Жанр: Драма
Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим
...Все отошло в прошлое. Виновник - я сам и, потеряв ее,
наказан по заслугам.
Да, в этой борьбе я страдал жестоко и горько раскаивался; однако все
время меня не покидало чувство, что по чести и справедливости я должен
отбросить недостойную мысль вернуться к дорогой мне девушке, когда все мои
надежды рассеялись как дым, - к девушке, от которой я легкомысленно
отвернулся в пору их расцвета; чувство это неразрывно было связано со всеми
моими размышлениями о ней. Я не мог скрывать от себя, что люблю ее и готов
посвятить ей всю мою жизнь, но я ехал домой убежденный, что теперь уже
слишком поздно и в наших давних отношениях ничего не может измениться.
Часто и подолгу я думал о том, что говорила моя Дора о судьбе нашего
брака через несколько лет, если бы этому браку суждено было продлиться. И я
понял, что несбывшееся нередко является для нас, по своим последствиям,
такой же реальностью, как и то, что свершилось. Теперь эти годы, о которых
она говорила, минули - они были реальностью, ниспосланной мне в наказание, и
не за горами мог быть предреченный ею день, если бы мы не расстались с ней
навсегда, пока были еще совсем юными и безрассудными. Я попытался
представить себе, как приучился бы я к самоограничению под влиянием Агнес,
каким стал бы решительным, насколько лучше знал бы самого себя, свои
недостатки и заблуждения. И, размышляя о том, что все это могло быть, я
пришел к выводу, что это никогда не сбудется.
Вот каково было мое душевное состояние, подобно зыбучим пескам,
переменчивое и неустойчивое, с момента отъезда до возвращения домой по
истечении трех лет. Прошло три года со дня отплытия корабля с эмигрантами, и
в том же самом месте и в тот же самый час заката я стоял на палубе
пакетбота, доставившего меня домой - стоял и смотрел на розовеющую воду, в
которой отражался корабль.
Три года. Как много времени, и вместе с ,тем как мало, когда они
миновали! Мне была дорога родина и дорога Агнес... Но она не была моей. И
никогда не будет. Когда-то она могла быть моей, но это было когда-то...
ГЛАВА LIX
Возвращение
Осенним холодным вечером я высадился в Англии. Было темно, шел дождь, и
за минуту мне довелось увидеть больше тумана и грязи, чем за целый год. В
поисках кареты я прошел от таможни до Монумента, и хотя дома, обращенные
фасадом к канавам, полным воды, казались мне старыми друзьями, я не мог не
пожалеть, что эти друзья чересчур грязны.
Давно мне приходилось замечать - да, пожалуй, и каждому приходилось, -
что, когда уезжаешь из знакомого места, этот отъезд является сигналом к
всевозможным переменам. Из окна кареты я видел, что старинный дом на
Фиш-стрит-Хилл, к которому целый век не прикасались маляры, плотники и
каменщики, снесли в мое отсутствие; увидел, что находившийся в соседней
улице другой дом, чья неприспособленность к жилью и неудобства были освящены
временем, подвергся перестройке, и, право же, я почти ожидал, что собор св.
Павла покажется мне более древним, чем раньше.
О переменах в судьбе моих друзей я был осведомлен. Бабушка уже давно
вернулась назад в Дувр, а Трэдлс вскоре после моего отъезда начал помаленьку
выступать в суде. Теперь он проживал в Грейс-Инне и в одном из своих
последних писем сообщил мне, что лелеет надежду скоро сочетаться браком с
самой замечательной девушкой на свете.
Они ждали меня домой к рождеству и не помышляли о том, что я приеду так
скоро. Мне хотелось сделать им сюрприз, и потому я намеренно ввел их в
заблуждение. Однако я был достаточно непоследователен и почувствовал себя
несколько обескураженным, когда меня никто не встретил и мне пришлось ехать
одному, в полном молчании, по улицам, утонувшим в тумане.
Впрочем, знакомые лавки с приветливо светившимися витринами подбодрили
меня, и, когда я вышел из кареты у входа в кофейню в Грейс-Инне, я обрел
хорошее расположение духа. В первый момент кофейня напомнила мне о тех
временах, когда я проживал у Голдн-Кросс, и обо всем, что с той поры
произошло. Но это было вполне естественно.
- Не знаете ли вы, где живет в Инне мистер Трэдлс? - спросил я лакея,
греясь у камина в зале кофейни.
- Холборн-Корт, сэр. Номер два.
- Скажите, приобретает ли мистер Трэдлс известность среди адвокатов? -
осведомился я.
- Вполне возможно, сэр. Но об этом мне ничего не известно, - ответил
лакей.
Лакей - он был средних лет и худощав - прибегнул к помощи другого
слуги, занимавшего пост более высокий; это был человек тучный, с двойным
подбородком, пожилой, внушительный на вид; на нем были черные штаны и чулки.
Он вышел из-за загородки в конце зала, напоминавшей загородку, за которой
находится скамья церковного старосты; там он восседал перед денежным ящиком,
адресной книгой, списком адвокатов и другими книгами и бумагами.
- Справляются о мистере Трэдлсе, Холборн-Корт, второй номер, - сообщил
ему худощавый лакей.
Внушительный на вид слуга знаком велел ему удалиться и медленно
повернулся ко мне.
- Я спрашивал, приобретает ли мистер Трэдлс из номера второго на
Холборн-Корт известность среди адвокатов? - снова спросил я.
- Никогда о нем не слышал, - густым басом ответил старший слуга.
Мне стало обидно за Трэдлса.
- Он человек молодой? Давно в Инне? - спросил величественный слуга,
строго на меня глядя.
- Около трех лет.
Слуга, живший за своей загородкой церковного старосты, пожалуй, лет
сорок, не удостоил вниманием столь незначительную особу. И спросил, что мне
желательно на обед.
Тут я почувствовал, что снова нахожусь в Англии, и был несказанно
обижен за Трэдлса. По-видимому, ему не везет. Я смиренно заказал рыбу и
бифштекс и, стоя перед камином, размышлял о неизвестности Трэдлса.
Старший слуга то появлялся, то исчезал, и, наблюдая за ним, я пришел к
выводу, что почва в саду, где возрос этот цветок, весьма неблагодарная.
Здесь все имело большую давность, все казалось издавна застывшим,
торжественным, церемонным. Я окинул взглядом зал: пол посыпан был песком так
же, как в те времена, когда старший слуга был ребенком, если он был им
когда-нибудь, что крайне маловероятно; в отполированных столах старинного
красного дерева я видел свое отражение; на начищенных лампах не заметно было
ни единого пятнышка; удобные зеленые портьеры на блестящих медных прутьях
занавешивали вход в каждое из отделений общего зала; в обоих каминах весело
пылал уголь; ряды внушительных графинов, выстроенных в образцовом порядке,
свидетельствовали о том, что в погребе вы найдете бочки дорогого, старого
портвейна. Англию, как и юриспруденцию, мелькнула у меня мысль, весьма
трудно взять приступом... Я поднялся наверх в свой номер, чтобы переодеться,
так как мое платье промокло. Внушительные размеры обшитой панелью комнаты
(помнится, она находилась над аркой, ведущей в Инн), необъятная кровать под
пологом, непоколебимо важный комод - все, казалось, восставало против успеха
Трэдлса или другого, такого же юного смельчака. Снова я спустился вниз и
уселся за обед. Сервировка стола и строгая тишина в зале - летние каникулы
еще не кончились, и посетителей не было - красноречиво свидетельствовали о
дерзости Трэдлса, предрекая ему, что на пристойное существование он может
надеяться лет через двадцать, не раньше.
С той поры как я уехал, я не видел ничего подобного, и надежды на успех
моего друга совершенно рассеялись. Старший слуга не обращал на меня
внимания. Больше он ко мне не подходил. Он занялся пожилым джентльменом в
длинных гетрах, перед которым красовался графин с пинтой замечательного
портвейна, который появился, казалось, сам собой из погреба, так как никто
его не заказывал.
Второй лакей шепотом сообщил мне, что этот пожилой джентльмен - ушедший
от дел нотариус, очень богат, проживает на Грейс-Инн-сквере и, должно быть,
оставит все свое состояние дочке своей прачки; ходят слухи, что у него в
шкафу хранится серебряный столовый сервиз, весь потускневший от долгого
неупотребления, хотя смертные видели у него в квартире только одну ложку и
вилку. Тут я окончательно понял, что Трэдлс погиб и нет для него никакой
надежды.
Однако мне хотелось как можно скорей увидеть милого, старого друга.
Пообедав с такой быстротой, которая отнюдь не могла возвысить меня в глазах
старшего слуги, я поспешил уйти черным ходом. Дом номер два на Холборн-Корт
я нашел скоро; доска с именами жильцов, висевшая на двери, извещала, что
мистер Трэдлс занимает квартиру на верхнем этаже. Я поднялся наверх;
древняя, шаткая лестница была тускло освещена - на площадках висели
маленькие масляные лампы, и фитилек виднелся в шарообразной крошечной
темнице зеленого стекла.
Поднимаясь по лестнице, я услышал смех - это отнюдь не был смех
адвоката или поверенного, это не был смех адвокатского клерка или клерка
поверенного - о нет! - это смеялись две или три девушки. Я остановился,
чтобы прислушаться, и тут моя нога попала в выбоину, которую достопочтенное
общество Грейс-Инн не удосужилось прикрыть доской. Падая, я произвел
некоторый шум, а когда высвободил свою ногу, все стихло.
Теперь я подвигался уже более осмотрительно. Сердце мое усиленно
билось, когда я остановился перед дверью с надписью: "Мистер Трэдлс". Я
постучал. За дверью послышался, шум, но и только. Я постучал снова.
Появился смышленый на вид подросток, не то клерк, не то мальчишка на
побегушках. Он запыхался, но посмотрел на меня с вызовом, как будто
требовал, чтобы я это доказал.
- У себя мистер Трэдлс? - спросил я.
- Да, сэр, но он занят.
- Мне нужно его видеть.
Подросток окинул меня взглядом и решил впустить. Распахнув дверь, он
пропустил меня сначала в крошечную переднюю, а затем в маленькую гостиную.
Тут я увидел старого моего друга - он тоже запыхался и, склонившись над
бумагами, сидел за столом.
- Боже ты мой! - вскричал Трэдлс. - Да это Копперфилд!
И он бросился в мои объятия. Я крепко прижал его к своей груди.
- Ну, как дела, дорогой Трэдлс? Все в порядке?
- В порядке, дорогой, милый Копперфилд! У меня все хорошо!
И мы оба всплакнули от радости.
- Ох, старина! Дорогой Копперфилд! Как мы давно не виделись! И как я
рад вас видеть! - Тут Трэдлс взъерошил волосы, что было совсем излишне. -
Как вы загорели! Как я рад! Честное слово, дорогой Копперфилд, я никогда так
не радовался, никогда!
Мне тоже не хватало слов выразить мои чувства. Сначала я был не в
состоянии выговорить ни звука.
- Каким вы стали известным, старина! - продолжал Трэдлс. - Мой
знаменитый Копперфилд! Боже мой! Но откуда вы приехали? Когда вы приехали?
Что вы все это время делали?
Не дожидаясь ответа на свои вопросы, Трэдлс втолкнул меня в кресло
перед камином, одной рукой он яростно ворошил угли, а другой тянул меня за
галстук, ибо совсем потерял голову и думал, что это пальто. Не выпуская
кочерги из рук, он снова сжал меня в объятиях, а я тоже обнял его, и мы оба
смеялись, и оба вытирали глаза, и затем оба уселись перед камином и пожали
друг другу руки.
- Подумать только, старина, что вы должны были так скоро вернуться
домой! И не попали на церемонию! - воскликнул Трэдлс.
- На какую церемонию, дорогой Трэдлс?
- Как?! - вскричал Трэдлс, широко раскрывая глаза, как в прежние
времена. - Вы не получили моего последнего письма?
- Письма, в котором сообщалось бы о какой-то церемонии, я не получал.
- Да что вы, дорогой Копперфилд?! - Тут Трэдлс запустил пальцы в свою
шевелюру, чтобы пригладить ее, а потом опустил руки на колени. - Я женился!
- Женился?! - радостно воскликнул я.
- Клянусь богом! Обвенчан его преподобием Хоресом... с Софи... из
Девоншира. Да она вот тут, у окна, за гардиной! Посмотрите!
В этот самый момент, к моему изумлению, вышла из своего убежища, смеясь
и краснея, самая чудесная девушка на свете. Мне кажется, никому еще не
приходилось видеть такую веселую, обаятельную, милую и счастливую молодую
жену, о чем я тут же, не сходя с места, и заявил. На правах старого
знакомого я поцеловал ее и от всего сердца пожелал им счастья.
- О господи! Какой это замечательный брак! Как вы страшно загорели,
Копперфилд! Боже мой, как я счастлив! - воскликнул Трэдлс.
- И я тоже! - вставил я.
- И также я! - смеясь и краснея, сказала Софи.
- Мы все ужасно счастливы! - заключил Трэдлс. - Даже девушки и те
счастливы. Боже мой, я и забыл про них!
- Забыл? - переспросил я.
- Ну, да! За6ыл про них. Про сестер Софи. Они у нас живут. Приехали
поглядеть Лондон. Дело в том... Это вы упали на лестнице, Копперфилд?
- Я! - признался я, смеясь.
- Так вот... Когда вы упали на лестнице, я дурачился с девушками... Мы
играли в... прятки. Но это не полагается делать в Вестминстер-Холле *, надо
соблюдать приличия перед клиентом, и они, знаете ли, поскорей убрались...
Теперь они... я уверен, они нас подслушивают, - заключил Трэдлс, поглядывая
на дверь в соседнюю комнату.
- Очень сожалею, что оказался виновником такого переполоха, - снова
засмеялся я.
- Если бы вы видели, как они унеслись и как прибежали назад, чтобы
собрать выпавшие из волос гребни, когда вы постучали, и как потом опять
умчались галопом, - честное слово, вы бы этого не сказали! - заявил Трэдлс,
и в тоне его было восхищение. - Любовь моя! Ты их позовешь?
Софи исчезла, и мы слышали, как в соседней комнате ее встретили взрывом
хохота.
- Настоящая музыка, не правда ли, дорогой Копперфилд? - спросил Трэдлс.
- Как приятно ее слушать! Очень, знаете ли, оживляет эти старинные комнаты.
Для злополучного холостяка, который всю жизнь прожил один, это прямо
наслаждение. Прямо наслаждение! Бедняжки! Они так много потеряли с уходом от
них Софи - о, какое это бесценное существо! - что я вне себя от радости,
когда вижу их в таком расположении духа. Общество молодых девушек, знаете
ли, Копперфилд, - замечательная вещь. Оно не совсем согласуется с моей
профессией, но все же это замечательная вещь.
На этих словах он слегка запнулся, и я понял, что он, по своей доброте,
боится причинить мне боль; я поспешил с ним согласиться, и моя искренность
привела его в восхищение.
- Но, знаете ли, дорогой Копперфилд, если говорить правду, наше
домашнее устройство отнюдь не соответствует моей профессии, - сказал Трэдлс.
- Начать с того, что Софи проживает здесь. У нас нет другого жилья. Мы
пустились в шлюпке в открытое море и готовы претерпеть любые лишения. Вы не
можете себе представить, какая чудесная хозяйка Софи! Как она разместила
всех девушек! Я даже сам не понимаю.
- А сколько их живет с вами? - спросил я.
- Старшая - та самая красавица, - доверительно, шепотом сообщил Трэдлс.
- Ее зовут Кэрелайн. А также Сара - вы помните, я вам как-то говорил, что у
нее не совсем благополучно с позвоночником? Но теперь ей несравненно лучше.
И две младших, которых Софи обучает. И еще Луиза.
- Да что вы! - воскликнул я.
- Да, да... - подтвердил Трэдлс. - У нас, знаете ли, квартира из трех
комнат, но Софи так чудесно все устроила, что сестры спят со всеми
удобствами. Трое в этой комнате. А двое - в той.
Я окинул глазами комнату, чтобы установить, где же помещаются миссис и
мистер Трэдлс. Трэдлс меня понял.
- Я уже говорил, что мы готовы перенести любые лишения, и, знаете ли,
всю эту неделю мы стелили постель вот здесь, на полу. Но на чердаке есть
маленькая комнатка - ах, какая чудесная! Вот вы увидите! Софи сделала мне
сюрприз и сама ее оклеила, и теперь это наша комната. Там прекрасно можно
жить, правда немного на цыганский манер, но зато какой оттуда вид!
- Значит, вы в конце концов женились, милый Трэдлс, - сказал я. - Как я
за вас рад!
- Благодарю, дорогой Копперфилд. От всей души! - Тут мы с Трэдлсом
снова пожали друг другу руки. - Да, я так счастлив, как только возможно. Вот
ваш старый знакомец, - Трэдлс с торжеством кивнул в сторону цветочного
горшка, стоявшего на подставке. - А вот столик с мраморной доской. Остальная
мебель у нас, как вы видите, простая и удобная. Что касается столового
серебра, то пока у нас есть чайная ложечка.
- Ну, за этим дело не станет! - весело сказал я.
- Вот именно! - подтвердил Трэдлс. - За этим дело не станет.
Разумеется, у нас есть чайные ложечки, потому что надо же чем-нибудь
размешивать чай... Но они из британского металла.
- Серебро только ярче заблестит, когда оно появится, - сказал я.
- Мы то же самое говорим! - воскликнул Трэдлс. - Знаете ли, дорогой мой
Копперфилд, - тут Трэдлс снова понизил голос, - когда я выступил по иску об
изъятии собственности в деле Джайпс versus Вигзелла - а это выступление
сослужило мне большую службу, - я отправился в Девоншир и имел серьезный
разговор с его преподобием Хоресом. Я напирал на тот факт, что мы с Софи...
ох! уверяю вас, Копперфилд, это самая чудесная девушка на свете...
- Нисколько не сомневаюсь! - подтвердил я.
- О да! - отозвался Трэдлс. - Но, мне кажется, я отвлекся в сторону...
Я упомянул о его преподобии Хоресе?
- Вы сказали, что напирали на тот факт...
- Правильно! Напирал на тот факт, что мы с Софи помолвлены уже очень
давно и что Софи, с разрешения родителей, готова выйти замуж... - тут
открытое лицо Трэдлса озарилось знакомой чистосердечной улыбкой, - за меня,
каков я есть... короче говоря... с ложечками из британского металла.
Превосходно! 3атем я попросил его преподобие Хореса, - какой это
замечательный пастырь, дорогой Копперфилд, ему бы быть епископом или по
крайней мере не жить в такой нужде! - попросил согласиться на наш брак, если
я заработаю за год двести пятьдесят фунтов и смогу рассчитывать на такую же
сумму в следующем году, а может быть, и на большую, а также если я смогу
скромно обмеблировать квартирку вроде вот этой... Я взял на себя смелость
сказать, что мы терпеливо ждали много лет и что такие любящие родители не
должны препятствовать ей устроить свою жизнь только потому, что она крайне
им нужна дома. Вы меня понимаете?
- Конечно, не должны! - сказал я.
- Очень рад, что вы так думаете, Копперфилд, потому что, мне кажется, в
подобных случаях, - я не хочу ни в чем порицать его преподобие Хореса! -
родители, братья и прочие родственники бывают иногда слишком эгоистичны.
Превосходно! Я сказал также, что от всей души хочу быть полезным его
семейству и, если я пробью себе дорогу, а с ним что-нибудь случится... Я
имею в виду его преподобие Хореса...
- Понимаю, - сказал я.
- ...или с миссис Крулер... то я с радостью заменю родителей его
дочерям. Он отвечал в самых лестных для меня выражениях и обещал испросить
согласие миссис Крулер. Но с ней им пришлось повозиться!.. Это перебросилось
у нее с ног на грудь, а затем и на голову...
- А что перебросилось? - спросил я.
- Огорчение! - ответил с серьезным видом Трэдлс. - Вообще все чувства.
Я уже как-то говорил, что она превосходнейшая женщина, но не может двигать
ни руками, ни ногами. Любое волнение бросается ей на ноги. Но на этот раз
оно бросилось и на грудь и на голову и, короче говоря, потрясло весь ее
организм самым ужасным образом. Однако благодаря тщательному уходу они со
всем этим справились, и вчера минуло полтора месяца, как мы поженились. Ох,
Копперфилд! Вы не можете себе представить, каким я чувствовал себя
чудовищем, когда все семейство рыдало и все падали в обморок! А миссис
Крулер - та не могла даже видеть меня перед нашим отъездом... Не могла,
знаете ли, мне простить, что я отнял у нее ее ребенка. Но она доброе
существо и теперь уже может меня видеть. Сегодня утром, например, я получил
от нее славное письмецо.
- Короче говоря, мой милый друг, вы счастливы, как этого заслуживаете,
- вставил я.
- О! Вы ко мне пристрастны! - засмеялся Трэдлс. - Но, по правде говоря,
мне можно позавидовать. Я работаю не покладая рук и без устали изучаю право.
Встаю я каждый день в пять часов утра, но мне это нипочем. Днем я прячу
девушек, а вечером мы веселимся. И, право же, меня огорчает, что во вторник
накануне Михайлова дня они поедут домой. А вот и девушки! - Трэдлс заговорил
громко. - Знакомьтесь: мистер Копперфилд, мисс Крулер... мисс Сара... мисс
Луиза... Маргарет и Люси!
Это был настоящий розарий; все они были здоровые и цветущие. И все они
были хорошенькие, а мисс Кэрелайн - та была очень красива; но лицо у Софи
было такое милое, доброе и заботливое, что, по моему мнению, мой друг сделал
хороший выбор. Все мы уселись вокруг камина, а тем временем смышленый на вид
подросток, - который, по-видимому, запыхался перед моим появлением оттого,
что спешно доставал груду бумаг и устилал ими стол, - теперь убрал эти
бумаги и поставил на стол чайную посуду. Потом он удалился, с шумом закрыв
входную дверь. Миссис Трэдлс, спокойная и веселая, приготовила чай и, присев
в уголке у камина, стала поджаривать на вилке гренки.
Занимаясь этим делом, она рассказала, что виделась с Агнес. Для
свадебного путешествия "Том" выбрал Кент и повез ее туда, и там она
увиделась также и с бабушкой; обе они - и бабушка и Агнес - были вполне
здоровы и говорили только обо мне. А что касается до "Тома", то он - она в
этом уверена - думал обо мне все время, пока меня не было. "Том" был для нее
авторитетом решительно во всех вопросах. "Том" явно был ее кумиром, и
никакая сила не могла сбросить его с пьедестала; она верила в него
нелоколебимо и всей душой, она перед ним благоговела.
Почтительность, с которой они относились к Красавице, мне очень
понравилась. Не знаю, было ли это разумно, но, во всяком случае, это было
очаровательно и соответствовало их натуре. Если Трэдлс и сожалел временами о
том, что у них еще нет серебряных чайных ложек, то, несомненно, в те
мгновения, когда он передавал Красавице чашку с чаем. Что же касается до его
милой и скромной жены, если она чем-нибудь и гордилась, то только тем, что
сестра у нее - красавица. А та была чуть-чуть капризна и избалована, но и
Трэдлс и его жена бесспорно признавали эти качества неотъемлемым ее даром.
Пожалуй, они были бы очень довольны, родись они трудовыми пчелами, а она -
пчелиной маткой.
Эта самоотверженность восхитила меня. Ничто не могло вызвать большего
уважения к ним, чем готовность исполнять любые прихоти этих девушек,
которыми они явно гордились. Раз десять в течение вечера свояченицы
обращались к Трэдлсу, называя его "любовь моя"; то он должен был что-то
принести, то что-то отнести, то что-то показать, то что-то найти... А без
Софи они решительно ничего не могли делать. У одной растрепалась прическа, и
только Софи могла привести ее в должный вид. Другая забыла какой-то мотив, и
только Софи могла напеть его правильно. Третья пыталась вспомнить название
какого-то местечка в Девоншире, и только Софи звала это название. Когда надо
было писать письмо домой, это поручалось сделать Софи перед завтраком. Когда
они вязали и у кого-то из них спустилась петля, только Софи могла исправить
ошибку. Хозяйками квартиры были они, а Софи с Трэдлсом только и делали, что
им угождали. Не знаю, много ли детей в свое время было на попечении Софи, но
казалось, что нет на английском языке такой детской песенки, которую не
знала бы Софи, и она пела их чистым, звонким голоском без конца, одну за
другой (каждая сестра, не исключая и Красавицы, требовала пропеть свою
любимую песенку), пела так, что совсем меня очаровала. А особенно приятно
было видеть с какой нежностью и уважением, невзирая на свою
требовательность, относились все сестры к Софи и Трэдлсу. Когда настало
время мне уходить и Трэдлс собрался проводить меня до кофейни, право же, я
никогда не видел, что еще на какую-нибудь упрямую шевелюру - да и вообще на
какую бы то ни было шевелюру - пролился бы такой ливень поцелуев.
Это была картина, о которой я вспоминал с удовольствием еще долго после
того, как возвратился к себе, пожелав Трэдлсу спокойной ночи. Если бы в этой
квартирке под самой крышей увядшего Грейс-Инна выросли тысячи роз, они не
могли бы ее так украсить, как это семейство. Девушки из Девоншира,
очутившиеся в гуще адвокатских контор и лавок с сухими юридическими книгами,
чай с гренками и детские песенки и тут же это мрачное царство - пергаменты,
красная тесьма, пыльные облатки для запечатывания писем, сандарак, бутылки
чернил, судебные дела, векселя, сборники законов, прошения, заявления,
счета; все это показалось мне почти таким же неправдоподобным, как если бы
мне приснилось, что прославленное семейство султана попало в список
адвокатов и появилось в Грейс-Инн-Холле вместе с говорящей птицей, поющим
деревом и золотой водой. И тем не менее, распростившись с Трэдлсом и
вернувшись к себе в кофейню, я перестал бояться за его будущее. Все пойдет
на лад, думал я, вопреки всем старшим слугам в гостиницах Англии.
Я уселся перед камином в общем зале кофейни, чтобы подумать о Трэдлсе,
но мало-помалу перешел от размышлений о его счастье к созерцанию горящих
углей и, следя за бесконечными их превращениями, стал думать о превратностях
и утратах моей жизни. За эти три года, что я не был в Англии, мне не
приходилось видеть уголь в камине, но дров в камине я видел немало, и
сколько раз седой пепел, в который они рассыпались, и неровные кучки золы
напоминали мне о моих несбывшихся надеждах!
И тепер
...Закладка в соц.сетях
