Жанр: Драма
Александрийский квартет 3. Маунтолив
...к мужчиной
тоже. Впервые он задел в ней некую отзывчивую струну, настроившись на лад, куда как
далекий от дел сердечных. К удивлению своему, к досаде и одновременно к полному
своему восхищению, она поняла, что ее просят разделить отнюдь не одно его ложе - но
всю жизнь его, ту единственную тайную страсть, которой она вся была подчинена.
Обычно только художники способны предложить сей странный и лишенный личного
начала контракт, и ни одна женщина, заслуживающая имени своего, не в состоянии от
него отказаться; он предлагал ей не руку и сердце (здесь-то как раз, нагородив ложь на
ложь, он получил в ответ лишь подозрительность), но партнерство в службе демону, коим
сам был одержим. Если уж на то пошло, это и был тот единственный смысл, который он
способен был понимать под словом "любовь". Осторожно, медленно, собрав чувства в
горсть, раз уж он решился рассказать ей все, он начал подбирать слово за словом и
выстраивать, пестовать их.
"Ты знаешь, все мы знаем, что наши дни сочтены, с тех пор как англичане и
французы утратили контроль над Ближним Востоком. Нас, национальные меньшинства,
со всем, что мы создали здесь за века и века, понемногу захлестывает арабский мир,
мусульманский мир, и скоро захлестнет окончательно. Кое-кто из нас пытается
сопротивляться; здесь, в Египте,- армяне, копты, евреи и греки, но работа идет,
организационная пока работа, и за пределами Египта. В Египте значительную часть этой
работы делаю я. Для того только, чтобы защитить самих себя, жизнь свою, свое право
здесь жить. Ты сама прекрасно это понимаешь, это понимают все. Но для тех, кто видит
чуть глубже, кто в состоянии оглянуться назад, в историю..."
Он улыбнулся чуть на сторону - улыбка злая и притом не без толики
самодовольства.
"Те, кто видит глубже, понимают, что ничего, кроме прекраснодушных сцен, выйти
из этого не может; мы никогда не сможем завоевать себе место под солнцем, кроме как по
милости нации, достаточно цивилизованной и сильной, чтобы подчинить себе весь
регион. Эпоха Франции и Англии прошла - как бы мы их ни любили. Кто-то должен
занять их место - кто?" - Он глубоко вздохнул и помолчал немного, потом стиснул
коленями сжатые вместе руки, так, словно мысль, готовую уже родиться, приходилось для
начала выжимать медленно и сладострастно из некой тугой губки.
Он заговорил снова, шепотом.
"Есть только одна нация, способная определить будущее всего и вся на Ближнем
Востоке. Всего и вся - парадокс, но даже и уровень жизни самих этих треклятых
мусульман зависит в первую очередь от них, от их ресурсов и от степени их причастности
к власти. Ты поняла меня, Жюстин? Мне обязательно нужно назвать имя? А может, тебе
вообще все это не интересно? - Он сверкнул на нее улыбкой. Глаза их встретились. Они
сидели, глядя друг на друга так, как могут глядеть только влюбленные, и влюбленные
страстно. Он никогда еще не видел ее такой бледной, такой отчаянной, и взгляд ее сразу
стал совершенно иным - цепким, умным, злым. - Назвать?" - повторил он отрывисто;
она вдруг разжала губы, покачала головой и медленно, на выдохе, произнесла одноединственное
слово:
"Палестина".
Последовала долгая пауза, он смотрел на нее, ликуя.
"Значит, я не ошибся, - сказал он наконец, и она поняла, что он имел в виду: он
долго приглядывался к ней, долго ее домогался не зря. - Да, Жюстин, Палестина. Если
евреям удастся вырвать, завоевать свободу, нам всем станет много легче. Это
единственная надежда для нас... для чужаков. - Слово это он произнес не без горечи.
Они закурили оба, дрожащими руками, и одновременно выпустили дым друг другу
навстречу, захваченные новым совершенно чувством - взаимопонимания, покоя. - Все
наше состояние пошло на ту войну, что должна вот-вот разразиться - там, - сказал он
еле слышно. - От этого зависит все, буквально все. Здесь, конечно же, идет совершенно
другая работа, я тебе потом все объясню. Британцы и французы помогают нам, они не
видят в том вреда. Мне их жаль. Они достойны жалости, ибо в них нет больше воли ни
драться, ни даже думать. - Интонация была - презрение, но, впрочем, не без нотки
жалости. - Но евреи - в них молодая кровь, общеевропейская площадка для петушиных
боев среди гнилого болота вымирающей расы. - Он помолчал, потом сказал вдруг
голосом резким, звенящим: - Жюстин". - Медленно, раздумчиво их руки двинулись
навстречу друг другу. Замкнулись пальцы, переплелись. На лицах у обоих застыло
ликующее выражение неизбежности происходящего, и едва ли не ужаса.
Его образ внезапно стал иным. Теперь он будто был подсвечен изнутри величием
почти пугающим. Она курила, смотрела на него и видела совсем другого человека -
корсара, искателя приключений, играющего жизнями людей; и власть его, даже власть
денег, стала неким трагедийным фоном для нового образа. Она поняла, что и он также
видит не ее - не Жюстин, отразившуюся разом во всех окрестных зеркалах или
убранную, как в рамку, в дорогие побрякушки и тряпки, - но кого-то более близкого
даже, чем товарищ по камере, пожизненной одиночке духа.
Он предлагал ей договор, по сути своей совершенно фаустовский. Было и еще одно
обстоятельство, ее поразившее: впервые в жизни она почувствовала, как поднялось в ней
желание, в ней, в ее сброшенном, как сыгравшая карта, опустошенном теле, на которое
сама она привыкла смотреть как только лишь на источник наслаждений, зеркальное
отражение реальности. Ей вдруг очень захотелось лечь с ним в постель - нет, с его
планами, с его грезой, с его одержимостью, его деньгами, со смертью его, наконец! Она
как будто только сейчас поняла самую суть той любви, что он ей предлагал; свое
единственное сокровище, зеницу ока своего, несчастный этот заговор, который зрел в его
душе так долго и так мучительно, который лишил его всех прочих желаний, страстей. Ей
показалось на мгновенье, что чувства ее угодили в какую-то гигантскую паутину, под
заклятие неведомых ей законов и сил, живущих глубже, много глубже ее сознательной
воли, ее желаний, приливной волны ее вечной тяги к самоуничтожению и отливной - ее
человеческого я. Их пальцы были по-прежнему сплетены, как музыкальный аккорд,
живущий силою их тел и душ. Одна-единственная его фраза: "Теперь моя жизнь в твоих
руках", - и перед глазами у нее что-то вспыхнуло, и сердце забилось, как молот.
"Мне нужно идти,- сказала она, и странный, неведомый прежде страх плеснул в
ней.- Мне и в самом деле нужно идти".
Все вокруг было как в тумане, старые пути-дороги размыты вихрями воли куда
более властной, чем тяга физическая.
"Слава Богу,- сказал он шепотом; и еще раз: - Слава Богу. Наконец-то все
разрешилось".
Но чувство облегчения замешано было на страхе. Как ему удалось провернуть в
замочной скважине ключ? Принеся себя в жертву правде, отдавшись на милость ее. Шаг
неразумный, дурацкий шаг, но других путей не оставалось. Он вынужден был так
поступить. Еще он знал - подсознательно,- что восточная женщина не сенсуалистка в
европейском смысле слова: ни капли сентиментальности в ней, ни слезинки лишней. Ее
природные идефиксы суть власть, политика и собственность, как бы она сама того ни
отрицала. Секс тоже тикает в ее головке, но сами те рельсы, по которым он скользит,
смягчены и смазаны жестокой кинетикой денег. Откликнувшись на зов на языке политики
и силы, Жюстин была искренна, как, может быть, еще ни разу в жизни: она откликнулась,
как цветок откликается на луч света. И только теперь - они говорили спокойно и тихо,
склонив головы друг к другу, как два цветка,- она смогла наконец сказать волшебное
слово:
"Ах, Нессим, я и думать не думала, что вдруг возьму и соглашусь. Откуда ты узнал,
что я существую для тех лишь, кто в меня верит?"
Он посмотрел на нее очень внимательно, возбужденный и даже напуганный
немного, узнав в ней великолепнейшую страсть восточного духа - страсть к
повиновению, к абсолютному, женскому по сути повиновению, которое и есть одна из
наибольших сил в подлунном мире.
Вместе они спустились к машине, и Жюстин внезапно ощутила невероятную
слабость, словно ее только что выудили из самых потаенных глубин и бросили посреди
океана.
"Я не знаю, что еще сказать".
"Ничего. Просто начинай жить".
Парадоксам истинной любви числа нет. Она почувствовала себя так, словно ее
наотмашь ударили по лицу. Она зашла в ближайшее кафе и заказала чашку горячего
шоколада. Когда она поднесла чашку ко рту, руки у нее дрожали. Затем она причесалась и
подкрасилась. Она знала, что красота ее - всего лишь вывеска, презирала ее, но освежить
не забывала.
Несколькими часами позже в офисе, за столом, Нессим, дав себе время подумать,
снял полированную телефонную трубку и набрал номер Каподистриа.
"Да Капо, - произнес он тихо, - ты помнишь о моих планах относительно
женитьбы на Жюстин? Все в порядке. Я хочу, чтобы ты сам сообщил об этом комитету. Я
думаю, теперь у них не будет оснований не доверять мне потому только, что я не еврей, -
поскольку теперь я на еврейке женат. Что скажешь? - Иронические поздравления с
другого конца провода он выслушал с выражением нетерпения на лице. - Любые шутки
такого рода я считаю совершенно неуместными, - сказал он наконец ледяным тоном, -
я руководствовался чувствами в не меньшей степени, нежели соображениями иного
порядка. В качестве старого друга я бы рекомендовал тебе больше не говорить со мной в
подобном тоне. Моя личная жизнь, мои чувства суть мое личное дело. Если им угодно
совпасть с интересами общего дела, тем лучше. Но вряд ли стоит брать на себя смелость
ставить честь моей жены, а следовательно, и мою честь тоже, под сомнение. Я ее люблю",
- Он произнес последнюю фразу, и на душе у него стало муторно: что-то он сделал не то.
И все же слово было верное, вне всякого сомнения, - любовь.
И только после этого он положил наконец трубку медленно, так, словно она весила
тонну, и стал пристально вглядываться в собственное отражение на полированной
поверхности стола. Он говорил сам с собою, про себя: "Она считает, и она права, что
любит во мне все то, в чем я не мужчина, не просто человек. Не будь у меня всех этих
планов, чтобы предложить ей, я мог бы хоть сто лет еще за ней ходить. В чем же все-таки
смысл короткого этого слова из четырех букв* [Думает копт Нессим, конечно же, поанглийски
- "love".], которое мы, как игральные кости в стакане, перекатываем в наших
головах, - любовь?" Он чуть не задохнулся от презрения к самому себе.
Той же ночью она неожиданно явилась к нему в особняк, часы как раз били
одиннадцать. Он еще не ложился, сидел одетый у камина и разбирал бумаги.
"Ты ведь даже не звонила, да? - спросил он удивленно, восхищенно. - Как
здорово!"
Она стояла в дверях, молчала, хмурилась, покуда слуга, проведший ее в дом, не
скрылся. Затем шагнула вперед, позволив меховой пелеринке соскользнуть с ее плеч
просто-напросто на пол. Они обнялись молча и страстно. Ее взгляд, ликующий и вместе с
тем пугливый, остановился на нем.
"Теперь наконец-то я знаю тебя, Нессим Хознани".
Любовник и конспиратор - птицы одного полета. В ней уже бродили соки
богатства, интриги, тайны, депутаты страсти. На лице - выражение полной невинности,
приходящее лишь тогда, когда жизнь обращается в подвиг в религиозном смысле слова.
"Я пришла за дальнейшими указаниями и инструкциями", - сказала она.
Нессим преобразился. Он помчался наверх, к маленькому сейфу в спальне, и
вернулся с папками, набитыми разного рода корреспонденцией, - словно бы пытаясь
доказать, что он говорил правду, что каждое его слово можно подтвердить здесь и сейчас,
прямо на месте. Он принялся объяснять ей, демонстрировать воочию то, о чем ни мать
его, ни брат не знали, - степень его причастности к палестинскому подполью. Они сели у
огня и говорили, говорили почти до самого утра.
"Из всего этого тебе станут понятны мои теперешние заботы. И помочь ты сможешь
тоже. Во-первых, сомнения и колебания Еврейского комитета. Я хочу, чтобы с ними
поговорила ты. Они не доверяют мне: еще бы, копт предлагает им помощь, в то время как
местные евреи изо всех сил стараются остаться в стороне из опасения скомпрометировать
себя перед египтянами. Их нужно успокоить, Жюстин. Понадобится еще некоторое время,
чтобы окончательно отработать схему доставки оружия. Далее, все это следует держать в
строжайшей тайне от здешних наших доброхотов, от французов и англичан. Я знаю, что
они уже проявляют нездоровый интерес и к моей персоне, и ко всему, чем я втайне
занимаюсь. Хотя, насколько мне известно, пока у них ничего на меня нет. Но среди них
есть два человека, представляющих для нас особенный интерес. Связь Дарли с Мелиссой
- первая point neuralgique* [Болевая точка (фр.).], я тебе уже говорил, она была
любовницей Коэна, того самого, что умер год назад. Он был главным нашим агентом во
всем, что касалось доставки оружия, и знал о нас все. Сказал ли он что-нибудь ей? Я не
знаю. Еще одна фигура, и куда более сомнительная, - Персуорден; в посольстве он явно
числится по политической части. Мы с ним большие друзья и все такое, но... я не знаю,
что ему может быть известно, что он подозревает и так далее. При необходимости нужно
будет втереть ему очки, попытаться продать ему с потрохами невиннейшего свойства
культурное и общекоммунальное движение в коптской среде. Главное - заставить его
раскрыть свои карты. И в этом ты мне в состоянии помочь. Боже мой, Жюстин, я знал, что
ты меня поймешь!"
Ее смуглые черты в неровном свете пляшущих в камине язычков огня полны были
новой и предельной ясности, новой силы. Она кивнула. И сказала хрипловатым низким
своим голосом:
"Спасибо тебе, Нессим Хознани. Теперь я знаю, что мне делать".
Затем, чуть позже, они закрыли высокие двери, отложили бумаги прочь и прямо у
камина, на ковре, занялись любовью - со страстной сосредоточенностью суккубов.
Сколь яростны и страстны ни были их поцелуи, то была лишь иллюстрация, и притом
весьма прозрачная, их общего сюжета. Они нащупали друг в друге слабые места, те
скрытые в глухой чащобе норы, где таится логово любви. У Жюстин не осталось ни
внутренних запретов, ни закрытых зон, и то, что могло показаться в ней беспутством и
буйством, явилось вдруг - стоило чуть сместить точку отсчета - могучим
коэффициентом вполне осознанного вхождения в любовь как в поток: формой
идентичности самой себе, какой она еще ни с кем не знала. Общая тайна дала ей свободу и
волю действовать. А Нессим, идя в ее объятиях ко дну, со всей своей мягкой -
девственной почти - податливостью, женской по сути, чувствовал себя тряпичной
куклой, которую треплют и бьют как попало. Бархатные прикосновения ее губ напомнили
о белой арабской кобыле, которая была у него в детстве; хаотическая смесь воспоминаний
металась перед ним, будто испуганная стая разноцветных птиц. Он был выжат до капли,
на грани слез, и весь лучился притом невыразимым чувством благодарности с нежностью
пополам. Магические эти поцелуи выпили, растворили в себе всю тоску его, все
одиночество. Он нашел, с кем поделиться тайной, - женщину для самых потаенных
уголков своей души. Парадокс на парадоксе!
Она же, она как будто причастилась сокровищам духовной его силы, выраженным
символически, как то ни странно, в сокровищах чисто земных: холодная ружейная сталь,
холодные девичьи грудки бомб и гранат, рожденных из вольфрама, из гуммиарабика, из
джута, морских перевозок, опалов, пряностей, шелков, плодовых деревьев...
Он чувствовал ее всю, верхом на себе, и в конвульсивных движениях ее лона
ощущал страсть восполнить, оплодотворить саму его деятельность и пожать несущие
смерть плоды его силы и власти, дать жизнь чреватым смертью порождениям женщины
воистину бесплодной. Лицо ее лишено было всякого выражения, как маска Шивы. Оно не
было ни уродливым, ни прекрасным, но обнаженным, и только, - как лицо Власти. Она
казалась современницей (эта любовь) Фаустова толка любовей святых, превзошедших
зыбкую науку сохранения семени, чтоб лучше превзойти самих себя, - ибо синее пламя
этой любви рождало не жар, но холод тела. Но воля и мозг возгорались, словно
опущенные в негашеную известь. То была чувственность настоящая, и ни единого из
цивилизованных ядов окрест, чтобы утолить боль, чтобы сделать ее годной к
употреблению внутрь для общества, построенного целиком на романтической идее
истины. Неужто оттого перестала она быть любовью? Парацельс описывал подобные
взаимоотношения между кабалли. Желающие могут увидеть здесь суровый, лишенный
мысли лик Афродиты доисторической.
И все это время он думал: "Когда это кончится, когда я отыщу ее пропавшего
ребенка - мы будем тогда настолько близки, что у нее даже и мысли не возникнет
оставить меня". Страстная сила их объятий происходила от соучастия, от феноменов
более глубоких и злобных, чем взбалмошные соблазны ума или плоти. Он покорил ее,
предложив ей брак, который, будучи сам по себе обманкой, ширмой, был выстроен в
соответствии с целью, способной их обоих приговорить к смерти! И только этот смысл
отныне стоял для нее за словом "секс"! Ожидание смерти, смерти на двоих, возбуждало
- и как еще!
Едва забрезжила заря, он отвез ее домой; подождал, покуда лифт не заберется
медленно, с трудом, на третий этаж и не спустится снова. Лифт вернулся, остановился
перед ним с глухим металлическим звуком, что-то щелкнуло, и огонек погас. Ну вот,
человек исчез, а запах остался.
Духи назывались "Jamais de la vie".
11
Все лето напролет и осень конспираторы работали рука об руку, подняв искусство
светского приема на высоты, прежде в Городе невиданные и неслыханные. Тихие часы
вдвоем выдавались крайне редко - за отсутствием в доме этой самой тишины. Дом был
озвучен постоянно то прохладными, как лист папоротника, всплесками струнных
квартетов, то глубинными занырами саксофонов, вопивших в ночи, как обманутые мужья.
Кухни, когда-то пустынные и гулкие, эхом отдавались непрерывной суматохе слуг,
праздник следовал за праздником почти без пауз. В Городе сочли, что Нессим решил во
что бы то ни стало ввести Жюстин в элиту света, - как будто провинциальный
александрийский бомонд мог хоть чем-то прельстить человека, давно уже ставшего, как
Нессим, европейцем в душе. Нет, эти безупречно спланированные атаки на твердыню
светского общества второй столицы служили целям одновременно исследовательским и
диверсионным. Они создавали прекрасный фон, на котором наши заговорщики имели
возможность действовать со всей необходимой им свободой. Они трудились не покладая
рук - и только лишь когда усталость от трудов и дней становилась невыносимой,
выкрадывали короткие каникулы в маленькой загородной резиденции, которую Нессим
окрестил Летним дворцом Жюстин; там они могли читать, и писать, и купаться, и
наслаждаться обществом избранных друзей - Клеа, Амариля, Бальтазара.
Но каждый раз после долгих этих проведенных в дебрях светской болтовни, в
дремучих дебрях тарелок и бутылок с вином вечеров они запирали двери, самолично
заложив тяжелые дверные запоры, и со вздохом поворачивали обратно, к лестнице наверх,
предоставляя прислуге расправиться с debris* [Остатками (фр.)]; дом должен быть к утру
вычищен совершенно; неторопливо шли наверх, рука об руку, и задерживались ненадолго
на лестничной площадке, чтобы скинуть туфли и улыбнуться друг другу в большом
напольном зеркале. Затем, чтобы дать мозгам и душам роздых, прохаживались взадвперед
по галерее, где собрана была прекрасная коллекция импрессионистов. Они
говорили на темы совершенно нейтральные, и жадные Нессимовы глаза исследовали
дюйм за дюймом великие полотна, немые свидетельства оправданности бытия потаенных
миров, страстей глубинных и невидимых.
Наконец доходили они и до меблированных изящно и с любовью смежных спален на
северной, прохладной стороне дома. Распорядок был всегда один и тот же: Нессим
ложился в чем был на кровать, Жюстин же зажигала спиртовку, чтобы приготовить ему
отвар валерианы, - он всегда его пил перед сном, успокаивал нервы. Она же ставила к
кровати маленький карточный столик, они играли партию-другую в криббедж или в пикет
и говорили, говорили одержимо о том, что в самом деле занимало их пробуждающиеся к
ночи души. В такие времена их смуглые, страстные лица сияли тихим светом своего рода
святости, основанной на тайном служении, светом общей воли и сросшихся животами
страстей. Этой ночью все было как всегда. Она едва успела раздать карты, и зазвонил
телефон. Нессим поднял трубку, послушал немного и, не говоря ни слова, передал ее
Жюстин. С улыбкою она подняла вопросительно брови, муж кивнул. "Алло, - голос был
с хрипотцой, в нем тотчас появились мастерски сыгранные сонные интонации, она как
будто только что проснулась. - Да, дорогой мой. Конечно. Нет, я не спала. Да, я одна".
Нессим методично, не торопясь развернул веером карты и принялся их изучать, менять
местами, без всякого видимого выражения на лице. Разговор, от запинки к запинке,
подошел к концу, потом человек на том конце провода пожелал доброй ночи и дал отбой.
Жюстин со вздохом положила трубку и сделала медленный брезгливый жест, словно
снимала грязные перчатки или выпутывалась из мотка шерсти.
"Это был Дарли, бедняжка. - Она взяла со стола карты. Нессим на миг поднял
глаза, выложил карту и назвал ставку. Игра пошла, и она стала говорить тихо, словно бы
сама с собой. - Он в совершеннейшем восторге от дневников. Ты помнишь? Я делала для
Арноти заметки к "M?urs" под диктовку, когда он повредил запястье. Потом мы их
сброшюровали и переплели. Все те куски, которые он в конце концов не использовал. Я
выдала их Дарли за мой дневник. - Она улыбнулась печально. - Он и впрямь их принял
за мои, сказал сейчас, и, по-моему, не без основания, что у меня мужской склад ума! Еще
сказал, что мой французский оставляет желать лучшего, - вот бы Арноти порадовался,
а?"
"Мне жаль его, - сказал Нессим тихо, мягко. - Он славный. В один прекрасный
день я наберусь духу и объясню ему все как есть".
"Но я не могу понять, почему тебя так беспокоит эта крошка, Мелисса, - сказала
Жюстин, она опять-таки словно спорила с собой, а не говорила с ним. - Я прощупывала
его так и эдак. Он ничего не знает. Я уверена, что и она ничего не знает. Только потому,
что она состояла в любовницах у Коэна... Не знаю".
Нессим положил карты и сказал:
"А я вот не могу отделаться от ощущения, что она о чем-то по меньшей мере
догадывается. Коэн был дурак, и дурак хвастливый, а уж он-то знал все, что только можно
было знать".
"А ей-то он зачем стал бы докладывать?"
"Просто-напросто после его смерти, стоило мне наткнуться на нее где-нибудь в
Городе, и она смотрела на меня как-то не так - словно обладала какой-то сторонней обо
мне информацией, по-другому, в общем. Трудно объяснить".
Они молча играли, пока не закипел чайник. Затем Жюстин отложила карты и
приготовила валериану. Пока он маленькими глотками пил отвар, она пошла в другую
комнату, чтобы снять украшения. Нессим услышал, как щелкнули, расстегиваясь, серьги,
потом - тихие всплески таблеток снотворного, падающих в стакан. Она вернулась и села
за карточный столик.
"Ну, ладно, если ты ее опасаешься, почему бы каким-нибудь образом не избавиться
от нее? - Он встревоженно поднял глаза, она тут же добавила: - Нет-нет, я ей зла не
желаю, но сделать так, чтобы она уехала".
"Я так и думал поступить, но потом, когда в нее влюбился Дарли, я... пожалел его,
что ли".
"Такого рода соображениям места быть не должно", - отчеканила она, и он кивнул
едва ли не с робостью.
"Я знаю", - сказал он.
Жюстин опять сдала карты, они занялись игрой.
"Я сама устрою ее отъезд - руками того же Дарли. Амариль уверен, что она
серьезно больна, и уже порекомендовал ему отправить ее в один иерусалимский
санаторий, там у них какой-то особенный курс лечения. Я предложила Дарли денег. И
теперь он пребывает в ужаснейшем смятении духа. Очень по-английски. Он и впрямь
хороший человек, Нессим, хотя как раз сейчас он очень тебя боится и шарахаться готов от
каждого куста".
"Я знаю".
"Но Мелисса должна уехать. Я так ему и сказала".
"Прекрасно. - Затем иным совершенно голосом, взглянув ей в глаза: - А что с
Персуорденом?"
Вопрос повис между ними в гулкой ночной тишине и дрожал, как стрелка компаса.
Взгляд его чуть погодя скользнул обратно в карты. На лице у Жюстин появилось новое
выражение, ожесточенное и диковатое. Она отточенным движением прикурила сигарету и
сказала:
"Я тебе уже говорила, он человек весьма необычный - c'est un personnage. Если он
что-то знает, он не захочет сказать, из него и намека не вытянешь. Трудно объяснить".
Она глядела на него внимательно, долго, отстраненно изучая его смуглое лицо, он
смотрел в карты.
"Я вот что хочу сказать насчет различий между ними. Дарли очень сентиментален и
очень ко мне привязан, а потому не опасен совершенно. Даже если в его распоряжении и
окажется некая нежелательная информация, он ее использовать не станет, похоронит ее, и
все. Персуорден - другое дело! - Глаза ее сверкнули. - Он холоден, умен и замкнут.
Аморален насквозь - как египтянин! Если мы с тобой завтра помрем, он слишком
переживать не станет. Я все никак не могу достать его. Но в перспективе - это враг, с
которым придется считаться всерьез".
Он снова поднял глаза, какое-то время они сидели молча, пытаясь заглянуть, как
сквозь стену, друг другу в души. Теперь его глаза были полны горящей, страстной ласки,
как у некой странной, благородной хищной птицы. Он облизнул губы и ничего не сказал.
На языке у него так и вертелось: "Я боюсь, что ты окончательно в него влюбишься". И
только из непонятной ему самому стыдливости он сдержался.
"Нессим".
"Да".
Она загасила сигарету и, уйдя глубоко в себя, поднялась, заходила взад-вперед по
комнате, руки крест-накрест под мышками. Как всегда в глубоком раздумий, двигалась
она как-то странно, немного даже чудно - крадучись, как хищный зверь. Глаза ее
затуманились, потухли. Он подобрал, не глядя, карты, перетасовал колоду раз, другой.
Затем отложил их и поднял ладони к пылающим щекам.
Она тут же оказалась рядом, положила ему на лоб те
...Закладка в соц.сетях
