Жанр: Драма
Большие надежды
...его колес все громче шлепали по
воде. Мне уже казалось, что тень его настигает нашу лодку, когда с шлюпки
нас окликнули. Я отозвался.
- Среди вас имеется самовольно вернувшийся ссыльный, - сказал человек,
сидевший на руле. - Вон он, тот, что закутан в плащ. Зовут его Абель Мэгвич,
иначе - Провис. Я арестую этого человека и предлагаю ему сдаться, а вам -
оказать помощь полиции.
В ту же минуту, словно бы ничего и не скомандовав своим гребцам, он
подвел шлюпку вплотную к нашей лодке: не успели мы оглянуться, как они одним
сильным взмахом рванули вперед, убрали весла и крепко вцепились в наш борт.
Это вызвало страшное смятение на пароходе, я услышал, как нам что-то кричат,
услышал команду остановить машину, услышал, как колеса остановились, но
чувствовал, что пароход продолжает неудержимо на нас надвигаться. В ту же
минуту я увидел, что рулевой шлюпки положил руку на плечо арестованному и
что обе лодки стало поворачивать по течению, а вверху матросы со всех ног
сбегаются на бак. В ту же минуту арестованный вскочил и, протянув руку через
плечо полицейского, сдернул плащ с головы человека, который, съежившись,
сидел в шлюпке. В ту же минуту я узнал его лицо - лицо второго каторжника из
времен моего детства. И в ту же минуту это помертвевшее от ужаса лицо,
которого я никогда не забуду, отпрянуло назад, с парохода раздался
многоголосый крик, потом громкий всплеск где-то рядом со мной, и я
почувствовал, что лодка из-под меня уходит.
Всего какое-нибудь мгновение я словно отбивался от тысячи мельничных
колес и тысячи вспышек света; это мгновение прошло, меня втащили в шлюпку.
Тут был и Герберт и Стартоп; но наша лодка исчезла, и оба каторжника тоже
исчезли.
В сумятице оглушительных криков и свиста выходящего пара, поворотов
парохода и бешеных скачков шлюпки я сначала не мог отличить небо от воды и
один берег от другого; но матросы ловко выправили шлюпку, и отведя ее вперед
с помощью нескольких быстрых, сильных ударов, склонились над веслами и стали
пристально вглядываться в воду за кормой. Вскоре мы заметили в воде какой-то
черный предмет, который несло на нас течением. Никто не произнес ни слова,
но рулевой поднял руку, и гребцы стали потихоньку табанить, чтобы шлюпку не
относило. Темный предмет приблизился, и я увидел, что это плывет Мэгвич, но
плывет неловко, с трудом. Его втащили на борт и немедленно заковали в ручные
и ножные кандалы.
Шлюпку опять выправили, и молчаливое наблюдение за водой возобновилось.
Но уже близко был роттердамский пароход, который, видимо ничего не
подозревая, шел полным ходом. Его окликали, пытались остановить, но поздно:
через минуту оба парохода уже удалялись от нас, а шлюпка подпрыгивала на
поднятых ими волнах. Наблюдение продолжалось еще долго после того, как все
стихло и пароходы скрылись из виду; но все знали, что теперь это дело
безнадежное.
В конце концов мы отступились и поплыли вдоль берега к харчевне,
которую мы так недавно покинули и где были встречены с превеликим
удивлением. Здесь я мог кое-чем облегчить страдания Мэгвича - теперь уже не
Провиса! - у которого была сильно ушиблена грудь и рассечена голова.
Он рассказал мне, что, по-видимому, очутился под килем парохода и,
подымаясь, задел о него головой. А грудью он, очевидно, ударился о борт
шлюпки, да так сильно, что дыхание причиняло ему страшную боль. Он добавил,
что не берется сказать, что готов был сделать с Компесоном, но в ту минуту,
как он сдернул с него плащ, негодяй вскочил с места, откинулся назад, и они
вместе свалились за борт; а оттого, что он, Мэгвич, падая, толкнул нашу
лодку и от попыток его поимщика удержать его, лодка перевернулась. И еще он
рассказал мне, шепотом, что они пошли ко дну, вцепившись друг в друга, что
под водой произошла жестокая схватка, а потом он рванулся, вырвался и уплыл.
У меня не было причин сомневаться в том, что его рассказ - истинная
правда. Полицейский офицер, правивший шлюпкой, почти в тех же словах описал,
как они свалились в воду.
Когда я попросил у этого офицера разрешения снять с арестованного
мокрую одежду и взамен купить для него, что найдется у хозяев харчевни, он
охотно согласился, оговорив только, что обязан взять на сохранение все, что
Мэгвич имел при себе; таким образом к нему перешел и бумажник, некогда
отданный в мое распоряжение. Он также разрешил мне - но только мне, а не
моим друзьям - сопровождать арестованного в Лондон.
Работнику из "Корабля" было указано, где именно погибший упал в воду, и
он взялся поискать труп в тех местах, куда его скорее всего могло выбросить.
Мне показалось, что его интерес к этим поискам сильно возрос, когда он
узнал, что на утонувшем были чулки. Вероятно, чтобы одеть его с головы до
ног, требовалось не менее десятка утопленников: этим, должно быть, и
объясняется, почему все предметы его одежды находились на различных ступенях
разрушения.
Мы пробыли в харчевне до трех часов дня, а когда начался прилив,
Мэгвича снесли к пристани и положили в шлюпку. Герберту и Стартопу
предстояло добираться до Лондона сухим путем. Печально было наше прощание, я
садясь в лодку рядом с Мэгвичем, я почувствовал, что, пока он жив, тут
теперь и будет мое место.
Ибо от моего отвращения к нему не осталось и следа, и в загнанном,
израненном, закованном арестанте, державшем мою руку в своей, я видел только
человека, который вознамерился стать моим благодетелем и в течение долгих
лет хранил ко мне добрые, благодарные, великодушные чувства. Я видел в нем
только человека, который обошелся со мной куда лучше, чем я обошелся с Джо.
Ему делалось все труднее дышать, и часто он не мог удержаться от стона.
Я старался поддерживать его голову здоровой рукой, а сам с ужасом
чувствовал, что не могу сожалеть о его тяжелых увечьях, поскольку скорая
смерть была бы для него избавлением. Я не сомневался, что еще живы люди,
способные и готовые опознать его, и не надеялся, что к нему проявят
снисхождение. Ведь в свое время, на суде, его постарались выставить в
наихудшем свете, а после того он бежал из тюрьмы и опять предстал перед
судом, вернулся из ссылки, зная, что это грозит ему смертью, и по сути дела
убил человека, стараниями которого был арестован.
Пока мы плыли к заходящему солнцу, которое вчера садилось позади нас, и
река наших надежд словно катила спои волны вспять, я сказал ему, как меня
гнетет мысль, что он возвратился на родину из-за меня.
- Милый мальчик, - отвечал он, - что бы ни случилось, я доволен. Я
повидал своего мальчика, а джентльменом он может быть и без меня.
Нет. Я и об этом успел подумать, пока сидел с ним рядом. Нет. Не говоря
уже о моих собственных желаниях, теперь я понимал намеки Уэммика. Я не
сомневался, что раз он будет осужден, все его имущество отойдет в казну.
- Послушай, мой мальчик, - сказал он. - Теперь люди пусть лучше не
знают, что джентльмен со мной знакомство водит. Ты навещай меня этак
случайно, как будто просто зашел за компанию с Уэммиком. И когда меня
приведут к присяге, - уж это будет в последний раз! - сядь так, чтобы мне
тебя видно было. А больше мне ничего не нужно.
- Я никуда от вас не уйду, - сказал я. - буду с вами всегда, когда
только разрешат. Видит бог, я останусь вам верен, как вы были верны мне!
Я почувствовал, как рука его задрожала: он отвернулся лицом к дощатому
борту лодки, и снова из горла его послышался знакомый булькающий звук, но
словно смягченный, так же как и сам он смягчился. И хорошо, что благодаря
его словам я вовремя сообразил то, до чего иначе мог додуматься слишком
поздно: конечно же, от него нужно таить, что его расчеты - сделать из меня
богатого человека - пошли прахом.
¶ГЛАВА LV§
На следующий день его доставили в полицейский суд, и дело было бы сразу
назначено к слушанию, если бы для установления его личности не пришлось
послать за старым надзирателем, служившим в плавучей тюрьме, откуда он
когда-то сбежал. Никто в его личности не сомневался, но Компесона, который
должен был ее засвидетельствовать, мертвого носило где-то по волнам, а в
Лондоне в то время не случилось никого из тюремных служащих, кто бы мог дать
нужные показания. Я еще накануне, сразу по возвращении, побывал на дому у
мистера Джеггерса, чтобы заручиться его помощью, и мистер Джеггерс обещал не
показывать против арестованного. Ничего больше и нельзя было сделать: он
сказал мне, что, когда свидетель явится, дело будет решено в пять минут, и
никакие силы на земле не помогут решить его в нашу пользу.
Я сообщил мистеру Джеггерсу свой план - скрыть от Мэгвича потерю его
состояния. Мистер Джеггерс сердито попенял мне за то, что я "дал деньгам
ускользнуть между пальцев", и сказал, что нужно будет своевременно подать
прошение и попытаться хотя бы частично их сохранить. Однако он не утаил от
меня, что, хотя далеко не все приговоры предусматривают конфискацию
имущества, в данном случае ее не избежать. Это я и сам хорошо понимал. Я не
состоял с преступником в родстве, не был связан с ним никакими признанными
узами; до своего ареста он не написал никакого завещания или дарственной в
мою пользу, а теперь это было бы бесполезно. Я не имел никаких прав на его
имущество; и я принял решение - от которого никогда не отступал, - что не
стану растравлять себя безнадежными попытками утвердить за собой такое
право.
Были основания предполагать, что утонувший доносчик рассчитывал, в
случае конфискации, на большое вознаграждение и собрал точные сведения об
имущественном положении Мэгвича. Когда труп его наконец нашли - за много
миль от места катастрофы и в таком обезображенном виде, что узнать его можно
было только по содержимому его карманов, - кое-какие записи, хранившиеся в
бумажнике, удалось разобрать. Там значилось имя банкира в Новом Южном
Уэльсе, принявшего от Мэгвича крупный денежный вклад, и было перечислено
несколько весьма ценных земельных участков. Оба эти пункта входили также в
перечень, который Мэгвич дал мистеру Джеггерсу в тюрьме, воображая, что я
унаследую все его богатства. Вот когда невежество этого несчастного пошло
ему на пользу: он ни на минуту не усомнился, что раз мистер Джеггерс взял
дело в свои руки, то наследство мое обеспечено.
По прошествии трех дней свидетель, которого дожидалось обвинение,
явился, и несложное следствие было закончено. Мэгвич должен был предстать
перед судом на ближайшей сессии, которая начиналась через месяц.
В эту-то тяжелую пору моей жизни Герберт пришел однажды вечером домой в
большом огорчении и сказал:
- Дорогой мой Гендель, боюсь, что скоро я буду вынужден тебя покинуть.
Будучи подготовлен к этому известию его компаньоном, я удивился меньше,
чем он того ожидал.
- Если я не поеду сейчас в Каир, мы упустим прекрасные возможности, и
выходит, Гендель, что придется мне уехать как раз тогда, когда я тебе больше
всего нужен.
- Ты всегда будешь мне нужен, Герберт, потому что я всегда буду тебя
любить; но сейчас ты мне нужен не больше, чем в любое другое время.
- Тебе будет так тоскливо.
- Об этом мне некогда думать, - сказал я. - Ты же знаешь, - все время,
сколько разрешается, я провожу у него, я бы целый день от него не уходил,
если б можно было. А остальное время мысли мои все равно с ним.
Ужасающее положение, в каком оказался Мэгвич, так потрясло нас обоих,
что мы были не в силах говорить о нем в более определенных словах.
- Дорогой мой, - сказал Герберт, - только в виду нашей близкой разлуки
- а она очень близка - я осмеливаюсь задать тебе вопрос: ты подумал о своем
будущем?
- Нет, я вообще боюсь думать о будущем.
- Но ты не вправе о себе забывать, никуда это не годится, дорогой мой
Гендель Давай-ка, побеседуем немножко о твоих делах, по старой дружбе,
- Изволь, - сказал я.
- В нашей новой конторе, Гендель, нам понадобится...
Видя, что из деликатности он не решается произнести нужное слово, я
подсказал - клерк.
- Да, клерк. И, насколько я понимаю, со временем он (подобно одному
клерку, с которым ты хорошо знаком), вполне может превратиться в компаньона.
Так вот, Гендель... словом, дорогой мой, приезжай-ка ты ко мне!
Пленительна была подкупающая сердечность, с какой он, после слов "так
вот, Гендель", видимо предназначенных служить вступлением к серьезному
деловому разговору, внезапно переменил тон, протянул мне свою честную руку и
заговорил как мальчишка.
- Мы с Кларой уже столько раз все это обсудили, - продолжал Герберт, -
и моя дорогая девочка не далее как сегодня со слезами на глазах просила тебе
передать, что, если ты согласишься с нами жить, когда приедешь, она всеми
силами постарается, чтобы тебе было хорошо и чтобы ты убедился, что друг ее
мужа и ей тоже друг. Мы бы так чудесно зажили, Гендель!
Я горячо поблагодарил Клару и горячо поблагодарил Герберта, но сказал,
что сейчас еще не могу дать ответа на его великодушное предложение.
Во-первых, голова у меня так полна другими заботами, что я и обдумать ничего
толком не в состоянии. Во-вторых... Да! Во-вторых, в сознании моем смутно
зародилось нечто, о чем будет еще сказано к самому концу этой нехитрой
повести.
- Но если ты считаешь, Герберт, что вопрос этот, без ущерба для вашего
дела, можно на некоторое время оставить открытым..
- На сколько угодно времени! - воскликнул Герберт. - На полгода, на
год!
- Это слишком много, - сказал я. - Самое большее - на два-три месяца.
К полному удовольствию Герберта мы скрепили этот уговор рукопожатием,
после чего у него достало храбрости сообщить мне, что отъезд его, видимо,
должен состояться уже в конце недели. - А Клара?
- Моя дорогая девочка не бросит своего отца, покуда он жив; но проживет
он недолго. Миссис Уимпл шепнула мне по секрету, что он вот-вот отдаст богу
душу.
- Я не хочу показаться бессердечным, - заметил я, - но, право же, это
лучшее, что он может сделать.
- Пожалуй, - сказал Герберт. - Ну, а тогда я приеду за своей дорогой
девочкой, и мы с ней тихо обвенчаемся в ближайшей церкви. Не забудь, дорогой
мой Гендель, у этой прелестной крошки нет никакой родословной, она в глаза
не видела книги пэров и ничегошеньки не знает о своем дедушке. Это ли не
счастье для сына моей матери!
На той же неделе в субботу я проводил Герберта до почтовой кареты,
увозившей его в порт, и он уехал, преисполненный радужных надежд, но глубоко
огорченный разлукой со мной. Я зашел в какой-то ресторанчик, послал оттуда
Кларе записку, извещая ее, что он благополучно отбыл и велел передать ей
тысячу самых нежных приветов, а потом одиноко направился к себе домой - если
так можно выразиться, ибо я уже не чувствовал себя там дома, и не было на
свете дома, который я мог бы назвать своим.
На лестнице мне повстречался Уэммик, - он, оказывается, безуспешно
стучал в мою дверь. Я еще не виделся с ним с глазу на глаз после плачевного
исхода нашей попытки к бегству, и он приходил для того, чтобы, как сугубо
частное лицо, объяснить мне кое-что в связи с этой неудачей.
- К покойному Компесону, - сказал Уэммик, - вели нити чуть не от всех
дел, которыми мы занимались, и то, о чем я вам говорил, я узнал из
разговоров кое-каких его подручных, попавших в беду (кто-нибудь из его
подручных всегда попадает в беду). После этого я уже ничего не пропускал
мимо ушей и наконец услышал, что он отлучился из Лондона, и подумал, что вот
самое время вам попытать счастья. Теперь-то я так полагаю, что он, будучи
очень хитрым человеком, нарочно обманывал тех, кого заставлял на себя
работать, - это была его система. Вы, надеюсь, не в обиде на меня, мистер
Пип? Поверьте, я очень старался услужить вам, чем только мог.
- Это я прекрасно знаю, Уэммик, и я вам от души признателен за ваше
участие и дружбу.
- Ну и спасибо вам, большое спасибо. Скверная получилась история, -
сказал Уэммик, почесывая в затылке, - уверяю вас, я давно не был так
расстроен. Я все думаю - сколько движимого имущества зря пропало. Ой-ой-ой!
- А я, Уэммик, больше думаю о несчастном владельце этого имущества.
- Да, разумеется, - сказал Уэммик. - Вполне понятно, что вы ему
сочувствуете, я бы и сам не пожалел пяти фунтов, чтобы его вызволить. Но я
смотрю на дело так: уж раз покойный Компесон сумел заранее прознать о его
возвращении и задумал выдать его, навряд ли было возможно его спасти. А вот
движимое имущество было вполне возможно спасти. В этом и состоит различие
между имуществом и его владельцем, вы меня понимаете?
Я пригласил Уэммика зайти и выпить грога, прежде чем отправляться в
Уолворт. Он согласился. Еще не допив свои полстакана, он вдруг спросил без
всяких предисловий, только изобразив некоторую сконфуженность:
- Мистер Пип, что вы скажете, если я в понедельник возьму себе отпуск?
- Что ж, это вы, вероятно, первый раз за целый год себе позволяете.
- Скажите лучше - за десять лет, - заявил Уэммик. - Да. Я решил в
понедельник взять себе отпуск. Более того: я решил отправиться на прогулку.
Более того: я решил просить вас, сопровождать меня.
Я хотел отговориться тем, что невеселый из меня сейчас получится
спутник, но Уэммик не дал мне открыть рот.
- Я знаю, чем занято ваше время, мистер Пип, - сказал он, - и знаю, что
настроение у вас неважное. Но если бы вы могли оказать мне такую любезность,
вы бы меня весьма обязали. Прогулка это недолгая, и к тому же ранняя. Вам
пришлось бы потратить на нее, вместе с завтраком, скажем - часа четыре, с
восьми до двенадцати. Вы прикиньте, неужели вы так-таки не сможете выкроить
на это время?
Он столько для меня сделал, с тех пор как началось наше знакомство, что
было бы грешно отказать ему в таком пустяке. Я сказал, что смогу выкроить
время, что выкрою непременно, - и сам порадовался, видя, какую радость
доставило ему мое согласие. Мы условились, что я зайду за ним в замок в
понедельник утром ровно в половине девятого, и на том распростились.
В понедельник, точно в назначенное время, я позвонил у ворот замка.
Уэммик сам впустил меня, и мне показалось, что вид у него еще более
аккуратный, чем обычно, и шляпа вычищена еще лучше. В столовой уже были
приготовлены два стакана рома с молоком и два сухарика. Престарелый, как
видно, встал в этот день с петухами: бросив взгляд в открытую дверь его
спальни, я заметил, что кровать его пуста.
Когда мы, подкрепившись на дорогу ромом с молоком и сухариками, стали
собираться на таинственную прогулку, Уэммик, к моему великому удивлению,
извлек откуда-то удочку и взял ее на плечо. - Разве мы идем на рыбную ловлю?
- спросил я.
- Нет, - отвечал Уэммик, - но я люблю гулять с удочкой.
Мне это показалось странным; однако я промолчал, и мы пустились в путь.
Мы пошли по направлению к Кемберуэлскому лугу, и, приближаясь к нему, Уэммик
вдруг сказал:
- Ого! Глядите-ка, церковь!
В этом не было ничего достойного удивления; но мне опять пришлось
удивиться, когда он сказал, словно осененный блестящей идеей:
- Не зайти ли нам туда?
Мы зашли, оставив удочку на паперти, и огляделись по сторонам. Уэммик
залез в карман и вытащил из него что-то, завернутое в бумагу.
- Ого! - сказал он. - Глядите-ка, две пары перчаток! Не надеть ли нам
их?
Поскольку перчатки были белые, лайковые и поскольку щель почтового
ящика была раздвинута до последнего предела, я начал о чем-то догадываться.
Догадка моя превратилась в уверенность, когда в церковь через боковую дверь
вступил Престарелый, сопровождавший даму.
- Ого! - сказал Уэммик. - Глядите-ка, мисс Скиффипс! Не сыграть ли нам
свадьбу?
Целомудренная эта девица была одета как обычно, если не считать того,
что она в ту самую минуту меняла свои зеленые лайковые перчатки на белые.
Такого же рода жертву на алтарь Гименея готовился принести и Престарелый. Но
для старичка процедура надевания перчаток оказалась сопряженной со столь
великими трудностями, что Уэммик счел необходимым прислонить его спиной к
колонне, а сам, зайдя сзади, стал изо всех сил тянуть перчатки на себя, в то
время как я крепко держал старичка за талию, чтобы он мог, без опасности для
жизни, оказать соответствующее сопротивление. С помощью этого хитроумного
маневра перчатки наделись как нельзя лучше.
Тут появились священник и пономарь, и нас, выстроив по рангу, подвели к
роковым ступеням. Перед началом венчания я услышал, как Уэммик, верный
своему замыслу все делать как бы невзначай, сказал, доставая что-то из
жилетного кармана:
- Ого! Глядите-ка, кольцо!
Я исполнял обязанности шафера, или дружки жениха; а маленькая хлипкая
привратница в детском чепчике притворялась закадычной подругой мисс
Скиффинс. Ответственная роль посаженого отца досталась Престарелому, в связи
с чем он, без всякого злого умысла, поставил священника в весьма неудобное
положение. Произошло это так. Когда священник вопросил: "Кто отдает сию
женщину в жены сему мужчине?", старый джентльмен, понятия не имевший, до
какого места венчания мы добрались, продолжал благодушно улыбаться десяти
заповедям, начертанным на стене. Священник вопросил еще раз: "Кто отдаст сию
женщину в жены сему мужчине?" Видя, что старый джентльмен по-прежнему
пребывает в блаженном неведении относительно всего происходящего, жених
прокричал громко, как привык обращаться к нему дома: "Ну, Престарелый
Родитель, ты же знаешь, как отвечать; кто отдает?" На что Престарелый,
прежде чем заявить, что отдает не кто иной, как он, с готовностью отозвался:
"Превосходно, Джон, превосходно, мой мальчик!" И тут священник сделал такую
зловещую паузу, что у меня закралось сомнение - удастся ли нам в этот день
довенчаться.
Однако это нам удалось, и, когда мы выходили из церкви, Уэммик снял
крышку с купели, положил туда свои белые перчатки и водворил крышку на
место. Миссис Уэммик, проявив больше предусмотрительности, положила свои
белые перчатки в карман и опять надела зеленые.
- А теперь, мистер Пип, - сказал Уэммик, с торжествующим видом
вскидывая удочку на плечо, - разрешите вас спросить, может ли кому прийти в
голову, что мы только что от венца?
Завтрак был заказан для нас в чистенькой кухмистерской неподалеку от
церкви, с видом на Кемберуэлский луг; в комнате, где мы уселись, стоял
небольшой бильярд на случай, если мы захотим рассеяться после торжественной
церемонии. Я с удовольствием отметил, что миссис Уэммик уже не разматывала
руку Уэммика, когда она обвивалась вокруг ее талии, а, сидя у стены на стуле
с высокой спинкой, подобная виолончели в футляре, принимала это проявление
нежных чувств, как мог бы его принять сей сладкозвучный инструмент.
Нас накормили прекрасным завтраком, причем всякий раз, как кто-нибудь
отказывался от какого-нибудь блюда, Уэммик приговаривал: "Кушайте, не
стесняйтесь, за все уплачено вперед". Я пил за здоровье молодых, пил за
Престарелого, пил за процветание замка, на прощанье поцеловал новобрачную, -
словом всячески постарался не испортить им праздника.
Уэммик проводил меня до дверей, и я еще раз пожал ему руку и пожелал
счастья.
- Благодарствуйте! - сказал он, потирая руки. - С курами она
управляется просто на диво. Вот отведаете как-нибудь яиц - сами скажете. Эй,
мистер Пип! - крикнул он мне вдогонку и закончил вполголоса: - Это я вам
высказал чисто уолвортское мнение.
- Понимаю. И на Литл-Бритен повторять его не следует.
Уэммик кивнул.
- После того что вы в тот раз выболтали, лучше, чтобы мистер Джеггерс
об этом не знал. А то он, чего доброго, решит, что у меня размягчение мозгов
или что-нибудь в этом роде.
¶ГЛАВА LVI§
Весь месяц, оставшийся до начала судебной сессии, он тяжко болел. У
него было сломано два ребра, они задели легкое, и ему день ото дня
становилось труднее и больнее дышать. И говорил он от боли так тихо, что его
едва можно было расслышать, а потому все больше молчал. Но слушать меня он
был готов сколько угодно, и первой моей обязанностью стало говорить и читать
ему то, что, как я знал, было ему всего нужнее.
В таком состоянии он не мог помешаться в общей камере, и дня через два
его перевели в лазарет. Только это и позволило мне навещать его так часто. И
если бы не болезнь, его непременно заковали бы в кандалы - ведь считалось,
что он - закоренелый преступник и обязательно попытается бежать.
Я приходил к нему каждый день, но лишь на короткое время; таким образом
от одного нашего свидания до другого малейшая перемена в его состоянии
успевала отразиться у него на лице. Я не припомню, чтобы хоть когда-нибудь
заметил в нем перемену к лучшему; с тех пор как за ним захлопнулись тюремные
ворота, он день ото дня худел, терял силы и чувствовал себя все хуже.
Почти безразличная покорность, проявляемая им, была покорностью
смертельно уставшего человека. По его тону, по отдельным, шепотом сказанным
словам, я мог заключить, что он размышляет над тем, не стал ли бы он другим,
лучшим человеком, сложись его жизнь более благоприятно. Но он никогда на это
не ссылался и не делал попыток перетолковать в свою пользу прошлое,
неумолимо тяготевшее над ним.
Два или три раза случилось, что арестанты, работавшие в лазарете,
упомянули при мне об утвердившейся за ним славе неисправимого злодея. По
лицу его пробегала тогда улыбка, и он обращал на меня доверчивый взгляд,
словно хотел сказать, что я-то еще ребенком видел от него не одно только
ду
...Закладка в соц.сетях
