Жанр: Драма
Большие надежды
...ну и что дальше? - пояснил Герберт. - Это-то я давно знаю.
- Откуда ты узнал?
- Откуда? Да от тебя, Гендель.
- Я ничего тебе не говорил.
- Не говорил! Ты мне не говоришь, когда ходишь к парикмахеру, но я-то
замечаю, что ты подстригся. Ты обожаешь ее с тех пор, как я тебя помню. Ты
привез сюда свое обожание вместе со своим чемоданом. Не говорил! Да ты все
равно что целыми днями об этом говоришь. Когда ты мне рассказывал свою
историю, было ясно, что ты обожаешь ее с первого дня, как увидел, хоть и был
тогда чрезвычайно молод!
- Ну хорошо, - сказал я, не без удовольствия принимая эту новую для
меня версию, - значит, я и не переставал ее любить. А теперь она вернулась в
Англию такой красавицей, что и вообразить невозможно. И я ее вчера видел. И
если уж я раньше ее любил, то теперь люблю вдвое больше.
- В таком случае, Гендель, тебе очень повезло, что она предназначена
для тебя. Ведь, кажется, можно сказать, не касаясь запрещенной темы, что ни
у тебя, ни у меня это не вызывает сомнений. А как смотрит Эстелла па
обожание и все такое прочее, тебе известно?
Я мрачно покачал головой.
- О, она бесконечно далека от меня.
- Терпение, дорогой мой Гендель, времени много, торопиться некуда. Но
ты хотел сказать мне еще что-то?
- Мне совестно в этом признаться, - отвечал я, - хотя думать-то я все
равно это думаю. Ты говоришь - мне повезло. Ну, конечно, повезло. Еще вчера
я был подмастерьем кузнеца, а сегодня я... впрочем, что я такое сегодня?
- Скажем, если тебе не хватает слов, - славный юноша. - с улыбкой
отвечал Герберт и дружески похлопал меня по руке. - Славный юноша, в котором
забавно смешались пылкость и нерешительность, смелость и неверие в свои
силы, мечтательность и жажда действий.
Я задумался о том, правда ли являю собой такую смесь, и, хотя не мог
вполне согласиться с Гербертом, все же решил, что спорить не стоит.
- Когда я спрашиваю, что я такое сегодня, Герберт, - продолжал я, - то
имею в виду свои мысли. Ты говоришь, мне повезло. Я знаю, что сам я ничего
не сделал, чтобы возвыситься в жизни, что это все - судьба; конечно, мне
удивительно повезло. И все-таки, когда я думаю об Эстелле...
(- А ты о ней думаешь всегда, - вставил Герберт, глядя в оюнь, и я
подумал, какой он добрый и как понимает меня!)
- ...тогда, дорогой мой Герберт, просто не могу тебе сказать, до чего
неуверенным я себя чувствую, до чего подверженным тысяче случайностей. Так
же, как и ты, обходя запрещенную тему, я все же могу сказать, что все мое
будущее зависит от постоянства одного человека (которого я не буду
называть). И даже если представить себе самое лучшее, как смутно и неприятно
на душе от того, что надежды мои так неопределенны!
Сказав это, я свалил с души большую тяжесть, которая, в сущности,
угнетала меня всегда, а со вчерашнего дня - в особенности.
- Знаешь, Гендель, - возразил Герберт своим бодрым, веселым тоном, -
мне кажется, что ты загрустил под влиянием нежной страсти, а потому смотришь
в зубы дареному коню, да еще через лупу. И что, сосредоточив на них все свое
внимание, ты упустил из виду одну из лучших статей этого животного. Не ты ли
мне рассказывал, как твой опекун мистер Джеггерс в самом начале заверил
тебя, что ты располагаешь кое-чем помимо надежд? Да если бы даже он не
говорил этого, - хотя я признаю, что это сильно меняло бы дело, - неужели ты
думаешь, что кто-кто, а мистер Джеггерс принял бы над тобой опеку, не будь
он уверен в том, что делает?
Я сказал, что это, несомненно, веский довод; но (как часто поступают
люди в подобных случаях) сказал так, точно нехотя соглашался с ним в угоду
истине, - тогда как на самом деле меньше всего склонен был это отрицать!
- Еще бы не веский довод, - подхватил Герберт, - лучшего и не
придумаешь; ну, а в остальном придется тебе ждать сигнала от твоего опекуна,
а ему - от своего доверителя. Не успеешь ты оглянуться, как тебе стукнет
двадцать один год, и тогда, возможно, ты узнаешь что-нибудь новенькое. Или,
во всяком случае, после этого тебе меньше останется ждать, потому что
когда-нибудь все должно же выясниться!
- Какой у тебя бодрый взгляд на жизнь! - воскликнул я с чувством
благодарности и восхищения.
- А иначе нельзя, - сказал Герберт, - ведь больше-то у меня ничего нет.
Между прочим, должен сознаться, что честь моего разумного замечания
принадлежит не мне, а моему отцу. Единственное, что он сказал по поводу
твоей истории, было: "Это дело верное, иначе мистер Джеггерс не взялся бы за
него". А теперь, прежде чем добавить еще что-нибудь о моем отце или о сыне
моего отца и ответить откровенностью на откровенность, я хочу ненадолго
предстать перед тобой в роли очень неприятного, прямо-таки отвратительного
собеседника.
- Это тебе не удастся.
- Еще как удастся! Раз, два, три - начинаем. Вот что, милый Гендель. -
Несмотря на шутливый тон, он говорил очень серьезно. - С тех пор как мы
уселись с тобой здесь так уютно, я все думаю: раз твой опекун ни разу не
упоминал об Эстелле, не может быть, чтобы она была условием для получения
тобою наследства. Я ведь правильно тебя понял, он никогда не упоминал о ней,
ни прямо, ни косвенно? Никогда, например, не намекал, что у твоего
покровителя есть хотя бы отдаленные планы относительно твоей женитьбы?
- Никогда.
- Имей в виду, Гендель, зеленого винограда у меня и в мыслях нет,
клянусь честью. Но скажи, раз ты с ней не связан, не мог бы ты оторваться от
нее?.. я тебя предупредил, что будет неприятно.
Я отвернулся, потому что, словно ветер с моря, бушующий над нашими
болотами, на меня внезапным порывом налетело чувство, подобное тому, что
смирило мою душу ранним утром, когда я уходил из кузницы, когда так
торжественно поднимался туман и я потрогал рукою старый дорожный столб. На
несколько минут воцарилось молчание.
- Да, но, милый мой Гендель, - продолжал затем Герберт так, словно мы и
не переставали говорить, - это очень серьезно, раз пустило такие глубокие
корни в груди мальчика, столь романтического и по природе своей и в силу
обстоятельств. Подумай, как она воспитана, подумай о мисс Хэвишем. Подумай о
том, что такое она сама (вот теперь я тебе противен и ты меня ненавидишь).
Это может окончиться очень плохо.
- Знаю, Герберт, - сказал я, все не поворачивая головы, - но я ничего
не могу сделать.
- Не можешь оторваться?
- Нет. И думать нечего.
- Даже попробовать не можешь, Гендель?
- Нет. И думать нечего.
- Ну, что ж поделаешь! - Герберт встал, встряхнулся, словно со сна, и
помешал в камине. - Теперь я постараюсь опять стать приятным собеседником.
И он обошел комнату, поправил занавески, расставил по местам стулья,
сложил в стопки раскиданные повсюду книги, заглянул в прихожую, обследовал
ящик для писем, затворил дверь и, вернувшись к камину, снова сел на свой
стул и обнял обеими руками левое колено.
- Я хотел сказать несколько слов про своего отца и про сына своего
отца. Боюсь, Гендель, сыну моего отца незачем упоминать, что хозяйство в
доме моего отца поставлено далеко не образцово.
- Но ведь на всех хватает, - сказал я, лишь бы сказать что-нибудь ему в
утешение.
- Да, да. Так, наверно, говорит и тряпичник, когда бывает доволен
сбором, и старьевщик в своей лавчонке. Нет, серьезно, Гендель, - ведь это
серьезный вопрос, - ты не хуже меня знаешь, как обстоит дело. Было,
вероятно, время, когда отец еще не махнул на все рукой, но если и было, то
давно прошло. Разреши тебя спросить, замечал ли ты в своих родных краях
такое явление, что дети от неудачных браков всегда особенно торопятся
вступить в брак?
Донельзя удивленный этим вопросом, я вместо ответа тоже спросил:
- А разве это так?
- Не знаю, - сказал Герберт, - я именно и хочу выяснить. Потому что в
нашей семье это безусловно так. Разительным примером тому была моя сестра
Шарлотта, следующая за мной, - она, бедняжка, умерла, не дожив до
четырнадцати лет. И с маленькой Джейн та же история. Послушать, как твердо
она намерена поскорее выйти замуж, можно подумать, что вся ее короткая жизнь
прошла в созерцании семейного счастья. Алик еще в платьицах ходит, а уже
присмотрел себе подругу жизни где-то в Кью. В общем, мы, кажется, все
помолвлены, кроме разве самого младшего.
- Значит, и ты тоже? - спросил я.
- Да, и я тоже, - сказал Герберт, - но это тайна.
Я заверил его, что буду нем, как могила, и просил посвятить меня в
подробности. Он так разумно и с таким чувством высказался о моей слабости,
что мне хотелось узнать что-нибудь о его силе.
- Можно узнать, как ее зовут? - спросил я.
- Зовут ее Клара. - сказал Герберт.
- Она живет в Лондоне?
- Да. Пожалуй, следует упомянуть. - продолжал Герберт, на которого,
казалось, нашло какое-то кроткое уныние, чуть только мы коснулись этой
интересной темы. - что ее родословная не вполне отвечает вздорным
требованиям моей матери. Отец ее занимался поставкой провианта на
пассажирские корабли. Был чем-то вроде судового эконома.
- А теперь? - спросил я.
- Теперь он инвалид, - ответил Герберт.
- И живет на...?
- На втором этаже, - сказал Герберт, что отнюдь не было ответом на мой
вопрос, поскольку я имел в виду его средства к существованию. - Я его
никогда не видел, потому что, с тех пор как я знаком с Кларой, он не выходит
из своей комнаты. Но слышу я его постоянно. Он поднимает невероятный шум -
ревет, как зверь, и стучит об пол каким-то странным орудием. - Герберт
взглянул на меня, весело рассмеялся, и к нему на время вернулось его обычное
оживление.
- И ты не рассчитываешь его увидеть?
- Как же, все время рассчитываю. - отвечал Герберт. - Я, чуть только
его услышу, так и жду, что он провалится к нам через потолок. Вот не знаю,
сколько времени балки выдержат.
Он снова весело рассмеялся, а потом опять приуныл и сказал, что намерен
жениться на этой молодой особе, как только начнет сколачивать капитал. И тут
же привел исчерпывающее объяснение своей меланхолии:
- Ведь не может человек жениться, пока он еще осматривается.
Некоторое время мы молча глядели на огонь, и, задумавшись о том, какой
трудной задачей представляется порою сколотить этот самый капитал, я сунул
руки в карманы. Нечаянно нащупав в одном из них скомканную бумажку, я
развернул ее и обнаружил, что это - полученная мною от Джо афиша,
возвещающая о спектакле с участием прославленного провинциального
актера-любителя, нового Росция.
- Ах ты черт возьми! - невольно произнес я вслух. - Это же на
сегодняшний вечер!
Мгновенно ход наших мыслей изменился, решено было немедля отправиться в
театр. И вот, после того как я поклялся всеми возможными и невозможными
способами помогать и содействовать Герберту в его сердечных делах, а Герберт
сообщил мне, что его нареченная уже знает меня по его рассказам и скоро я
буду ей представлен, мы скрепили взаимные излияния горячим рукопожатием,
задули свечи, подбавили угля в камин, заперли дверь и пустились в путь, на
поиски мистера Уопсла и Дании.
¶ГЛАВА XXXI§
Когда мы прибыли в Данию, король и королева этой державы уже сидели в
креслах, водруженных на кухонный стол. Царственную чету окружала вся датская
знать, а именно: родовитый юноша в замшевых сапогах какого-то необычайно
рослого предка; убеленный сединами лорд с грязным лицом, который,
по-видимому, вышел из низов, будучи уже в летах; и датское рыцарство в белых
шелковых чулках и с гребнем в прическе, судя по всему - особа женского пола.
Мой гениальный земляк стоял несколько в стороне, скрестив руки на груди, и
мне показалось, что его кудри и высокое чело могли бы выглядеть много
правдоподобнее.
По ходу действия выяснились кое-какие любопытные обстоятельства. Так,
покойный король Дании, видимо, сильно кашлял в день своей кончины и не
только унес этот недуг с собой в могилу, но и принес обратно в мир живых.
Далее, жезл августейшего духа был обернут некиим потусторонним манускриптом,
к которому он время от времени обращался, выказывая при этом изрядное
беспокойство и то и дело теряя нужное место, совсем как обыкновенный
смертный. Этим, вероятно, и был вызван раздавшийся с галерки совет: "Погляди
на обороте!", который его очень обидел. Следует также упомянуть, что при
своем появлении властительная тень всякий раз делала вид, будто
отсутствовала очень долго и пришла невесть откуда, хотя не трудно было
убедиться, что она вылезает из отверстия в стене. Поэтому в публике она
вызывала не столько ужас, сколько смех. Королева же Дании, миловидная
толстушка, хотя, в согласии с исторической правдой, несомненно, бесстыдная,
- по мнению публики, не в меру разукрасила себя медью: широкая полоса этого
металла, соединяясь с диадемой, поддерживала ее подбородок (словно ее мучила
монаршая зубная боль); такая же полоса обхватывала ее талию, и такие же
браслеты сверкали на руках. За это ее во всеуслышание прозвали "литаврой".
Родовитый юноша в дедовских сапогах слишком часто менял обличье, изображая
чуть ли не одновременно странствующего актера, могильщика, священника,
матроса и того незаменимого человека на придворных поединках, которому
опытный глаз и глубокое знание дела позволяют безошибочно судить о самых
спорных ударах. Все это в конце концов вывело публику из терпения, и когда
он, переодевшись духовным лицом, отказался отпевать покойницу, общее
возмущение разразилось целым градом орехов. Офелия же теряла рассудок так
медленно и под такую тягучую музыку, что, когда она наконец сняла свой белый
кисейный шарф, сложила его и закопала в землю, какой-то раздражительный
мужчина в первом ряду галерки, уже давно студивший нос о железный столбик,
угрюмо проворчал: "Ну, слава богу, ребеночка уложили спать, теперь можно и
поужинать!" - замечание по меньшей мере неуместное.
Однако больше всего язвительных насмешек и шуток досталось моему
злосчастному земляку. Всякий раз как этот нерешительный принц задавал вопрос
или высказывал сомнение, зрители спешили ему на помощь. Так, например, в
ответ на вопрос, "достойней ли судьбы терпеть удары", одни кричали во весь
голос "да", другие "нет", третьи, не имевшие своего мнения, предлагали
погадать на бобах, так что завязался целый диспут. Когда он спросил, "к чему
таким тварям, как он, ползать между небом и землею", раздались громкие
одобрительные возгласы: "Правильно!" Когда он появился со спущенным чулком
(спадавшим, по обычаю, одной аккуратной складкой, каковой эффект, должно
быть, достигается при помощи утюга), в публике зашел разговор о том, какие
бледные у него икры и не потому ли это, что он так испугался духа. Как
только он взял в руки флейту, - очень похожую на ту маленькую, черненькую,
на которой только что играли в оркестре, а затем сунули кому-то в боковую
дверь, - публика хором потребовала, чтобы он сыграл "Правь, Британия!".
Когда же он посоветовал актеру "не пилить воздуха этак вот руками", сердитый
мужчина на галерке сказал: "Сам хорош, хуже его размахался!" И я должен с
прискорбием добавить, что каждый раз мистера Уопсла встречали громкими
взрывами хохота.
Но самые тяжкие испытания ждали его на кладбище, представлявшем собою
девственный лес, на одном конце которого помешалось нечто вроде прачечной с
крестом на крыше, а на другом калитка. При виде мистера Уопсла, входящего в
калитку в широчайшем черном плаще, кто-то громко предостерег могильщика:
"Эй, друг, вон гробовщик идет, задаст он тебе, если не будешь работать как
следует!" Мне кажется, любому жителю цивилизованного государства следовало
бы знать, что мистер Уопсл, пофилософствовав над черепом и положив его
наземь, просто не мог не обтереть руки о белую салфетку, извлеченную из-за
пазухи; однако даже этот невинный и в некотором роде обоснованный поступок
не прошел ему даром, а сопровождался выкриком: "Эй, официант!" Прибытие тела
(в пустом черном ящике с плохо пригнанной крышкой) явилось сигналом для
всеобщего ликования, которое еще возросло, когда среди факельщиков был
обнаружен чей-то знакомый. Ликование сопутствовало мистеру Уопслу и во время
его схватки с Лаэртом на краю оркестра и могилы, а затем уже не прекращалось
до тех пор, пока он не сбросил мертвого короля с кухонного стола и не умер
сам постепенно, начиная с лодыжек.
Вначале мы предприняли было несколько слабых попыток похлопать мистеру
Уопслу, но вскоре убедились, что дело это безнадежное. Поэтому, хотя нам
было его и очень жаль, мы махнули рукой и только смеялись до упаду. Я
смеялся, буквально не переставая, до того все это было уморительно; а между
тем меня не покидало смутное ощущение, что в декламации мистера Уопсла было
что-то поистине возвышенное, - ощущение, вызванное, думается мне, не столько
детскими воспоминаниями, сколько тем, что декламировал он очень медленно,
очень скучно, с очень резкими переходами от воя к шепоту и очень непохоже на
то, как выражают свои мысли и чувства нормальные люди в естественных
условиях жизни и смерти. Когда трагедия была доиграна до конца и мистера
Уопсла вызвали и освистали, я сказал Герберту:
- Скорее бежим домой, не то еще встретим его.
Мы со всей поспешностью спустились вниз, но опоздали: стоявший у входа
высокий еврей с неестественно густыми, точно измалеванными бровями еще
издали приметил меня и, когда мы подошли к нему, справился:
- Мистер Пип с приятелем?
Пришлось сознаться, что так оно и есть.
- Мистер Вальденгарвер, - сказал человек, - был бы счастлив удостоиться
чести.
- Вальденгарвер? - переспросил я, но Герберт шепнул мне на ухо: - Это,
наверно, Уопсл.
- Ах, так! - сказал я. - Да, конечно. Вы нас проводите?
- Сюда, пожалуйста. - Когда мы очутились в узком коридоре, он обернулся
и спросил: - Как он, по-вашему, выглядел? Это я его одевал.
На мой взгляд, он больше всего напоминал бюро похоронных процессий, к
тому же огромный датский орден на голубой ленте - не то звезда, не то солнце
- придавал ему такой вид, словно он застрахован в каком-то необыкновенном
обществе страхования от огня. Но я сказал, что выглядел он очень эффектно.
- Когда он подошел к могиле, - заметил наш провожатый, - он прекрасно
использовал плащ. Но, насколько я мог судить из-за кулис, чулки он показал
недостаточно, особенно когда увидел духа в покоях королевы.
Я скромно согласился с ним, и тут мы ввалились через низенькую
замызганную дверь в какой-то жарко натопленный упаковочный ящик, где мистер
Уопсл совлекал с себя датские одежды. Только оставив дверь, или крышку
ящика, открытой настежь, мы кое-как уместились в нем и могли, выглядывая
из-за спины друг друга, любоваться этим интересным зрелищем.
- Джентльмены, - сказал мистер Уопсл, - я счастлив вас видеть. Надеюсь,
мистер Пип, вы не посетуете, что я послал за вами. Я имел честь знавать вас
в былые времена, а Театр, по общему признанию, во все века пользовался
покровительством людей богатых и знатных.
Тем временем мистер Вальденгарвер, обливаясь потом, пытался выбраться
из траурного одеяния принца Гамлета.
- Чулки стягивайте сверху, мистер Вальденгарвер, - посоветовал владелец
костюма, - не то они лопнут. А лопнут чулки - лопнет тридцать пять
шиллингов. Таких чулок Шекспир еще никогда не удостаивался. Посидите-ка
спокойно, я сам ими займусь.
С этими словами он опустился на колени и стал так рьяно сдирать кожу со
своего безоружного пленника, что, когда первый чулок оказался у него в
руках, тот, несомненно, упал бы навзничь вместе со стулом, если бы только
было куда падать.
Я не решался заговорить о представлении, но тут мистер Вальденгарвер
спросил с самодовольным видом:
- Ну, джентльмены, ничего сошел спектакль? Как вам показалось из
зрительного зала?
Герберт ответил, незаметно толкая меня в спину:
- Превосходно. Тогда и я сказал:
- Превосходно.
- Что вы скажете о моем толковании роли, джентльмены? - спросил мистер
Вальденгарвер чуть не покровительственным тоном.
Герберт ответил (снова толкая меня в спину):
- Очень своеобразно и внушительно.
Тогда и я смело повторил, точно высказал совершенно новую мысль и на
ней настаивал:
- Очень своеобразно и внушительно.
- Я ценю вашу похвалу, джентльмены, - сказал мистер Вальденгарвер с
большим достоинством, несмотря на то, что был в эту минуту прижат к стене и
обеими руками держался за сидение стула.
- Но в вашем толковании Гамлета есть одна ошибка, мистер Вальденгарвер,
- сказал костюмер, по-прежнему стоя на коленях. - Имейте в виду, мне все
равно, что говорят другие. Это я вам говорю. Вы слишком часто показываете
ноги в профиль. Последний Гамлет, которого мне довелось одевать, тоже
допускал на репетициях эту ошибку, но потом я ему посоветовал налепить на
ноги, пониже колен, по большой красной облатке, а на последней репетиции я
пошел в зал, сэр, сел в кресла и, чуть он поворачивался в профиль, кричал
ему: "Облаток не видно!" Так, поверьте, на спектакле его толкование было
просто безупречно.
Мистер Вальденгарвер улыбнулся мне, словно говоря: "Преданный слуга -
что с него взять", а затем сказал вслух:
- Мое исполнение кажется им здесь слишком классическим и отвлеченным;
но со временем они поймут, они поймут.
Мы с Гербертом в один голос подтвердили, что они непременно поймут.
- Вы обратили внимание, джентльмены, - сказал мистер Вальдешарвер, -
что какой-то человек на галерее пытался осмеять службу, то есть, я хочу
сказать - представление?
Мы лицемерно ответили, что действительно припоминаем, будто заметили
такого человека. Я добавил:
- Наверно, он был пьян.
- О нет, сэр. - сказал мистер Уопсл. - Он не был пьян. Тот, кто ею
подослал, не допустил бы этого. Тот, кто его подослал, не позволил бы ему
напиться.
- А вы знаете, кто его подослал? - спросил я.
Мистер Уопсл медленно и торжественно закрыл глаза, после чего так же
медленно и торжественно открыл их.
- Джентльмены, - сказал он, - вы, вероятно, обратили внимание на
пошлого, невежественного осла со скрипучим голосом и не столько злобным,
сколько тупым выражением лица, который, нарушая весь ансамбль (вы мне
простите французское слово), нельзя даже сказать чтобы "исполнял", но читал
роль Клавдия, короля датского. Он-то и подослал его, джентльмены. Такова
наша профессия!
Не знаю, право, больше ли я жалел бы мистера Уопсла, будь он в полном
отчаянии, но и сейчас мне было так жалко его, что я воспользовался минутой,
когда он, пристегивая подтяжки, повернулся к нам спиной, - тем самым
вытеснив нас в коридор, - и спросил Герберта, как он думает, не пригласить
ли нам его поужинать? Герберт сказал, что это было бы доброе дело; тогда я
пригласил его, и он, закутавшись до самых бровей, отправился с нами к
Барнарду, где мы постарались принять его как можно радушнее, и просидел у
нас до двух часов ночи, упиваясь своими успехами и развивая свои планы. Я
уже не помню точно, в чем они состояли, но в общем было ясно, что он намерен
сначала возродить Театр, а затем разом прикончить его, поскольку со смертью
мистера Уопсла он понесет страшную и притом невозместимую утрату.
Наконец, совсем разбитый, я лег спать и долго думал об Эстелле, а потом
видел во сне, что все мои надежды пошли прахом и я должен не то обвенчаться
с Гербертовой Кларой, не то играть Гамлета, причем духа играет мисс Хэвишем
и на нас смотрят двадцать тысяч человек, а я не знаю и двадцати слов своей
роли.
¶ГЛАВА XXXII§
Однажды во время моих занятий с мистером Покетом мне принесли письмо,
при одном взгляде на которое я страшно взволновался: почерк на конверте был
мне незнаком, но я тотчас угадал, чья это рука. В начале письма не стояло ни
"Дорогой мистер Пип", ни "Дорогой Пип", ни "Дорогой сэр", - оно начиналось
без всякого обращения:
"Я приеду в Лондон послезавтра дневным дилижансом. Кажется, было
условлено, что Вы должны меня встретить? У мисс Хэвишем, во всяком случае,
создалось такое впечатление, и она распорядилась, чтобы я Вам написала. Она
посылает Вам поклон. Эстелла".
Будь у меня время, я, вероятно, заказал бы себе по этому случаю
несколько новых костюмов; но времени не было, так что пришлось
удовольствоваться старыми. Я мгновенно лишился аппетита и не знал ни минуты
покоя до наступления назначенного дня. Впрочем, и в этот день волнение мое
не улеглось, а напротив, возросло еще больше, и я начал кружить около
почтового двора на углу Вуд-стрит и Чипсайда чуть ли не раньше, чем дилижанс
отъехал от "Синего Кабана". Я прекрасно это знал, но все же чувствовал, что
на всякий случай мне следует наведываться на почтовый двор по крайней мере
каждые пять минут; и в таком сумасшедшем состоянии я уже провел полчаса из
тех четырех или пяти часов, которые мне предстояло здесь прождать, как вдруг
увидел перед собой Уэммика.
- А-а, мистер Пип! - сказал он. - Мое почтенье! Вот не думал, что вы
можете выбрать для прогулок эти места.
Я объяснил, что должен встретить почтовую карету, и справился, как дела
в замке и как здоровье Престарелого.
- Благодарю вас, все обстоит превосходно, - сказал Уэммик, - а
Престарелый так прямо цветет. Скоро ему исполнится восемьдесят два года. Я
подумываю о том, чтобы произвести в его честь салют - восемьдесят два
выстрела, - если только соседи не будут против и если моя пушка выдержит.
Впрочем, это разговор не
...Закладка в соц.сетях
