Жанр: Драма
Тайна печатей 4. Поединок со смертью
...вык к нему как к звуку телевизора или своему собственному внутреннему голосу. И каждый
раз, открывая глаза, слушая ее нелепые глупые бредни, я понимал, что Кира права. Права! Да!
Вокруг нас действительно был ад. Мы жили в аду... Нет, это было даже хуже, чем ад!
Наркоманы и алкоголики. Сумасшедшие и бездомные, бывшие зэки. Одичавшие, сбившиеся в
безжалостные стаи, брошенные на произвол судьбы дети. Все они - от мала до велика -
граждане параллельного мира, другой страны, находящейся под ногами "нормальных людей".
Они - похороненные заживо в братских могилах живые мертвецы, выбравшие "свободную
смерть", но не мгновенную и красивую, а грязную, медленную и мучительную. Они еще люди,
но в них уже нет ничего человеческого, они населяют городскую канализацию, старые,
оставшиеся с военных времен блиндажи и бомбоубежища, подвалы заброшенных домов,
недостроенные законсервированные тоннели метро, вентиляционные шахты. Они есть везде,
где можно найти кров и хоть какое-то тепло.
Каждый день мне приходилось слушать истории чужого падения. И одно это уже было
невыносимо! Дети, спокойно и лаконично рас-(называющие, почему жить лучше в
канализации, чем дома. Старики, выброшенные на улицу. Дурачки, которых оборотистые люди
оставили без угла. Бесконечные истории одиночества, голода, побоев, издевательств! Они до
сих пор не дают мне спать. Я закрываю глаза и вижу перед собой семилетнюю девочку, которая
руками роет землю и сгребает ее в холмик.
"Кого ты хоронишь? Куклу?" - спрашиваю я.
А она отвечает мне: "Своего младшего брата".
Я не могу поверить: "Отчего он умер?"
И слышу будничный, без всякой скорби ответ: "От голода".
- Данила, все это происходит в обычном, "нормальном" мире! - глаза Павла блестели
как у больного, горящего в лихорадке. - В том, который вы хотите спасти! Но ради чего? Я
читаю о вас, я думаю о вас и не могу понять - ради чего вы спасаете этот мир?! Ты можешь
мне ответить?! Я хочу понять. И поверь мне, если я услышу от тебя ответ, если ты сможешь
мне это объяснить, случится самое большое чудо, Данила! Самое большое! И тогда уже я
поверю во что угодно! Я поверю каждому твоему слову! Каждому! Но если ты не ответишь,
если не объяснишь... Какое есть у тебя право судить меня?! Какое?!
- Я не собираюсь тебя судить и не сужу, - тихо ответил Данила.
- А-а-а, понял, ты хочешь мне помочь! - ехидно воскликнул Павел. - Точно! Конечно!
Я совсем забыл! Помочь слабым и убогим. То есть - мне! Конечно!
- И я не хочу, чтобы ты верил моим словам, - добавил Данила, словно бы он и не
слышал оскорбительных слов Павла в свой адрес.
- Не хочешь?! - расхохотался Павел. - Так чего же ты хочешь, Данила?!
- Я хочу, чтобы ты поверил себе, - сказал Данила. - Только себе.
- Себе?! - продолжал хохотать Павел. - Да я верю, верю! Я тебе не верю! Ты
говоришь мне, что я вижу вокруг себя ад, а на самом деле, мол, ада нет. Но я был там, Данила!
Мне не привиделось! Ты говоришь мне, что я что-то сделал неправильно в отношениях с
Олесей, что я такой-растакой подлец. А что в этом мире, Данила, сделано правильно?! Скажи
мне! И кто самый большой подлец в этом мире, если не сам этот мир?! Или не Бог, если Он
вообще существует?!
- Я хочу, чтобы ты поверил себе, - четко и спокойно повторил Данила. - Не мне. Себе.
Павел ничего не ответил. Он долго смотрел на Данилу. Казалось, у него внутри что-то
шевельнулось, дрогнуло,
- Я верю себе, - неуверенно сказал он через какое-то время.
- И несмотря на это твое пари с Богом продолжается? - грустно улыбнулся Данила,
вопросительно глядя на Павла без укора или злости. - Ты думаешь, такое возможно?
Павел поднес обе руки к лицу, сжал их в замок и совершенно машинально, как
сомнамбула, сделал два шага по комнате.
Мы обосновались в одном из многочисленных подземелий того мира . Кира время от
времени уходила "наверх", а я просто лежал "внизу", я никуда не хотел идти. Это была нижняя
точка. Упасть ниже уже было нельзя.
- Я здесь добровольно, это мой выбор... - не помню, кто это говорил, я - Кире или она
мне.
- Лучше сдохнуть здесь, чем идти в ногу со всеми, - отвечал то ли я, то ли она. - И
чем они - те, что сверху, - лучше нас?..
И тут я помню, как открыл глаза и произнес:
- Почему мы никак не можем умереть? Мы уже давно должны были сдохнуть.
Отравиться, замерзнуть. Почему мы не умерли, почему нас все еще не убили...
- Ты про Каина знаешь? - Кира прикурила какую-то странную самокрутку, потому что
денег на сигареты уже давно не было. - Он тоже все никак не мог умереть. Хотел и не мог. Его
Бог осудил жить. Но мы будем бороться... Думаю, Бога можно одолеть, если очень
постараться.
Потом я снова провалился в забытье, а когда очнулся от дикого холода, Киры рядом уже
не было. Я попытался заползти глубже под горячую трубу. Не помогло. Меня все равно трясло,
словно на тридцатиградусном морозе. Суставы ломило, и чем дальше, тем сильнее. "Ломка!" -
это страшное слово вспыхнуло в голове.
Я принимал наркотики и раньше. Но никогда не делал этого регулярно. В какой-то
момент мне стало даже казаться, что наркозависимость - это миф. После нашего безумного
самоубийственного марафона я почти уверился в том, что со мной ничего подобного никогда не
случится. Я просто стремился к свободе, а если не получится, то хотя бы к смерти...
Но ломка означала две вещи - я не умер и я больше ничего не решаю. Наркотики решают
вместо меня.
Я тогда вспомнил слова Олеси: "Если ты идешь на поводу у всех своих желаний - это не
свобода". Они прозвучали у меня в ушах. Ее ясный, чистый голос.
Но из моей груди вырвался только ожесточенный крик:
- Я не слушаю тебя! Я не слушаю! Тебе все всегда ясно в этой жизни! Ты одна знаешь,
что хорошо, а что плохо! Ты всегда уверена в своей правоте!
Лежать стало невыносимо. Озноб тряс меня так, что зубы стучали друг о друга. Судороги
в мышцах заставляли ноги дергаться.
Я с трудом встал и огляделся. Это был какой-то бетонный тоннель, по стенам которого
тянулись черные закопченные трубы.
- Кира! - позвал я.
Но мне никто не ответил. Я был один. Кира исчезла. Завела меня на самое дно ада и
исчезла. Сейчас я иногда думаю - а была ли она на самом деле? Ведь я отчетливо помню
только тот день, когда мы впервые встретились на дне рождении Люды. Все, что было после,
больше похоже на сон, чем на явь...
Я шел по этому длинному тоннелю на свет. По мере приближения к выходу мои глаза,
отвыкшие от солнца, стали болеть и слезиться. Мысли были только об одном. Хотелось сделать
хоть что-нибудь, чтобы прекратился этот жуткий озноб, ломота в костях и невыносимое
чувство тревоги.
- Кира! - снова заорал я.
Если бы мимо проезжал поезд - я бы, не задумываясь, бросился под него. Если бы была
веревка, я бы тут же и удавился. А был бы пистолет, я приставил бы его к своему лбу и нажал
курок - без тени сомнения.
Трубы ушли вниз, под землю. Круглый выход из туннеля, закрытый когда-то решеткой,
сейчас зиял ее ржавыми остатками. Словно пасть умершего здесь миллионы лет назад
гигантского зверя. - Кира!
Я стоял абсолютно один посреди огромного поля с высоковольтными вышками.
Не помню, как добрался до какой-то деревни. Увидел стоящий у забора мопед, огляделся
вокруг... В голове крутилось только одно: доехать на этом мопеде до города, там добраться до
клуба в подвале, где мы часто бывали с Кирой, и обменять его на дозу.
В тот момент я ненавидел себя сильнее, чем когда-либо в жизни. Я мечтал только об
одном: чтобы по дороге меня сбил грузовик, - о передозировке. Мне не хотелось ничего,
кроме смерти.
Оглядевшись вокруг, я бросился к мопеду. Сел, схватился за руль, и в ту же секунду на
мою голову обрушился тяжелый удар. Я упал. Последнее, что успел сказать, увидев чье-то
перекошенное от злобы лицо: "Спасибо..."
- Знаешь, Данила, - спохватился вдруг Павел. - А я тебе вот что скажу... Не было у
меня никакого пари с Богом. Не было. Да, я заблуждался. Не надо было ставить Ему условий,
какие-то предложения делать, просить Его, объяснять что-то. Он глухой... и слепой, этот ваш
Бог, если Он вообще есть. Весь мир - это один сплошной, лишенный логики хаос случайным
образом соединенных друг с другом обстоятельств.
- Ты думаешь? - сказал Данила, но эти его слова прозвучали не как вопрос, а
безразлично, как ремарка.
- А я говорю о воле, - продолжал Павел. - Да, я говорю о внутренней силе человека. О
том, что он должен стремиться к свободе. Должен! Вырваться из цепей этих абсурдных
обстоятельств, в этом и состоит главная цель! В этом!
- Тебе кажется, что проблема в неудачном стечении обстоятельств? - переспросил
Данила.
- Разумеется! - ответил Павел. - Конечно! Единицам везет, потому что их
обстоятельства стекаются удачно. А большинству - нет. А чуда нет ни у кого. Только у тебя, у
Избранного. И вот я что думаю, нет, даже не думаю, а чувствую, понимаю: проявить Силу, если
проявить Волю, - это против Бога, против Его хаоса, где ты, каждый человек - лишь
маленькая букашка. Я обречен жить как Каин?! Ну хорошо. Но бежать-то меня никто не может
заставить. И я не буду бегать. Нет! Что скверного во Тьме, если Бог таков?! Почему не встать
на ту сторону?..
- А что ты знаешь о Тьме? - с сожалением спросил Данила.
- Может быть, и не знаю, - ответил Павел. - Но я знаю о Боге! Этого достаточно...
- А что ты знаешь о Боге?
- Я знаю, что Он обрек меня жить в этом мире, - Павел сверкнул глазами. - Этого
достаточно. И ты еще самого главного не знаешь...
Я сидел в КПЗ, ожидая суда. Адвокат сказал, что за несостоявшуюся кражу мне дадут
максимум шесть месяцев. И скорее всего, к тому моменту, когда мне вынесут приговор, эти
полгода уже пройдут. Меня отпустят. А может быть, и вообще дадут условно, "если судья
будет в хорошем настроении".
Бессмыслица! Чудовищная бессмыслица! От того, что я полгода проведу за решеткой, в
моей жизни ничего не изменится. А по сравнению с тем, где я был последнее время, любая
тюрьма - это просто санаторий. Видимость наказания за несовершенное преступление! И вот
так все в этом мире - глупо и нелепо.
Тюрьма должна была стать для меня наказанием, а стала спасением, Я "переломался" и
вернулся к исходной точке. Жизнь не имели ни смысла, ни перспективы. Один за другим
тянулись серые, похожие друг на друга дни. Утренняя проверка, наряд на работу, девять часов в
столярном цеху.
При КПЗ, где я ждал приговор, делали школьные парты. Дети получают знания, сидя за
столами, которые сделали мелкие воры, мошенники и карточные шулеры. Может быть, и я
сидел за такой. Поскольку это не колония, от работы можно было отказаться. Но почти никто
этого не делал. Работа была единственным развлечением.
Мне повезло - я попал в изолятор, который использовали для демонстрации
международным комиссиям, радеющим за права человека. Так что в нашей камере было всего
четверо заключенных, а не сорок, как в обычной тюрьме. В общем, у меня было три
постоянных собеседника, если можно их так назвать.
Один - водитель Жора, почтенный отец семейства. Единственный раз в жизни он выехал
на желтый свет на ночной перекресток. Наперерез летела "девятка" с тремя пьяными
подростками. Никто вроде не виноват. Но двое несовершеннолетних умерли в момент удара, а
третий остался на всю жизнь калекой. Теперь Жора ждет суда. Могут счесть несчастным
случаем, но пока вменили непредумышленное убийство. Есть в этом логика? Нет! Одно
сплошное идиотское стечение обстоятельств. Бог играет в кости.
Второй - сумасшедший адепт какой-то христианской секты. Звали его Миша.
Бестолковый... Украл у родителей деньги, отложенные на машину, и отнес своему
"супервайзеру" (это у них что-то вроде духовного наставника). Когда родители пропажу
обнаружили, попытались получить деньги назад, но им их не вернули. И вот Мишины предки
не долго думая написали на сына заявление - отправили его под суд, чтобы тот "проветрил
мозги". Вроде как поставили в угол.
- Только в церкви я по-настоящему нужен. Бог отдал за меня Своего Сына, понимаешь?
Сына Своего отдал за мои грехи, - тихим, бредовым голосом говорил Миша.
Он все время молился и пытался проповедовать в столярном цехе. Всем надоедал, его
били. Но чем сильнее били, тем сильнее он приставал, чтобы опять быть битым.
- Все апостолы страдали. Это высший дар - за веру страдать, - говорил он с
гордостью, глядя на меня заплывшими от синяков глазами.
Во что с ним играл Бог, я даже представить себе не могу. В дурака, наверное.
Ну вот не глупо устроен мир? Нет? Что эти двое сделали, чтобы их в тюрьме держать?
Один родился в стране, в которой нет нормальной дорожной полиции, а другой - у таких
родителей, которых нужно кастрировать еще до того, как они в состояние половой зрелости
войдут.
И ведь во всем так. Во всем! Глупая, дурацкая жизнь!
Третий... Про третьего - Рустама - разговор особый. Небольшого роста, крепко сбитый,
с бритой головой и свернутым набок носом. Он почти не разговаривал с нами. Как-то
обмолвился, что боксер. Попался за незаконное хранение оружия. Гаишники остановили
машину для досмотра, а у него - пистолет. Рустама прорабатывали серьезнее всего. То и дело
возили на допросы в ФСБ. Кажется, подозревали в связях с террористами.
Я начал присматриваться к нему.
С "воли" ему все время передавали запрещенные вещи. У него даже был мобильный
телефон. Правда, пользовался он им очень редко. Иногда ему звонили по ночам. Говорил он
тогда на неизвестном мне языке. Потом оказалось, что на татарском.
Позже я понял, что Рустам тоже ко мне присматривается. За месяц мы не сказали друг
другу больше десяти слов, но я чувствовал взгляд его маленьких черных глаз.
Наконец однажды он заговорил. Хоть обращался он к другому человеку, я понял, что
слова его были на самом деле адресованы мне.
- Не важно, когда и от чего умрет человек, - говорил он. - Важно, как он прожил
жизнь. Все умрут. От пули или от болезней - не имеет значения. Смерть - вопрос времени, а
потому убийства не существует. Ты всего лишь приближаешь неизбежное. В убийстве нет
жертвы. Если человек умирает молодым, он умирает с надеждой, что впереди его ждало все
лучшее. А кто из сорокалетних может похвастаться, что его юношеская вера в лучшую жизнь
сбылась? За их плечами только разочарования. Если человек умирает молодым - ему повезло.
Счастливый человек умирает легко, а несчастный еще легче. Первый всего достиг, второй
наконец-то нашел выход. Убийства не существует...
Ночью я не мог уснуть, все думал о словах Рустама. Для тех несчастных, рядом с
которыми я провел последние месяцы, смерть была бы наилучшим выходом. Она спасла бы их
от страданий. Она бы положила конец их жалкому, недостойному человека существованию.
Потом я стал думать о тех, кому "повезло". О тех, кому Бог выбросил "призовые кости".
Разве они умеют радоваться своей жизни? Разве они знают ей цену? Нет, они считают, что
"всего добились сами", "своим трудом", "своими мозгами". И им всегда мало!
Ни один человек теперь не помнит слова "достаточно"! Дома и машины должны быть
больше, дороже, роскошнее. Женщины выше, дети умнее, жизнь длиннее! Они плачут и
убиваются над своими морщинами, избытком жира, надвигающейся старостью. И страдание их
по силе ничуть не меньше, чем у тех, кто заживо загнан под землю.
На следующий день я подошел к Рустаму. Он быстрыми отточенными движениями клал
под пресс промазанные клеем листы фанеры.
- Убийства не существует, - произнес я как пароль.
Он некоторое время буравил меня своими маленькими глазками. Как шифр считывал. А
потом спросил:
- Что надо?
- Ты ведь не просто боксер, - сказал я. - И пистолет у тебя в машине не случайно
оказался, правда?
- Что надо? - повторил Рустам.
- Хочу умереть, - сказал я просто, как когда-то Олесе: "Я тебя люблю".
Так день, когда все началось, и день, когда все закончится, сошлись вместе. Рустам пожал
плечами.
- Умрешь когда-нибудь... - ответил он с кривой усмешкой.
Я сглотнул. Ситуация была глупая. С чего я вообще взял, что он террорист? А если даже и
так - вряд ли он станет со мной откровенничать. Вдруг я провокатор? "Утка", агент,
приставленный к нему под видом заключенного.
- Извини.
У меня бешено колотилось сердце.
Больше мы не разговаривали.
- Это ты считаешь самым важным?.. - Данила удивленно выгнул брови. - Что есть
еще люди, которые чужую жизнь ни в грош не ставят? Это? Но разве люди не сами
обесценивают жизнь, когда говорят о ней так? Любая мысль - это идеология, а любая
идеология - это инфекция. Если душа ослаблена страданием, она и заболевает. Ты можешь
сказать: "Все мы скоро умрем" - и что? Думающий о смерти забывает о жизни.
- Не это самое важное, - сухо ответил Павел.
- Или, может быть, тебя возмущает, что справедливости в мире нет? А?.. Но
справедливость не мир устанавливает, а люди. И то, что родители своего сына в тюрьму
отправляют, это их поступок, а не мира, И то, что пьяные подростки разбиваются на машине,
это ведь тоже не случайность. Это результат человеческих отношений - как случилось, что
молодой человек не ощущает, что жизнь стоит того, чтобы ее беречь?..
- Нет, и не это самое важное...
- А что тогда? - развел руками Данила. - Что Бог играет в кости? Но, Павел,
приглядись внимательно, это не Бог играет в кости, это люди играют в кости! Поставить все
свое состояние на кон, проиграть, а потом винить в этом Бога - разве есть в этом логика?!
Павел, ты...
- Нет, - оборвал тот.
- Ну а что тогда?
- Сейчас узнаешь...
Через три месяца состоялся суд. Мне дали полгода условно. Зачли четыре месяца,
проведенные в КПЗ. Еще два мне предстояло ежедневно являться в районное отделение
милиции. Отмечаться у инспектора.
Я оказался на свободе. И что?.. Огляделся по сторонам, сунул руки в карманы и... увидел
маленький листочек бумаги, свернутый трубочкой.
"Если хочешь умереть, позвони по этому телефону..." И цифры.
Рустам!
Я бросился к ближайшему телефонному аппарату. Выклянчил у какой-то женщины
монету. Стою в телефонной будке. Ладони вспотели. Я вытер их об джинсы. Снял трубку и...
набрал номер Олеси. Совершенно случайно, сам того от себя не ожидая.
Мне ответил резкий, похожий на скрип ржавых ворот, голос ее матери:
- Алло!
Я тут же нажал на рычаг.
- Дурак... - сказал сам себе и бросил трубку.
Неожиданно захотелось увидеть Олесю. Ничего не говорить. Просто увидеть. Я обхватил
руками голову.
"Неужели я все еще ее люблю?.." - эта мысль пронеслась как комета, заставив меня
поежиться от внутреннего холода и тоски.
- Олеся, - прошептал я.
- Уехала она, - раздалось сзади.
У меня волосы встали дыбом. Я повернулся и увидел Киру.
- Ты?.. - я не верил своим глазам.
Откуда она узнала, что меня сегодня выпустят? И как она решилась прийти встречать
меня после того, как продала мою квартиру? Я узнал об этом уже в тюрьме, когда выяснилось,
что у меня больше нет прописки.
- Я, - односложно ответила Кира, затягиваясь сигаретный дымом и не глядя мне в
глаза.
Она похудела настолько, что скуловые кости стали нависать над щеками. Волосы как
пакля. Живой труп в грязной рваной одежде. Ощущение, что она только что с кем-то дралась,
катаясь по земле.
- Чего надо? - спросил я и тут же пошел прочь.
- Встречаю вот, - ответила она, идя за мной следом. - А что, нельзя?
- Постыдилась бы хоть... - буркнул я, даже не оглянувшись.
- Ты по поводу квартиры, что ли? - безразлично спросила Кира.
- Ну хотя бы...
- А что? - Кира прибавила шаг, чтобы идти со мной вровень. - Ты же помирать
собирался, а зачем мертвому квартира?
- Ладно, оставим...
- Знаешь, это не я у тебя на руках подыхала и дозу выпрашивала, - вставила Кира. - А
потом, у тебя еще матери квартира есть.
- То есть пожалела меня? Заботилась обо мне? Так понимать? А с чего бы это?..
Кира забежала вперед, заставив меня остановиться. Привстала на цыпочки, чтобы
заглянуть мне в глаза, и проговорила:
- Это называется "люююбооовь", - своими тощими пальцами с почерневшими от грязи
ногтями она нарисовала передо мной в воздухе сердечко.
Наверное, я должен был разозлиться на нее, как когда-то на Олесю. Потому что вся эта
"люююбооовь" - у них в голове, и ко мне она не имеет ровным счетом никакого отношения.
Олеся изображала всепрощающую "люююбооовь", Кира несколько месяцев старательно
разыгрывала бунтарку. Они просто хотят, чтобы у них "это было". И это - не любовь. Я знаю
точно.
- Ты еще скажи, что стала наркоманкой, чтобы мне понравиться, - саркастически
заметил я, обогнул стоящую передо мной Киру и пошел дальше.
На ходу оглянулся. Она смотрела на меня тоскливо и почти безразлично.
- Да иди ты... - крикнула она мне вслед. - Я сюда каждый день проходила. Узнавала
все. Ждала. С ментом переспала, чтобы узнать, когда тебя выпустят.
Меня это разозлило. Я остановился, обернулся, увидел ее - такую грязную, тощую,
мятую, словно побитую собаку.
- А я не просил меня ждать. Когда вы все уже поймете, что ваше чувство не дает вам на
меня никаких прав?! Я был свободен от Олеси, и я свободен от тебя! Вы обе взяли от меня то,
что хотели! И обе имели наглость утверждать, что я вам еще и что-то должен! Ну, ждала ты
меня. И что мне теперь надо сделать? Поцеловать тебя? Предложить тебе руку и сердце? На
коленях благодарить, что тебе хотелось со мной переспать? Меня же в ваших фантазиях,
которые вы почему-то чувствами называете, просто нет! Нет меня! На меня самого вам плевать!
Кира дрожащими руками достала из кармана какой-то окурок, прикурила.
- Олеся - единственная женщина, которую я любил, - продолжал я. - Я ей верил, но
даже она оказалась просто трагической актрисой, и все! Ей было проще выстроить целый мир
из лжи и самооправданий, чем хотя бы посмотреть на меня! Хотя бы попытаться увидеть меня,
услышать, почувствовать! Нет, ей хотелось только одного - взять и утащить меня в свой
убогий маленький мирок, превратив в свою марионетку! И тебе, оказывается, хотелось того же
самого! А сколько пафоса! Все эти разговоры о смерти, о мире! Убирайся вон! Слышишь -
пошла вон! Лживая... Ненавижу.
Кира слушала, не глядя на меня. Потом подняла равнодушные глаза, сделала несколько
шагов мне навстречу и вдруг ехидно улыбнулась:
- Ты думаешь, что ты свободен? Ты так этом уверен? Сам все решаешь?.. - Кира
скорчила презрительную мину. - Да Олеся временная была от тебя, когда ты "решил" с ней
расстаться. Даже я об этом знала!
У меня словно тисками сдавило горло - не вдохнуть, не выдохнуть.
- Ты решил! - продолжала глумиться надо мной Кира. - Да что ты вообще можешь
решить?! Это тебе так кажется, что ты что-то решаешь! На самом деле - Олеся хотела тебя и
получила! Хотела ребенка от тебя - и получила. И даже говорить тебе ничего не стала,
спрашивать ничего не стала! Просто использовала как донора, и все, привет! Ты что, и в самом
деле ничего не понял? Ей же почти тридцать! Прежний любовник был женат, промурыжил ее
восемь лет и бросил! Завел себе молоденькую! - Кира выпустила колечко дыма и
презрительно сощурилась. - А разводиться и не собирался. И тут ты. Может, она думала даже,
что влюбилась в тебя, только оставаться с тобой на вечные времена уж точно не планировала!
Повернулся ей мужик, чтобы ребенка заделать, она и воспользовалась! Он "решает"!.. Дурак.
Кира зашлась мелким истерическим смехом, больше похожим на клекот хищной птицы.
Я схватил ее за обе руки, которыми она театрально вертела перед моим носом, и заорал:
- Молчи!!! Слышишь ты?! Молчи!!! Ненавижу! Ненавижу тебя!!!
Мне казалось, я схожу с ума. Как она могла?! Как?! Вот так - взять, заиметь от меня
ребенка и исчезнуть. А она исчезла. Самым натуральным образом - пропала в никуда,
спряталась, скрылась - от меня и с моим ребенком. И мне до сих пор неизвестно, где они
обосновались. Может быть, даже за границей. Кто знает?
Я ее разыскивал, ходил к ней домой, на работу. Все без толку. Мать Олеси меня чуть не
убила, когда я появился на пороге. На прежней ее работе на меня посмотрели как на круглого
придурка. Я пошел к Люде, но та дверей не отперла, а через дверь предупредила, что сдаст меня
в милицию, если я не оставлю ее в покое.
Как она могла?! Я ведь ее любил... До сих пор не могу понять, насколько можно быть
черствой, чтобы поступить так?!
В конце концов каким-то чудом, через наших общих школьных знакомых мне передали
письмо Олеси с фотографией моего новорожденного сына.
Она писала, что по-прежнему меня любит. И дальше какой-то бред. Мол, из-за того что
мы вместе не можем, а она не может жить, зная, что я рядом, она решила уехать. Просила
прощения, умоляла не искать ее. Врала, конечно, - от начала и до конца. Красивое вранье. Все
объяснила. Придумала какую-то муть...
"Ты - самое дорогое, что было у меня в жизни, - писала Олеся. - Наверное, тебе
трудно было меня любить. Ведь я некрасивая и вообще не такая, какой бы тебе хотелось меня
видеть. Я старалась измениться, но выходило только хуже. Правда, очень старалась. Видимо, не
судьба, я сама виновата.
Я все время пыталась понять, как сделать так, чтобы тебе угодить. Мне не хотелось, чтобы
ты страдал и мучился из-за меня. Мысль о том, что я заставляю тебя сердиться и переживать,
приводила меня в ужас. Но, наверное, это со мной что-то не так. И, наверное, ты заслуживаешь
лучшего. Прости меня.
У нас растет замечательный сын. Я назвала его Пашенькой. Он, мне кажется, очень похож
на тебя. Хотя пока, конечно, об этом нельзя говорить. Но мне так кажется. И мне бы очень
хотелось... Были небольшие трудности в родах, но все закончилось благополучно, и мы оба
быстро пошли на поправку.
Я знаю, что ты будешь рассержен, получив это письмо. И долго думала, надо ли тебе
написать. Но потом узнала, что тебе известно про ребенка, и не могла не написать".
Вот такое письмо. Она всегда хотела взять надо мной верх. Всегда. И ваг теперь ей это
удалось. Она пишет: "ты - это самое дорогое, что было у меня в жизни", "я сама во всем
виновата", "я не могу, чтобы ты страдал из-за меня" - а на деле она просто меня поимела, и
все. Украла у меня моего ребенка!
- Вот что такое "жизнь без чуда", Данила. Вот! - кричал Павел. - Я
...Закладка в соц.сетях
