
правде, я вовсе не такой человек, чтобы мог сходиться со всяким, и на этот
счет у меня были большие сомнения. Но теперь они рассеялись. Будьте так
любезны, позвоните, пожалуйста.
Мистер Пинч вскочил с места и бросился выполнять эту просьбу с
величайшей живостью (звонок был над самой головой у Мартина, который
продолжал греться), с улыбкой слушая то, что говорил его новый друг.
- Если вы любите пунш, позвольте мне заказать для нас по стакану самого
горячего, чтобы как следует ознаменовать начало нашей дружбы. Сказать вам по
секрету, мистер Пинч, я никогда еще не нуждался так в чем-нибудь
горячительном и подкрепляющем; но, не зная, что вы за человек, я не хотел
пить при вас, потому что первое впечатление, видите ли, очень много значит,
и сглаживается оно не скоро.
Мистер Пинч позволил, и пунш был заказан. В свое время он появился на
столе, горячий и крепкий. Выпив этот дымящийся напиток за здоровье друг
друга, они пустились в откровенности.
- Я до некоторой степени родня Пекснифу, знаете ли, - сказал молодой
человек.
- Неужели? - воскликнул мистер Пинч.
- Да. Мой дедушка приходится ему двоюродным братом, так что мы с ним
какие-то там родственники, если вы в этом можете разобраться. Я не в
состоянии.
- Значит, вас зовут Мартином? - в раздумье спросил мистер Пинч. - О!
- Разумеется, Мартином, - отвечал его друг. - А лучше бы "Мартин" была
моя фамилия, потому что она у меня не из благозвучных и подписывать ее очень
долго. Моя фамилия Чезлвит.
- Боже мой! - воскликнул мистер Пинч, невольно подскочив.
- Неужели вас удивляет, что у меня есть и имя и фамилия? - отозвался
Мартин, поднося стакан к губам. - Это не редкость!
- Нет, нет. - сказал мистер Пинч, - ничуть. О боже мой, нисколько! - И
припомнив, что мистер Пексниф под большим секретом просил его ничего не
говорить о пожилом джентльмене с той же фамилией, остановившемся в
"Драконе", напротив, воздержаться от всяких упоминаний о нем. он не нашел
другого способа скрыть свое смущение, как тоже поднести стакан ко рту.
Некоторое время они глядели друг на друга поверх своих стаканов и, допив их
до дна, поставили на стол.
- Я велел там, на конюшне, запрягать к этому времени, - сказал мистер
Пинч, опять взглядывая на часы. - Поедемте?
- Если вам угодно, - отвечал тот.
- Может быть, вы хотите править? - спросил мистер Пинч и просиял,
сознавая всю заманчивость такого предложения. - А то правьте, если вам
хочется.
- Ну, это зависит от того, какая у вас лошадь, - отвечал Мартин,
улыбаясь. - Потому что если она плохая, так я лучше засуну руки в карманы,
чтобы они не мерзли.
Он, видимо, был очень доволен своей шуткой, и поэтому мистеру Пинчу она
тоже весьма понравилась. Он тоже засмеялся и тогда уже совершенно уверился в
том, что шутка отличная. После того он уплатил по счету, а мистер Чезлвит
заплатил за пунш, и, закутавшись потеплее, каждый как мог, они направились к
выходу, где движимость мистера Пекснифа загораживала им дорогу.
- Нет, спасибо, я не буду править, - сказал Мартин, усаживаясь на место
седока. - Кстати, тут у меня сундучок. Нельзя ли его как-нибудь пристроить?
- О, разумеется! - сказал Том. - Дик, поставь его куда-нибудь.
Сундук был не таких удобных размеров, чтобы его можно было сунуть иуда
угодно, но конюх Дик все же впихнул его кое-как с помощью мистера Чезлвита.
Сундук оказался под ногами у мистера Пинча, и мистер Чезлвит выразил
опасение, не будет ли это беспокоить мистера Пинча, на что Том ответил:
"Нисколько", хотя ему из-за этого приходилось сидеть в весьма неудобной
позе, мешавшей ему видеть что-либо, кроме собственных колен. Однако плох тот
ветер, который никому не приносит добра; справедливость этой пословицы
подтвердилась в ту же минуту, ибо морозный ветер задувал со стороны Тома и
сундук вместе с Томом образовал такую плотную стену между ветром и новым
учеником, что Мартин был как нельзя лучше защищен от стужи, и это было
весьма утешительно.
Вечер был ясный, и ярко светила луна. Все кругом серебрилось от инея и
лунного света, и местность казалась необыкновенно красивой. Сначала, под
влиянием мира и безмятежной тишины, разлитой в природе, молодые люди
молчали; но спустя немного, от пунша и бодрящего воздуха, они сделались
необыкновенно разговорчивы и болтали без умолку. Когда путники остановились
на полдороге напоить лошадей, Мартин (который не жалел своих денег) заказал
еще один стакан пунша, и они выпили его пополам, отчего сделались еще
разговорчивее. Главным предметом беседы был, натурально, мистер Пексниф и
его семейство; и Том со слезами на глазах говорил о своих благодетелях в
таких выражениях, что каждый человек, не лишенный сердца, должен был
преклониться перед семейством Пексниф, чего мистер Пексниф, разумеется, не
мог предвидеть и о чем решительно не подозревал, иначе он (по свойственной
ему скромности) никогда не послал бы мистера Пинча за новым учеником. Так
ехали они путем-дорогой, как говорится в сказках, пока, наконец, не
замелькали перед ними огоньки селения и длинная тень колокольни не легла на
кладбищенскую траву, словно на циферблат часов (увы, самых верных на
свете!); покорная движению светил, отмечает она быстротекущие дни, недели и
годы вечно меняющейся тенью на этой священной земле.
- Церковь недурна! - сказал Мартин, видя, что его спутник замедлил и
без того медленный бег лошади, когда они подъехали ближе.
- Не правда ли? - отозвался Том с большой гордостью. - И орган в ней
небольшой, но очень приятного тона. Я на нем играю.
- Вот как! - сказал Мартин. - Сдается мне, что это едва ли стоит труда.
И много вы получаете?
- Ничего ровно, - ответил Том.
- Ну, знаете ли, - возразил его друг, - вы, я вижу, большой чудак.
Последовало краткое молчание.
- Когда я сказал "ничего", - заметил мистер Пинч жизнерадостно, - я
ошибся и сказал совсем не то, что думал, потому что это доставляет мне
огромное удовольствие и возможность провести несколько счастливых часов. А
на днях мне выпало на долю и еще кое-что... только вы, я думаю, вряд ли
захотите слушать.
- Нет, отчего же. А что это было?
- Я видел, - сказал Том, понизив голос, - самое милое и самое красивое
лицо, какое вы только можете себе представить.
- Уж я-то могу представить себе такое лицо, - задумчиво сказал его
друг, - если у меня не вовсе отшибло память.
- Она пришла в первый раз, - сказал Том, кладя руку ему на плечо, -
очень рано утром, когда еще только светало; и когда я обернулся и увидел,
что она стоит в дверях, то весь даже похолодел: мне сначала показалось, что
это видение. Через минуту я, конечно, опомнился; и слава богу, что так
скоро, - я даже не перестал играть.
- Почему же "слава богу"?
- Почему? Потому что она стояла и слушала. Я был в очках и видел ее
из-за занавеса так же ясно, как вижу вас; это была красавица. Немного погодя
она исчезла, а я играл, пока она могла слышать.
- Для чего же вы это делали?
- Неужели вы не понимаете? - отвечал Том. - Она могла подумать, что я
ее не видал, и прийти еще раз.
- И она пришла?
- Конечно. И на следующее утро и вечером тоже; и все в такое время,
когда никого не было, и всегда одна. Я вставал раньше и сидел в церкви
дольше, чтобы двери были отперты, когда она придет, и орган играл, иначе она
огорчилась бы. Несколько дней подряд она приходила в церковь и всегда
оставалась послушать. Но теперь она уехала; и из самого невероятного на этом
свете всего невероятнее, что я еще когда-нибудь увижу ее.
- Вы ничего больше о ней не знаете?
- Нет.
- И вы ни разу за ней не пошли?
- Зачем я стал бы ее беспокоить? - сказал Том Пинч. - Разве она
нуждалась в моем обществе? Она приходила слушать орган, а не видеться со
мной; так ради чего я спугнул бы ее с места, которое так ей полюбилось? Нет,
господь ее храни! - воскликнул Том. - Чтобы доставить ей хоть минутную
радость, я играл бы на органе каждый день до самой старости; я был бы
счастлив, если бы, вспоминая о музыке, она вспоминала заодно и беднягу
музыканта, и вознагражден сверх меры, если бы она когда-нибудь подумала и
обо мне, вспоминая о том, что ей так мило.
Новый ученик был, видимо, изумлен таким малодушием мистера Пинча и,
вероятно, сказал бы ему об этом и, пожалуй, дал бы хороший совет, но в эту
минуту они подкатили к дому мистера Пекснифа - к парадным дверям на этот
раз, ибо случай был торжественный и радостный. Лошадь принял тот самый
конюх, которого мистер Пинч заклинал нынче утром придержать ретивое
животное; поручив его заботам это четвероногое и шепотом попросив мистера
Чезлвита никогда, ни единым звуком не обмолвиться о том, что было ему
доверено в избытке чувств, Томас Пинч повел нового ученика в дом, для
безотлагательного представления мистеру Пекснифу.
Мистер Пексниф явно не ожидал их так скоро: он был окружен раскрытыми
книгами и, держа во рту карандаш, а в руке компас, заглядывал то в один, то
в другой том с великим множеством математических чертежей, таких
замысловатых с виду, что их можно было принять за схематическое изображение
фейерверка. Мисс Черри тоже не ожидала их и потому, сидя перед объемистой
плетеной корзинкой, занималась шитьем каких-то немыслимых ночных колпаков
для бедных. Мисс Мерри тоже не ожидала их и, примостившись на своей
скамеечке, примеряла - о боже милостивый! - юбку большой кукле, которую она
наряжала для соседской девочки; да, это была совсем взрослая барышня-кукла,
и оттого мисс Мерри сконфузилась еще больше; а кукольную шляпку она
прицепила на ленте к одному из своих белокурых локонов, чтобы эта шляпка не
потерялась или кто-нибудь на нее не сел. Было бы весьма затруднительно и
даже просто невозможно представить себе семейство, застигнутое врасплох до
такой степени, как семейство Пексниф на этот раз.
- Боже мой! - воскликнул мистер Пексниф, поднимая глаза и меняя
рассеянное выражение лица на радостно-удивленное. - Уже здесь! Мартин,
дорогой мой мальчик, я в восторге, что вижу вас в моем скромном жилище.
С этим любезным приветствием мистер Пексниф принял Мартина в свои
объятия и несколько раз похлопал его по спине правой рукой, будто не в силах
был выразить своих чувств словами.
- А вот и мои дочери, Мартин, - сказал он, придя в себя, - мои две
единственные дочери, которых вы не видели - ах, эти прискорбные семейные
разногласия! - с тех самых пор, как еще детьми играли вместе. Нет, нет, мои
милые, к чему краснеть, когда вас застают за повседневными вашими занятиями?
Мы готовились принять вас как гостя, Мартин, в нашей маленькой парадной
гостиной, - говорил мистер Пексниф, улыбаясь, - но так мне больше нравится,
так мне гораздо больше нравится!
Где бы ты ни находилась, о благословенная звезда невинности, как ты
заблистала в небесах, когда каждая из мисс Пексниф, краснея, подала свою
лилейную ручку Мартину! Как ты мерцала, словно трепеща от сочувствия, когда
Мерси, вспомнив про кукольную шляпку в своих волосах, отвернулась, пряча
прелестное личико, в то время как ее кроткая сестра сдернула шляпку и слегка
ударила Мерси по круглому плечику в знак нежного сестринского упрека!
- А как, - спросил мистер Пексниф, оторвавшись от созерцания этого
пассажа и дружески взяв мистера Пинча за локоть, - как встретил вас наш
друг?
- Очень хорошо, сэр. Мы с ним в самых лучших отношениях, могу вас
уверить.
- Старина, Томас Пинч! - сказал мистер Пексниф, глядя на него с нежной
грустью. - Ах! Кажется, еще вчера Томас был мальчиком, только что со
школьной скамьи. А ведь как подумаешь, сколько лет прошло с тех пор, как мы
с Томасом Пинчем встретились на жизненном пути!
Мистер Пинч не мог вымолвить ни слова. Он был слишком взволнован. Он
только пожал руку своему патрону в знак благодарности.
- И мы с Томасом Пинчем, - продолжал мистер Пексниф растроганным
голосом, - пойдем по этому пути и дальше как верные и неразлучные друзья! И
если случится так, что одного из нас переедут на каком-нибудь шумном
перекрестке жизни, другой, не теряя надежды, отвезет его в больницу и будет
сидеть у его постели, помогая ему щедрой рукой. Ну, ну, ну! - добавил он
более жизнерадостным тоном, усиленно пожимая локоть мистера Пинча. -
Довольно об ртом! Мартин, дорогой мой друг, чтобы вы чувствовали себя как
дома в этих стенах, позвольте показать вам, где мы живем! Пойдемте!
С этими словами он взял зажженную свечу и направился к выходу в
сопровождении своего молодого родственника. В дверях он остановился:
- Вы составите нам компанию, Томас Пинч?
Да, Том с радостью пошел бы за ним даже на смерть и был бы счастлив
отдать свою жизнь за такого человека!
- Вот здесь, - сказал мистер Пексниф, открывая дверь в гостиную
напротив, - та маленькая парадная комната, о которой я вам говорил. Мои
девочки гордятся ею, Мартин! Вот здесь, - открывая другую дверь, - тот
маленький покой, где были задуманы все мои труды (ничтожные даже в самом
лучшем случае). Мой портрет кисти Спиллера. Мой бюст работы Спокера.
Считается, что он очень похож. Я и сам усматриваю большое сходство в нижней
половине левой ноздри.
Мартин нашел, что бюст очень похож, но что ему не хватает
одухотворенности. Мистер Пексниф ответил, что и другие находили в нем тот же
недостаток. Замечательно, что и молодому его родственнику это тоже бросилось
в глаза. Мистеру Пекснифу было очень отрадно убедиться, что у него такой
верный глаз.
- Вы видите тут разные книги, - заметил мистер Пексниф, указывая рукой
на стену, - относящиеся к нашей профессии. Я и сам пописываю иногда, хотя до
сих пор еще не печатался. Осторожней, тут лестница. - Вот здесь, - открывая
третью дверь, - моя спальня. Здесь я занимаюсь, когда мои семейные думают,
что я лег отдохнуть. Иногда я этим непозволительно подрываю свое здоровье, и
сам это знаю; но искусство долговечно, а жизнь коротка. Вы видите, даже и
тут под рукой имеется все нужное, чтобы набросать начерно вдруг явившийся
замысел.
В объяснение этих последних слов он указал на маленький круглый столик
с лампой, вокруг которой были разложены всех форматов листы бумаги, кусок
резинки и готовальня; все это на тот случай, если какой-нибудь архитектурный
замысел придет в голову мистеру Пекснифу среди ночи, чтобы он мог немедленно
увековечить его, соскочив с кровати.
Мистер Пексниф открыл другую дверь на том же этаже и сразу же опять ее
захлопнул, как будто это была комната Синей Бороды. Но прежде чем отойти от
двери, он обернулся с улыбкой и сказал:
- А почему бы и нет?
Мартин не мог ответить на этот вопрос, так как не имел понятия в чем
дело. Поэтому мистер Пексниф ответил сам, распахнув двери настежь:
- Комната моих дочерей. На наш взгляд, небогатое помещение на втором
этаже, а для них - келья. Чистота. Воздух. Растения, как вы видите:
гиацинты; книги тоже, ну и пернатые друзья (эти пернатые друзья, кстати
сказать, состояли из единственного старого воробья, едва живого, а к тому же
и бесхвостого, которого нарочно для этого случая принесли из кухни) -
невинные забавы, пустяки, которые нравятся девушкам. Больше ничего. Тот, кто
ищет здесь бездушной роскоши, будет искать напрасно.
С этими словами он повел их на третий этаж.
- Вот это, - сказал мистер Пексниф, распахивая настежь двери
пресловутого помещения на третьем этаже, - та комната, где
усовершенствовался, я полагаю, не один талант. В этой комнате у меня
зародилась идея колокольни, которую я когда-нибудь подарю человечеству.
Здесь мы работаем, дорогой Мартин. Не один архитектор вышел из этой комнаты:
несколько человек, не правда ли, мистер Пинч?
Том подтвердил это; более того, он вполне этому верил.
- Вы видите здесь, - сказал мистер Пексниф, быстро водя свечой от
одного чертежа к другому, - некоторые следы наших занятий. Солсберийский
собор с севера. Он же с юга. С востока. С запада. С юго-востока. С
северо-запада. Мост. Богадельня. Тюрьма. Церковь. Пороховой склад. Винный
погреб. Портик. Беседка. Ледник. Планы, профили, вертикальные и поперечные
разрезы - рее что угодно. А вот это, - прибавил он, входя в большую комнату
с четырьмя узенькими кроватями, - ваша комната; и мистер Пинч тоже здесь
живет, он человек очень тихий. Южная сторона, очаровательный вид;
библиотечка мистера Пинча, как вы видите; очень уютно и удобно. Если бы вы
захотели прибавить что-нибудь к этим удобствам, то вам стоит только
спросить. Даже для посторонних в этом смысле нет никаких ограничений, а тем
более для вас, дорогой Мартин.
Это было совершенно справедливо, и в подтверждение слов мистера
Пекснифа следует сказать, что любому ученику разрешалось спрашивать все, что
только душе угодно. Некоторые молодые люди целых пять лет подряд спрашивали
одно и то же, и никто им не препятствовал.
- Домашние служители, - сказал мистер Пексниф, - спят наверху. Вот,
кажется, и все. - После чего, снисходительно выслушивая похвалы, расточаемые
его молодым другом всему устройству, мистер Пексниф опять повел его в
гостиную.
Тут произошли большие перемены: приготовления к пиршеству в довольно
широких размерах были почти закончены, и обе мисс Пексниф с самым радушным
видом поджидали их возвращения. На столе стояли две бутылки смородинного
вина, красного и белого; тарелка сандвичей (очень длинных и тощих); другая
тарелка - с яблоками; третья - с морскими сухарями (как известно, сочное и
лакомое яство); блюдечко с мелко нарезанными хрящеватыми апельсинами,
посыпанными толченым сахаром, и совершенно окаменелый домашний пирог. У Тома
Пинча просто дух захватило от таких грандиозных приготовлений, ибо, хотя
новых учеников разочаровывали постепенно, особенно в отношении вина, которое
разбавляли водой постепенно, так что иногда молодой джентльмен добрых две
недели добирался до колодца, - это был все же настоящий пир; нечто вроде
парадного банкета лорд-мэра в семейной обстановке; нечто такое, что
запоминалось надолго и давало пишу для размышлений.
Мистер Пексниф пригласил общество оказать честь этому угощению,
которое, помимо всех своих основных достоинств, имело еще одно
дополнительное, а именно - находилось в строгом соответствии с погодой,
холодной и сухой.
- Мартин, - сказал он, - сядет между вами обеими, дорогие мои, а мистер
Пинч рядом со мной. Выпьем за нашего нового друга, чтобы нам жилось
счастливо всем вместе! Мартин, дорогой мой друг, за ваше здоровье! Мистер
Пинч, если вы будете церемониться с бутылкой, мы с вами поссоримся.
И, стараясь не морщиться от кислого вина, из уважения к чувствам
остальных, мистер Пексниф оказал честь угощению и выпил тост, предложенный
им самим.
- Вот вещь, - сказал он, намекая не на вино, а на общество, - которая
вознаграждает человека за всякие разочарования и неприятности. Давайте же
веселиться! - Тут он закусил вино морским сухарем. - Достойно сожаления то
сердце, которое никогда не радуется, но наши сердца не таковы. Нет!
Беседуя таким образом, он развлекал и угощал все общество, в то время
как мистер Пинч - быть может, желая увериться, что это действительно
праздник, а не пленительный сон, - ел все подряд, в особенности налегая на
тощие сандвичи. И вино он тоже пил б
...Закладка в соц.сетях
