Жанр: Драма
Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим
...встретим их сколько угодно. Все пути скрещиваются, - тут мистер
Микобер поиграл моноклем. - Расстояние - одно воображение.
Теперь мне кажется, что в этом был весь мистер Микобер: когда
предстояло ему ехать из Лондона в Кентербери, он говорил о поездке так,
словно отправлялся на край земли, а тут, перед его путешествием из Англии в
Австралию, казалось, будто он собирается пересечь Ламанш.
- Во время путешествия, - продолжал мистер Микобер, - я постараюсь
иногда рассказывать им разные истории, а собравшись у кухонного огонька,
приятно будет послушать песенки моего старшего сына; если же миссис Микобер
не будет тошнить, - покорнейше прошу простить такое выражение! - она угостит
их "Крошкой Тэффлин"*. Конечно, прямо по носу мы увидим морских свиней и
дельфинов, а по правому и левому борту массу всяких интересных вещей. Короче
говоря, - заключил мистер Микобер, и вид у него был элегантный, как в былые
времена, - под нами и над нами будет столь много любопытного, что, когда
вахтенный крикнет с грот-мачты: "Земля!" - мы будем весьма удивлены!
С этими словами он осушил до дна свою оловянную кружку, словно уже
совершил путешествие и блестяще выдержал испытание перед лучшими знатоками
морского дела.
- А я, мой дорогой Копперфилд, - сказала миссис Микобер, - очень
надеюсь, что настанет день, когда отпрыски нашего семейства вернутся на
родину. Не хмурьтесь, Микобер! Я говорю не о нашем семействе, а о детях
наших детей. Черешок, конечно, пустит крепкие корни, но я не могу забыть
дерева, с которого его срезали. А когда наш род станет славным и богатым,
признаюсь вам, мне бы хотелось, чтобы эти богатства потекли в денежные
сундуки Британии!
- Пусть Британия выкручивается, как знает, моя дорогая, - вставил
мистер Микобер. - Должен сказать, что она ровно ничего для меня не сделала,
и меня не очень беспокоит то, о чем вы говорите.
- Вы не правы, Микобер! - сказала миссис Микобер. - Вы уезжаете,
Микобер, в эту далекую страну не для того, чтобы ослабить узы, связывающие
вас с Альбионом, а для того, чтобы их укрепить!
- Повторяю, любовь моя, - отозвался мистер Микобер, - из-за этих самых
уз я не обязан пренебрегать другими узами.
- А я снова говорю вам, Микобер: вы не правы. Вы не знаете сами, на что
вы способны, Микобер. Именно ваши способности - порукою тому, что шаг,
который вы ныне предпринимаете, укрепит узы, связывающие вас с Альбионом.
Мистер Микобер, нахмурившись, сидел в кресле; он не совсем был согласен
со взглядами миссис Микобер, но весьма чувствительно отнесся к ее
предвидению.
- Мой дорогой мистер Копперфилд, я хочу, чтобы мистер Микобер понял,
каково его положение, - продолжала миссис Микобер. - Мне кажется крайне
важным, чтобы мистер Микобер с момента своего отплытия понял, каково его
положение. Вы давно знаете меня, дорогой мистер Копперфилд, и вам известно,
что по натуре своей я не так склонна увлекаться, как мистер Микобер. Скорее
я женщина практическая, если можно так выразиться.
Я знаю - это будет долгое путешествие. Я знаю - нам придется вынести
много неудобств и лишений. Я не закрываю на это глаза. Но вместе с тем я
знаю, каков мистер Микобер, знаю, на что он способен. И потому-то я считаю
очень важным, чтобы мистер Микобер понял, каково его положение.
- Любовь моя, разрешите мне заметить, что мне решительно невозможно в
данный момент понять, каково мое положение, - вставил мистер Микобер.
- Я не согласна с этим, Микобер, - сказала она. - Не совсем согласна. У
мистера Микобера, дорогой мой мистер Копперфилд, положение не такое, как у
всех. Мистер Микобер отправляется в далекую страну для того, чтобы его сразу
там поняли и оценили. Я хочу, чтобы мистер Микобер занял бы свое место на
носу корабля и твердо сказал: "Я еду покорить эту страну! У вас есть
отличия? У вас есть богатства? У вас есть очень прибыльные должности? А ну
давайте-ка их сюда! Все это - мое!"
Мистер Микобер обвел нас всех взглядом; казалось, он думал, что это
вполне здравая идея.
- Скажу яснее: я хочу, чтобы мистер Микобер стал Цезарем своей фортуны!
- убежденно сказала миссис Микобер. - Вот каким, на мой взгляд, должно быть
его положение, дорогой мой мистер Копперфилд. Я хочу, чтобы мистер Микобер
занял свое место на носу корабля и твердо сказал: "Довольно промедлений!
Довольно разочарований! Довольно безденежья! Все это было на старой родине.
Теперь у меня новая. Вы должны мне дать возмещение. А ну-ка давайте его!"
Мистер Микобер решительно скрестил на груди руки, словно уже стоял на
голове фигуры, украшающей нос корабля.
- А если мистер Микобер сделает именно так, если он поймет, каково его
положение, разве я не права, утверждая, что он укрепит, а не ослабит узы,
связывающие его с Британией? Разве не достигнет родины влияние выдающегося
человека, который возвысится в другом полушарии? Неужели я так слабодушна,
что могу вообразить, будто мистер Микобер, проявив свои таланты и завоевав
жезл власти в Австралии, будет ничто в Англии?
Да, я - женщина, но я буду недостойна себя и моего папы, если окажусь
повинной в таком нелепом слабодушии.
Миссис Микобер столь была убеждена в неотразимости своих доводов, что
тон ее стал превыспренним, чего раньше мне не приходилось замечать.
- Вот почему я хочу еще больше, чтобы в будущем мы снова могли
вернуться на родину, - продолжала миссис Микобер. - Имя мистера Микобера
может попасть на страницы Истории - должна сознаться, я считаю это очень
возможным, - и вот тогда он должен будет вернуться в страну, которая дала
ему возможность родиться, но не дала никакой работы!
- Дорогая моя, как меня трогает ваша любовь! - отозвался мистер
Микобер. - Я всегда доверял вашему здравому смыслу. Будь что будет. Боже
избави, чтобы я когда-нибудь лишил мою родину хотя бы частицы богатств,
которые накопят наши потомки!
- Прекрасно! - сказала бабушка и кивнула головой в сторону мистера
Пегготи. - Пью за всех вас. Да будут успешны все ваши дела!
Мистер Пегготи спустил на пол обоих детей, примостившихся у него на
коленях, и вместе с мистером и миссис Микобер выпил за здоровье всех нас, а
когда он сердечно пожал руки Микоберам и светлая улыбка озарила его
загорелое лицо, я почувствовал, что он пойдет своей дорогой, завоюет себе
доброе имя, и, где бы он ни оказался, его всюду будут любить.
Даже младшим детям было разрешено погрузить в кружку мистера Микобера
свои деревянные ложки и выпить за наше здоровье. Вслед за этим бабушка
вместе с Агнес встала, чтобы проститься с эмигрантами. Это было грустное
прощанье. Все плакали, дети вцепились в платье Агнес и не хотели с ней
расставаться, и мы оставили бедную миссис Микобер в отчаянии; она рыдала при
свете тусклой свечи, благодаря которой комната могла казаться с реки
каким-то жалким маяком.
Утром я пришел узнать, уехали ли они. Они уехали рано, в пять часов
утра. И тут я понял, какая пустота возникает в душе после таких расставаний:
только один раз, накануне вечером, я видел их всех в этой покосившейся
гостинице и на этой деревянной лестнице, но после их отъезда и дом и
лестница показались мне мрачными и пустынными...
На следующий день после полудня моя старая няня вместе со мной
отправилась в Грейвзенд. Корабль стоял на реке, вокруг него была масса
лодок. Дул попутный ветер, на мачте развевался сигнал отплытия. Я сейчас же
нанял лодку, и мы направились к судну; пробившись сквозь беспорядочное
скопление лодок, в центре которого оно находилось, мы достигли его.
Мистер Пегготи ждал нас на палубе. Он сообщил, что мистера Микобера
только что арестовали (теперь уже в последний раз!) по иску Хипа, но он,
следуя моим распоряжениям, уплатил деньги, которые я тут же ему и возвратил.
Потом он спустился с нами в межпалубное пространство, и здесь мои опасения,
что до него дошли слухи о катастрофе, были рассеяны мистером Микобером.
Появившись откуда-то из мрака, мистер Микобер дружески и покровительственно
взял его под руку, а мне шепнул, что они не расставались ни на мгновение с
позавчерашнего вечера.
Странное зрелище предстало передо мной - здесь было так тесно и темно,
что сначала я ничего не мог разобрать; постепенно, когда глаза мои привыкли
к мраку, мне показалось, будто я очутился в центре картины ван Остаде *. Я
находился среди бимсов, рымболтов и корабельного груза, коек для эмигрантов,
среди сундуков, узлов, бочек и куч разнообразного багажа; кое-где висели
тусклые фонари, чуть подальше лучи дневного света, проникавшего сквозь
виндзейль или люк, падали на сгрудившихся людей, а люди переходили с места
на место, разговаривали, плакали, завязывали между собой дружбу, ели, пили.
Одни уже расположились на крохотном пространстве, находившемся в их
распоряжении, расположились со своим домашним скарбом и с детьми, сидевшими
на стульях или в креслицах, а другие, отчаявшись найти свободный уголок,
безнадежно бродили взад и вперед. Здесь были люди всех возрастов - от
младенцев, появившихся на свет неделю назад, до скрюченных стариков и
старух, которым оставалось жить не больше недели, от поселян, увозивших на
своих башмаках частицы родной земли, до кузнецов, на коже которых были следы
ее сажи и копоти.
Тесное межпалубное пространство, казалось, было битком набито людьми
всех возрастов и всех профессий.
Когда я огляделся вокруг, мне показалось, что у открытого пушечного
порта * сидит какая-то женщина, похожая на Эмили, а возле нее один из
младших детей Микоберов; обратил я на нее внимание благодаря другой женщине,
которая только что ее поцеловала и теперь пробиралась сквозь толпу. Она так
походила на Агнес! Но я был столь ошеломлен всей этой толчеей, что потерял
ее из виду. Я знал только, что уже дан сигнал провожающим приготовиться
покинуть корабль, я видел только мою старую няню, плакавшую рядом со мной на
груди у кого-то, да миссис Гаммидж, которая с помощью какой-то молодой
женщины в черном деловито старалась разложить пожитки мистера Пегготи.
- Вы мне все сказали, мистер Дэви? Ничего не забыли, перед тем как нам
проститься? - услышал я голос мистера Пегготи.
- Только одно! - сказал я. - Марта?! Он коснулся руки молодой женщины в
черном, та повернулась ко мне. Это была Марта.
- Какой вы добрый человек! - воскликнул я. - Вы берете ее с собой?
Она ответила за него, разразившись рыданиями. Говорить я не мог, только
схватил руку мистера Пегготи и сжал ее. Если когда-нибудь я любил и уважал
какого-нибудь человека, - таким человеком был мистер Пегготи.
С корабля удаляли провожающих. Мне оставалось исполнить тяжелый мой
долг. И я пересказал ему то, что человек большого сердца, ушедший навсегда,
поручил мне передать в минуту расставанья.
Это потрясло его. Но еще больше, чем он, был потрясен я, когда в ответ
он просил передать слова любви и сожаления тому, кто уже не мог их услышать.
И вот срок настал. Я обнял его, подхватил под руку мою старую рыдающую
няню, и мы поспешили наверх. На палубе я простился с бедной миссис Микобер.
Даже теперь она, как одержимая, поглощена была мыслями о своем семействе и,
прощаясь со мной, снова сказала, что никогда не покинет мистера Микобера.
С корабля мы спустились в нашу лодку и, отойдя на некоторое расстояние,
остановились, чтобы взглянуть, как корабль снимется с якоря. Был час заката.
Корабль находился между нами и заходящим солнцем, и на ослепительно багровом
фоне можно было различить каждую стеньгу, каждую снасть. Никогда я не видел
такого зрелища, прекрасного, печального, но и такого обнадеживающего, как
этот застывший на воде корабль, с толпой людей на борту, вдруг замолкших и
обнаживших головы.
Замолкших только на мгновение... Когда ветер надул паруса и корабль
двинулся, со всех лодок раздалось троекратное "ура", подхваченное на борту и
отдавшееся вдали. Сердце у меня затрепетало при этих звуках, когда я увидел,
как взмыли вверх шляпы и носовые платки. И тут я увидел ее!
Да, я увидел ее - она стояла рядом с дядей, прильнула, дрожа, к его
плечу. Он указал рукой на нас, она нас увидела и послала мне прощальный
привет. О Эмили! Прекрасная и слабая Эмили! Приникни к нему и уповай на него
всем твоим разбитым сердцем, ибо он приник к тебе со всей силой своей
великой любви!
Высоко на палубе они стояли в розовых лучах заходящего солнца, поодаль
от всех остальных, она прижималась к нему, а он поддерживал ее, и так они
торжественно проплыли мимо меня и, наконец, исчезли вдали. Ночь спускалась
на кентские холмы, когда мы добрались до берега, и эта ночь окутала меня.
ГЛАВА LVIII
Путешествие
Долгая, мрачная ночь окутала меня, и сколько призраков былых упований
преследовали меня в этой ночи, сколько призраков дорогих мне воспоминаний,
ошибок, горестей, бесполезных сожалений!
Я уехал из Англии, даже тогда еще не сознавая, какой удар обрушился на
меня. Я покинул тех, кто был мне так дорог, я верил, что самое тяжелое уже
позади. Как воин, смертельно раненный на поле боя, не знает о своей ране,
так и я, оставшись один, наедине со своим непокорным сердцем, не знал,
какова та рана, с которой оно должно справиться.
Я это понял, но не сразу, а мало-помалу, капля за каплей. С часу на час
углублялось отчаяние, с которым я уехал за границу. Поначалу это было
чувство огромной потери, это была печаль, очертаний которой я еще не мог
различить. Но постепенно и незаметно она превратилась в безнадежную скорбь,
я понял, что утратил любовь, дружбу, интерес к жизни, понял, что рухнули и
разбиты вдребезги моя вера в человека, моя первая привязанность, все мои
воздушные замки, а передо мной голая пустыня, и нет ей конца и края.
Было ли мое горе проявлением эгоизма - в этом я не отдавал себе отчета.
Я плакал о моей девочке-жене, отнятой у меня на заре ее юности. Я плакал о
том, кто мог бы завоевать всеобщую любовь и восхищение, как давным-давно
завоевал мою любовь и мое восхищение. Я плакал о разбитом сердце, обретшем
покой в бушующем море, плакал о руинах скромного жилища, где я ребенком
слушал, как воет ветер в ночи.
И не было у меня надежды на спасение от тоски. Я переезжал с места на
место, но бремя мое было всегда со мной. Теперь я ощущал его тяжесть, я
сгибался под ним и чувствовал в глубине души, что никогда оно не станет
легче.
Когда отчаяние доходило до предела, я верил, что скоро умру. По
временам мне казалось, что мне лучше умереть дома, и тогда я возвращался,
чтобы быть к нему поближе. А бывало и так, что я уезжал как можно дальше,
странствовал из города в город, чего-то искал, а чего - неизвестно, и что-то
хотел оставить позади, но что - я и сам не знал.
Не по силам мне рассказать подробно о тяжелых душевных муках, через
которые я прошел. Многое было как во сне, а сновидение можно описать только
очень несовершенно, и когда я стараюсь восстановить в памяти эту пору моей
жизни, мне кажется, я вспоминаю о ней, как о каком-то сновидении. Вижу я
себя в чужеземных городах, в неведомых мне раньше дворцах, соборах и
церквах, вижу себя перед неизвестными мне картинами, замками, гробницами,
вижу себя на каких-то фантастических улицах - все это памятники Истории и
Воображения, но возникают они передо мной словно в сновидении; с мучительной
ношей я бреду мимо них, и едва ли сознаю, что передо мной, ибо все предметы
расплываются. Горе, слепое и глухое ко всему на свете - такова была ночь,
упавшая на мое не знающее покоя сердце. Но не будем в нее погружаться - так
в конце концов сделал и я, благодарение небесам! - и от длительного,
скорбного и горестного сновидения обратим свои взоры к утренней заре.
Много месяцев я путешествовал, а на душе была все та же черная туча. По
каким-то не вполне понятным причинам я не возвращался домой и не прекращал
своих странствий. Временами я неустанно, нигде не останавливаясь, кочевал, а
иногда жил подолгу в одном месте. Не было у меня никакой цели, никакого
желания, которое могло бы меня где-нибудь удержать.
Я очутился в Швейцарии. Приехал я туда из Италии через один из великих
альпийских перевалов и скитался с гидом по горным дорогам и тропам. Быть
может, безлюдье и пустынность этих мест были целительны для моего сердца, но
я этого не сознавал. Чудесными и величественными казались мне эти страшные
стремнины и горы непомерной высоты, бурлящие потоки, снежные и ледяные
пустыни, но никаких других чувств они во мне не вызвали.
Как-то вечером, перед заходом солнца, я спускался в долину, где должен
был провести ночь. Спускался я тропой, извивавшейся по склону горы, откуда я
видел солнце высоко надо мною, и давно уже неведомое мне чувство красоты и
покоя пробудилось в моей душе. Помнится, я остановился с какой-то грустью,
но то была не грусть отчаяния и не тяжкое уныние. Помнится, это был проблеск
надежды - надежды на то, что в моей душе еще произойдут целительные
перемены.
Я спустился в долину, когда вечернее солнце позлащало отдаленные
вершины, покрытые снегами, которые походили на вечные облака. В ущелье между
горами маленькая деревушка утопала в зелени, а над этой яркой зеленью
темнели хвойные леса - они вклинились в снега, преграждая путь снежным
обвалам. А еще выше громоздились утесы, блестели ледяные поля, пятнами
казались горные пастбища, которые терялись в вечных снегах, венчавших
макушки гор. По склонам были рассеяны точки - деревянные домики, такие
крохотные в сравнении с вздымавшимися горами, что казались слишком
маленькими даже для того, чтобы служить игрушкой детям. Такой же казалась и
деревушка в долине с деревянным мостиком через грохочущий горный поток,
свергавшийся с острых скал и пропадавший вдали, меж деревьев. В этот тихий
вечер откуда-то доносилась негромкая песня - это пели пастухи. Но вдоль
склона горы, приблизительно на середине ее, проплывало облако, окрашенное
лучами заходящего солнца, и я почти готов был верить, что песня доносится
оттуда и не на земле сложили ее. И вдруг, внезапно, в этот ясный, спокойный
вечер воззвал ко мне голос Природы... Я упал наземь, склонил на траву
усталую голову и зарыдал, как не рыдал еще ни разу со дня смерти Доры!
Меня ожидало письмо, полученное перед моим приходом: пока готовился
ужин, я вышел из деревни, чтобы его прочесть. Предшествующие письма
задержались, и я долго не имел из дому никаких вестей. А сам я сообщал
только, что здоров, прибыл туда-то, и этим ограничивался - со времени
отъезда у меня не было сил писать письма.
Письмо было у меня в руках. Я вскрыл его. Это писала Агнес.
По ее словам, она была счастлива, так как чувствовала, что приносит
пользу. Это было все, что она писала о себе. Остальное относилось ко мне.
Советов она не давала, ни слова не говорила о моих обязанностях; со
свойственной ей манерой - как всегда, горячо - она писала, что верит в меня,
и только. Она знала, - писала она, - что такой человек, как я, извлечет для
себя спасительный урок из тяжелого горя. Она знала, что испытания и скорбь
только подкрепят этот урок. Она выражала уверенность, что после выпавшего
мне на долю несчастья я буду неустанно стремиться в своей работе к высокой
цели. Она гордилась моей известностью, она страстно желала ее упрочения и
хорошо знала, что я буду продолжать свое дело. И она знала, что страдания не
ослабили меня, но укрепили. И если благодаря испытаниям моего детства я стал
таким, каков я есть, то еще большие невзгоды повлияют на меня благотворно, и
я стану еще лучше; тому же, чему я научился сам, я должен учить других
людей. Она препоручала меня господу, который взял в свою обитель дорогое мне
существо, повторяла, что сестрински любит меня и любовь эта вечно будет
пребывать со мной, а она гордится тем, что я уже сделал, и еще больше
гордится тем, что мне сделать суждено.
Я спрятал письмо на груди, у сердца, и подумал о том, кем я был еще час
назад. И когда я услышал замирающие вдали голоса, увидел, как темнеет
проплывавшее вечернее облако, тускнеют краски в долине и позлащенный снег на
горных вершинах постепенно сливается с бледным ночным небом, я почувствовал,
что в душе моей рассеивается ночная тьма, уходят из нее мрачные тени, а для
любви моей к той, кто отныне стала мне еще дороже, нет имени.
Несколько раз я перечитал ее письмо. Прежде чем лечь спать, я ей
написал. Сказал, что очень нуждался в ее помощи, что без нее я не был бы, ни
теперь, ни в прошлом, - таким, каким она меня считает, и что она внушила мне
желание попытаться стать именно таким человеком. И я попытаюсь.
Я в самом деле попытался. Через три месяца должен был исполниться год
со дня моей утраты. Я не хотел ничего предпринимать до истечения этих трех
месяцев, но потом надо было на что-то решаться. Все это время я провел в той
же долине или где-нибудь поблизости.
Три месяца прошли, и я решил пока не возвращаться домой, остаться на
время в Швейцарии, которая стала мне дорога благодаря памятному вечеру.
Решил снова взяться за перо, работать.
Я покорно последовал по пути, который указала мне Агнес: я обратился к
Природе, а к ней никогда не обращаются напрасно. И снова я открыл свое
сердце человеческим чувствам, которых недавно бежал. Вскорости я приобрел в
долине не меньше друзей, чем в Ярмуте. А когда я покинул ее до наступления
зимы, чтобы ехать в Женеву, а потом возвратился назад весной, эти люди
приветствовали меня от всей души, и слова их звучали для меня так, будто я
попал к себе домой, хотя то и был чужой язык.
Я работал с утра до вечера, работал упорно, без устали. Я написал
повесть на тему, связанную с выпавшими мне на долю испытаниями, и послал
Трэдлсу, который очень удачно ее издал; слухи о ее успехе доходили до меня
через путешественников, с которыми я случайно встречался. Немного отдохнув и
рассеявшись, я с прежним моим жаром принялся работать над новой темой,
которая сильно меня захватила. По мере того как я писал, я увлекался все
больше и больше и приложил все усилия, чтобы работа мне удалась. Это было
мое третье беллетристическое произведение. Написав около половины, я стал
подумывать, в дни отдыха, о возвращении домой.
Несмотря на упорный труд, я в течение долгого времени заставлял себя
регулярно проделывать длительный моцион. Здоровье мое, сильно подорванное,
когда я уехал из Англии, восстановилось. Я многое видел. Я побывал во многих
странах и, хочу думать, многому научился.
Мне кажется, я рассказал все, что считал необходимым рассказать о том
периоде моей жизни, когда я был вдали от родины... Впрочем, с одной
оговоркой. И это не потому, чтобы я хотел скрыть от читателя хотя бы одну
свою мысль, - как я уже говорил, это повествование есть полная запись всех
моих воспоминаний. Я только хотел поведать особо о самых сокровенных
движениях моей души и приберечь рассказ о них к концу. К нему я и перехожу.
Мне самому недостаточно известны тайны моего собственного сердца, и не
знаю, когда я стал думать, что с Агнес связаны все мои ранние и светлые
надежды. Мне самому неведомо, на какой стадии горя, вызванного моей утратой,
я связал эту мысль с думами о том, что, в своенравном своем мальчишестве, я
отринул сокровище ее любви. Быть может, я услышал шепот давних размышлений
об ужасной потере или тоски по тому, чему никогда не суждено сбыться,
которые уже были знакомы мне прежде. Но эти размышления прозвучали в моей
душе новым упреком и новым раскаянием как раз тогда, когда, оставшись один,
я так страдал.
Если бы в это время я часто бывал в ее обществе, в минуты слабости и
тоски я выдал бы себя. Именно этого я смутно опасался, когда впервые решил
не возвращаться в Англию. Я не мог поступиться хотя бы частицей ее
сестринской привязанности, а если бы я себя выдал, между нами возникли бы
принужденные отношения, которых до той поры не было.
Я не мог забыть, что сам решил, каково то чувство, которое она ко мне
питает. Если когда-нибудь она любила меня иной любовью - а мне казалось,
такое время было, - я пренебрег этой любовью. Когда мы оба были детьми, я
привык смотреть на нее как на существо, на которое не простираются мои
сумасбродные мечтания. Я отдал свою нежность и страсть другому существу. Я
поступил не так, как мог бы поступить, и тем, чем она стала для меня, я
обязан себе и ее чистому сердцу.
Когда перемена во мне, которая происходила постепенно, только еще
началась и я пытался понять самого себя и исправиться, я возмечтал о том,
что после искуса, быть может, наступит день, когда я смогу исправить ошибку
прошлого и мне выпадет на долю великое счастье стать ее мужем. Но время шло,
а с ним рассеялись и туманные надежды. Если она и любила меня когда-нибудь,
она становилась благодаря этому еще более священной для меня. Я слишком
хорошо помнил те признания, какие я ей делал, помнил, как открывалось перед
ней мое мятущееся сердце, знал цену жертв, какие она принесла, чтобы стать
моим другом и сестрой, и победы, которую она над собой одержала. Если же она
никогда - меня не любила, как могу я думать, что она полюбит меня теперь?
Я всегда сознавал, насколько я слаб рядом с ней, такой твердой и
сильной. Теперь я чувствовал это еще глубже. Кем бы я стал для нее, а она
для меня, если бы я оказался ее достойным? Какое это имеет значение, раз
этого не случилось!
...Закладка в соц.сетях
