Жанр: Драма
Memow, или регистр смерти
...ь мне избавиться от моих страхов.
Диана и сын уходят в кухню. Я следую за ними.
Джакомо садится за стол, кладет обнаженные руки на холодный мрамор, и мать подает
ему кофе с молоком.
- Отправляешься на какое-то празднество? - спрашивает Джакомо, глядя на мой
темный костюм.
Слишком часто у меня возникает ощущение, будто мой сын в большей мере мужчина,
нежели я.
- Я узнал от твоей матери, что ей совсем не нужны деньги. Лишние деньги, хочу
сказать.
- А зачем они ей?
Если б я ответил, что Диана женщина, а женщине всегда требуются не только новые
платья, но и многие другие вещи: кольца, серьги, ожерелья - словом, легкомысленные вещи,
Джакомо не понял бы меня. Он ответил бы, уверен, что такие же вещи, только в мужском
варианте, нужны и мужчине. Так что разницы между мужчиной и женщиной нет.
- Не знаю, - говорю я. - По-моему, у нее есть какие-то тайные доходы.
- Конечно. Подрабатывает на панели.
Доставить ли ему удовольствие, показав, что я совсем потерял рассудок?
- И ты провожаешь ее по вечерам?
- Она не нуждается в защитниках.
- Прекратите, - просит Диана, но не сердито, а спокойно, как останавливают
докучливых детей.
Надкусываю кусок поджаренного хлеба. Жую с адским хрустом.
- Тебе надо сдавать какие-нибудь экзамены в ноябре?
Джакомо отвечает не поддающимся расшифровке хрюканьем, допивая кофе с молоком.
- Значит, если я не сбился со счета, наступающий год - последний. У тебя все в
порядке с экзаменами?
Еще одно хрюканье. Прежде он ответил бы: "Да, отец".
Я всегда настаивал, чтобы он называл меня отцом, а не папой. Теперь он никак не
обращается ко мне. Старательно избегает это делать.
Учеба дается ему легко. Он занимается на филологическом факультете и получит диплом
в двадцать один год. Я же, напротив, сдав два или три экзамена по юриспруденции, бросил
университет. Я ведь работал. Я прекрасно знал когда-то немецкий язык, но забыл его, даже
очень постарался забыть.
Не знаю, какие намерения, какие планы у Джакомо. Довольствуюсь тем, что он не бросил
учебу.
С улицы доносится громкий условный свист - явный сигнал. Джакомо вскакивает со
стула и несется в свою комнату. Через минуту появляется одетый - джинсы и майка - и
убегает.
Я вижу в окно, как он удаляется в обнимку с девушкой - у нее длинные, до пояса,
каштановые волосы.
В кабинете звонит телефон.
- Еще один, кто проснулся так рано. Алло?
- Привет, Кино, это я, Пульези.
- Привет, комиссар. Прости, что разбудил тебя ночью.
- Пустяки. Если учесть, что в этом году мы отмечаем сорокалетие нашей дружбы.
Тебя сразу отпустили?
- Как ты сам можешь убедиться. Но ты все же мог бы и предупредить меня, что вы
явитесь с визитом.
- Молодец. А ты в свою очередь предупредил бы друзей по клубу.
- Этих друзей? Ты шутишь.
- Я говорю серьезно. По-моему, там собирается каморра, но я и в самом деле ничего не
знал про облаву.
- Полный суверенитет каждого отдела, даже внутри единого учреждения.
- И очень хорошо. Чем меньше знаешь, тем меньше неприятностей. Насколько мне
известно, донес кто-то из ваших членов.
- Всюду проникли. Поистине у нас полицейское государство.
- У нас есть и друзья - люди, с которыми стоит сотрудничать. Сколько ты там
оставил?
- Много. А твои коллеги помешали мне отыграться.
- Олух ты. Осел. Только глупцы могут так швырять деньгами.
- Ради Бога, только твоего нравоучения мне сейчас и не хватало. Лучше скажи, откуда
ты знаешь, что я проиграл.
- Профессиональная интуиция. Послушай, как ты считаешь, нет ли в твоем клубе
пыли?
Интересно. Пульези разговаривает по телефону так, словно не существует прослушки
(или нарочно говорит открытым текстом, чтобы получить точный и потому безошибочный
перехват?), ведь теперь даже дети знают, что пылью называют наркотики.
- Не спеши. Ты ведь еще не нанял меня осведомителем.
- Не знаю, устроит ли тебя такал работа. Платим мало. Иногда это всего лишь обмен,
так сказать, услугами. Таких, как ты, мы не можем себе позволить пригласить. Ну так что?
- Продавцов, я думаю, нет. Не та среда. Самое большее - кто-нибудь балуется по
воскресеньям.
- У нас есть сигнал, но, возможно, он липовый.
- О ком идёт речь?
- Секрет.
- Послушай, Пульези, а когда дашь другие сведения?
- Не стану же я придумывать их. Жду, пока смогу сравнить с твоими. А все-таки, куда
думаешь прийти в результате своего расследования?
- На кладбище.
- Такими вещами не шутят! А теперь иди дальше ругаться со своей женой. - Я
промолчал, тогда он продолжил: - Ты весь разбит и по уши в дерьме от того, что проиграл.
Что тебе еще остается, как не ругаться с женой?
- Ладно, прекрати изображать полицейского.
- Я полицейский, потому что прошел на эту должность по открытому конкурсу.
- Художник из тебя получился бы куда лучше.
Он от души расхохотался и сказал:
- Чао, Кино. Всего хорошего.
Не понимаю людей, которые, прощаясь, говорят "всего хорошего". Что они хотят этим
сказать?
Ищу Диану. Она в спальне. Делает вид, будто приводит в порядок широкую супружескую
постель, на которой спала, если спала, одна. Весьма привлекательная постель. Даже если
только спать на ней, я это имею в виду. Сонливость волнами накатывает па меня.
- Тебе следовало бы сходить к адвокату, - говорю я. - Когда наконец решишься?
- Ты очень спешишь?
- Ну, я-то и вообще могу обойтись без этого. Но легальный разъезд поможет быстрее
переждать годы до получения развода.
- Ты говорил мне это уже тысячу раз.
- А что, разве кто-нибудь слушает меня в этом доме?
- Не беспокойся. Найдешь подходящую партию, не упускай.
- Договорились, что Джакомо останется с тобой.
- Это решит он сам.
- Вот именно. Я и так знаю, что он не останется со мной. У нас с ним больше нет
ничего общего.
Возвращаюсь в кабинет и, не раздеваясь, ложусь на диван.
Куда же подевался Давид? Надо бы предупредить полицию, хотя бы Пульези. В то же
время не хотелось бы допустить оплошность. Давид может и прогнать меня.
Memow, похоже, дал себе передышку, но Аликино тотчас набрал вопрос, какой ему уже
давно хотелось и не терпелось задать:
Этот Давид... Я не знаю его, и это не моя выдумка. Я не давал тебе никаких сведений о
нем. Кто это?
Место на экране, где должен появиться ответ, остается пустым. Аликино попытался
повторить вопрос:
Мне нужны исходные биографические данные Давида и все остальное.
Ответ, появившийся наконец, был поразительным. Аликино даже подскочил на стуле,
настолько он был неожиданным: уже давно ему не доводилось видеть на экране эту красную
мигающую надпись:
Информация недоступна.
Что-то - да нет, очень многое - не сходилось в ответе компьютера. Аликино быстро
проанализировал две вероятные гипотезы:
1. Memow лгал.
2. Memow был способен придумать персонаж, даже не располагая необходимой
информацией. Все равно что мотор завелся бы без бензина. Аналогия была абсолютной.
Аликино покачал головой. Обе гипотезы были неприемлемы, потому что обе были
абсурдны.
9
Как всегда неожиданно, в верхней части экрана возникла красная кодированная надпись,
предупреждавшая о появлении имени особого должника.
ОД Чарли Юинг.
Аликино слегка оторопел. Ему пришлось сделать некоторое умственное усилие, чтобы
переключиться на обычный режим работы.
Прошу подтверждения центрального архива.
Через несколько секунд появилась стандартная надпись:
Подтверждение получено. Ошибки нет.
Аликино спросил себя, что еще ему необходимо сделать. Ах да, конечно, нужно передать
имя компьютеру центрального архива. И он теперь уже без заминки выполнил операцию.
Затем, как только экран освободился, подал сигнал Memow, чтобы тот продолжал свою
творческую работу. Скорость мигающего курсора (с чем еще можно сравнить его, если не с
кончиком невидимого пера), хоть и зависевшая только от частоты электронных импульсов,
казалось свидетельствовала о живом, непосредственном сопереживании Memow. Строки вновь
стремительно побежали одна за другой.
Когда я только начал заглядывать в редакцию одной газеты, то спрашивал себя, как
можно написать что-либо осмысленное в такой обстановке, где одновременно разговаривает
столько людей, где кричат, смеются, свистят, поют, суетятся, звонят по телефону, стучат на
машинке и, несмотря на все это, умудряются выпускать газету. Да, самое удивительное, что
очередной номер все-таки выходит, и ты каждое утро неизменно находишь его в киоске.
Теперь, при новой технологии, все происходит совсем по-другому. Обстановка в редакции
скорее походит на операционный зал какого-нибудь банка: каждый сотрудник сидит за
клавиатурой своего компьютера, глядя на экран, и сочиняет свои статьи без малейшего шума.
Если же тебе случится услышать стук пишущей машинки, то кажется, будто ты вернулся в
очень и очень далекое прошлое.
В ту пору я задумал одну сатирическую рубрику о причудах моды. Она была бы особенно
уместна в то время, когда в газетах еще имелась "третья, культурная, полоса". Во всяком
случае после нескольких попыток я написал небольшой фельетон в качестве образца и принес
его заведующему отделом.
Он тут же нацепил очки - две крохотные полулинзы - и принялся сосредоточенно
читать мое сочинение, похоже, с неподдельным вниманием. Это был один из множества
мелких руководителей, замов и замзамов, каких в газете хоть пруд пруди.
- Забавно, - заключил он, снимая очки и бросая фельетон на груду бумаги, постепенно
скопившуюся у него на столе. - Да, недурно написано. Остроумно.
- У меня готовы три фельетона. Этот, мне думается, самый подходящий для
открытия рубрики.
- Да, весьма загадочная рубрика. Твоя мечта - стать обозревателем?
- Не говори, что и сейчас это невозможно сделать.
- А ты всерьез полагаешь, будто сатира, ирония интересуют читателей? Наших
читателей? Тебе хотелось бы перестроить газету на английский манер?
Как ему нравится такое определение! Наверное, оттого, что он никогда в жизни не
видел ни одной английской газеты.
- Так вот, если рубрика не откроется, я ухожу. Покидаю вас навсегда.
Я увольнялся уже тысячу раз (последний и окончательный - с должности редактора
внутренних новостей). Я получал и выходные пособия, но они тоже, как говорится, оставались
на зеленом сукне.
- Брось, не заводись, как всегда, не ной, будто тебя мало используют в газете, не дают
места.
- Я знаю, что сам виноват, раз так со мной обращаются.
- Ты начал расследование о наркотиках. Почему не доводишь его до конца? Написал две
статьи и остановился.
- Требуются время и деньги, а не сушеные финики, чтобы написать все, как мне
хочется. Документировать очень сложно. Да к тому же опасно. Если мафия продырявит мне
шкуру, кто за нее заплатит? Ты?
- Маскаро, извини, будем говорить начистоту, как друзья. Тебе всегда недоставало
профессионализма в работе, во всяком случае в журналистской. Ты никогда не мог отделять ее
от мучивших тебя кризисов, от своих личных неурядиц, экзистенциальных или какого там
дьявола еще, не знаю, не мне судить, не мне разбираться во всем этом. Решись наконец на
какое-то конкретное дело, которое тебе нравится, и попытайся прежде всего хотя бы просто
поверить в него.
Я работал в редакции кем угодно: был хроникером, редактором, и парламентским
корреспондентом, и специальным, короче говоря, делал все, как домашняя прислуга. Что же я
теперь собой представляю? Никто этого не знает, даже я сам. Газета платит мне за некое
неопределенное сотрудничество, а вернее, дарит мне время от времени немного денег.
Начальник отдела переходит на коду:
- Нам с главным редактором нужно еще переверстать макет всего воскресного номера,
так что совещание проведем очень быстро. Я доложу и о твоей рубрике. А ты тем временем
займись, пожалуйста, дальше своим расследованием.
- Видишь ли, я собираюсь назвать в нем имена и фамилии самых крупных
международных поставщиков наркотиков и тех, кто им покровительствует. Это могут
оказаться очень громкие имена.
- Тем лучше.
- Я бы хотел еще посмотреть, хватит ли у нас смелости сделать это.
Отправляюсь сражаться с главным бухгалтером. Поскольку я часто брал авансы, что-то
там не сходится. Он не намерен грабить меня, и, возможно, это моя собственная память
подводит. В борьбе с ним мне приходится угрожать самоубийством или скандалом покруче,
чтобы получить сто тысяч лир. Когда я впервые изобразил, будто собираюсь выброситься из
окна, мне сразу же удалось заполучить полмиллиона.
Сейчас, когда у меня хоть что-то есть в кармане, совсем немного, крохи, но все же лучше,
чем ничего, я готов допустить, что редакция газеты вполне может быть местом, где еще
возможна жизнь и есть признаки интеллигентности. Тут все теоретики, стратеги, политологи,
даже если говорят о спорте или сексе. Думаю, они без колебания продали бы душу, если бы
дьявол, с помощью собственного принтера, заранее сообщал им нужную информацию.
Продать душу дьяволу? А разве он уже не скупил их всех?
Ищу телефон в какой-нибудь пустой комнате. Этой шлюхи Ванды нет дома.
Невероятно, но сегодня, какой бы номер я ни набрал, никто не отвечает. И все же я не хочу,
чтобы Ванда звонила мне домой или в редакцию. В последний раз мы, как всегда, поругались.
Однако она, кажется, сказала, что уедет на несколько дней - занята в каком-то фильме. Но
куда?
Мне опять хочется позвонить доктору Сакко. Разве он не сказал, что сам сделает это, и он
должен это сделать.
Скучнейший ужин в ресторане неподалеку от площади Испании с одним коллегой из
северной газеты и менеджером из "Мейд ин Итали", отдел моды. Счет оплачивает он и хочет
убедить нас, что мода - самая важная тема, какая только может быть в газете.
В Риме полно этих типов из "Мейд ин Итали". Они держатся как спасители всех и вся.
Чтобы развеять скуку, иду звонить домой.
Отвечает Диана:
- Тебя искал Давид.
- Когда?
- Недавно. Сказал, что ждет тебя в "Би-Эй-Ву".
- Хорошо. Джакомо дома?
- Нет. А что?
- Неужели ему никогда не приходит в голову побыть немного с тобой?
Никто из нормальных, так сказать, людей никогда не пойдет в "Би-Эй-Ву", разве что
окажется там случайно или по ошибке. Это притон гомосексуалистов и трансвеститов, куда
женщинам вход запрещен. По правде говоря, Давид кажется мне двуполым, я хочу сказать, в
равной мере, но он никогда не был посетителем "Би-Эй-Ву". Зачем же он отправился туда?
Красноватый полумрак без каких бы то ни было других оттенков, в воздухе разлит
приятный аромат духов, спокойствие. Клиенты сидят парами или группами, манеры
сдержанные, изящные. Некоторые танцуют на круглой площадке, тесно прижавшись друг к
другу, убаюкивая себя под классический блюз.
Давид неподвижно сидит за столиком один. Он не дремлет, потому что окурок,
зажатый у него в губах, время от времени вспыхивает огоньком.
Мы целуем друг друга в щеку. Обычно мы никогда этого не делаем, но сейчас такое
пылкое проявление чувств отвечает характеру заведения.
- Наконец-то, - ворчу я. - Куда ты пропал?
- Проехался по одному из своих обычных маршрутов. Как дела, Кино?
- Почти два месяца как ты исчез. Я уже хотел обратиться в полицию.
- Хорошую бы свинью мне подложил.
- Где ты был?
- Знаешь, я нахожу, что ты прекрасно выглядишь. Как сыграл в покер?
- Оставь это, Давид.
- Говори тише.
- У тебя... хороший улов?
- Что будем пить?
- Не знаю. "Сент-Леже".
Официант, естественно, тоже извращенец. Насколько могу рассмотреть, у него,
наверное, превосходный макияж глаз.
- Когда ты вернулся?
- Позавчера.
- И объявился только сегодня вечером?
- Нужно было уладить кое-какие важные и срочные дела. Оплатить снятую квартиру,
свет, газ...
- С кем ты должен повидаться тут?
- Подожди.
Давид легким кивком указывает куда-то в сторону. Спрашиваю, могу ли остаться, и он
ограничивается кивком в знак согласия и в то же время, полуприкрыв глаза, внимательно
осматривает все вокруг.
Кто такой Давид Каресян? Мы знакомы с ним уже года два, с тех пор как он решил
обосноваться в Риме. Можно сказать, что мы с ним друзья, хотя, кроме некоторой общности
взглядов и вкусов, сближавшей нас, мы, в сущности, мало что знаем друг о друге. Он человек,
не имеющий гражданства, армянин по национальности, со сложной генеалогией. Владеет
несколькими языками, долго жил в Соединенных Штатах, но он бродяга, неприкаянная душа,
непоседа. Журналист и писатель - так он обычно представляется, а мне кажется, он прежде
всего одинокий авантюрист, олицетворение того типа, из которого англосаксонские бульварные
газеты продолжают делать кумира. Он любит ввязываться в самые кошмарные истории, лишь
бы они были значительными, международными. В отличие от меня, получающего то же самое
удовольствие при помощи воображения, Давид тратит силы, чтобы извлечь его из реальности,
из образа жизни, какой он выбрал для себя.
Вместе с ним мы работаем над одним журналистским расследованием - над книгой о
международных маршрутах транспортировки наркотиков. Она должна быть строго
документальной, раскрывающей места, где изготовляются наркотики, и называющей имена
самых крупных поставщиков и перекупщиков. Это будет своего рода карта самых важных
каналов транспортировки, которая вскроет весь этот сложный механизм уловок, к каким
прибегают судебные и политические власти, оберегающие их. И тут мы тоже назовем имена и
фамилии.
Не книга, а бомба. Жаль, что не могу использовать весь этот материал для
предварительной публикации в своей газете. Давид разрешил напечатать лишь незначительную
информацию - всего в двух статьях, - некоторые отрывки, весьма несущественные. Мы
обязались держать все в тайне, пока книга не будет полностью закончена. Тот же мой друг
Лучано Пульези, комиссар, который по каплям отмеривает для меня второстепенную
информацию, вроде догадывается о книге, которую мы готовим с Давидом. Мы напечатаем ее
сначала в Америке, а потом и во всех других странах. Это принесет нам кучу денег.
Пока же моя задача состоит в том, чтобы обработать и связать разные факты,
документы и сведения, какие Давиду удается раздобыть одному, способами, которые он
держит в абсолютной тайне. Думаю, он преувеличивает, ему просто нравится окутывать
каждое свое движение завесой таинственности. Недавно он, по его словам, напрямик вышел
на торговцев наркотиками, связался с организованной преступностью. С тех пор его
конспирация и осторожность кажутся мне чрезмерными.
- Ложись! - внезапно кричит Давид.
И сразу, еще прежде, чем умолк музыкальный автомат меня оглушают несколько залпов.
Револьверные выстрелы, соображаю я. Не понимаю, кто в кого стреляет, но мне ясно только
одно - не в нас с Давидом.
Вопли, звон разбитого стекла, люди, устремившиеся к выходу, резкий запах пороха. Через
несколько секунд все было кончено, и помещение погрузилось в абсолютную темноту. Кто-то
требует дать свет.
- Пойдем разомнем ноги, - предлагает Давид.
Прежде чем выйти, пробираясь сквозь дым и пыль, замечаю недвижно лежащее возле
одного из столиков тело женщины с пышными ярко-желтыми волосами. Это трансвестит, нет
никакого сомнения. Пятно на полу медленно расползается у него под головой. Оно кажется
черным.
Аликино глубоко задумался над работой, которую проделал Memow и которая
реализовалась в пачке аккуратно отпечатанных страниц. Это было вполне осязаемое
доказательство реальности некоего антипода Маскаро, а вовсе не фантасмагория какого-то
эфемерного сна.
Как могла информация - вымышленная или полученная от Аликино - превратиться в
такой реальный результат, граничащий с чудом, едва ли не с волшебством? Современная
технология, используемая в области искусственного интеллекта, была еще очень далека от того,
чтобы привести к подобному итогу. Самые радужные гипотезы Аликино допускали, что его
компьютер выполнит схематичную, весьма слабую работу, со множеством пробелов,
сравнимую разве что с детским сочинением. А тут наоборот - не было допущено никаких
ошибок. Не только грамматических или стилистических. Не было ошибок в изложении
событий, в логике ситуаций, поведении действующих лиц.
Аликино медленно набрал текст:
Превосходная работа, Memow. Римский Аликино абсолютно не похож на меня. Это
совершенно другой Аликино.
Это жизнь, которая подменит твою.
Конечно. Именно это мне и нужно было.
И срабатывает.
Похоже. Может, я больше не ОД. Другой займет мое место?
Заслуга твоя.
И твоя, Memow. Но не только наша с тобой.
Не только наша?
Наблюдая, как ты работаешь, все больше убеждаюсь, что ты пишешь под диктовку.
Memow не реагировал.
Кто-то еще, помимо меня, снабжает тебя информацией. Подлинной и точной
информацией, это несомненно. Кто это?
Машина не дала никакого ответа. Экран оставался пустым. Аликино продолжал:
Может быть, это один из операторов, работающих с компьютером в центральном архиве.
Это он? И с какой целью он это делает?
Последовала долгая пауза. Затем, замигав красным светом, появился текст, которого
Аликино никогда прежде не видел:
Неприемлемый вопрос.
Через несколько секунд он исчез. Его заменила другая фраза:
Мистер Маскаро. Продолжать проверку. Возможна омонимия.
Аликино сразу понял, что эту последнюю фразу написал не Memow. Его чудесный
помощник только передал ему команду - приказ продолжать работу. Сотруднику Маскаро его
посыпал компьютер, то есть мозг центрального архива, находившийся в оперативном центре
"Ай-Эс-Ти".
Было очевидно, что на самой вершине "Ай-Эс-Ти" кто-то, возможно тот же неведомый,
кто дал отсрочку и дозволил всю эту операцию, - не только связался через компьютер
центрального архива с Memow, но и тайно сотрудничал с ним, поставляя ему поступающую
непосредственно из Рима информацию, которой Аликино уж никак не мог располагать или
выдумать.
И теперь Аликино не видел никакой другой возможности, кроме необходимости
примириться с положением и продолжать опыт, чего, впрочем, ему и самому очень хотелось.
Немыслимо было остановиться. Сделай он это, на экране Memow, конечно же, тотчас появилась
бы безапелляционная надпись, которая была бы равнозначна смертному приговору:
ОД Аликино Маскаро. Запрошенная проверка окончена. Омонимии нет.
По экрану вновь побежали строки.
Я не испугался. Вся эта перестрелка произошла настолько молниеносно, что я едва успел
прийти в себя. В машине спрашиваю Давида, хотя уже знаю, вернее, догадываюсь, не с этим ли
трансвеститом, которого убили, он должен был встретиться. Давид утвердительно кивает,
потом мы всю дорогу молчим.
Курсор остановился, словно ожидая чего-то. Аликино перечитывал последние, только что
написанные строки и вздрогнул. Определенно стиль их чем-то отличался от привычной,
хорошо знакомой манеры Memow.
Memow, что-то не получается?
Нам надо спешить.
О`кей. Но как?
Опуская детали.
А результат не будет выглядеть менее правдоподобным?
Ценность результата зависит от того, как он используется. Ценность переменчива.
Конечно. Пойдем дальше.
Гамберини Альсацио: 1845-1945.
Продолжай, Memow.
Маскаро Астаротте: 1885-1945.
Хорошо, но какая тут связь с нашей работой?
Связь вполне различима - 1945 год упоминается в обоих случаях.
Memow, ты, видимо, хочешь что-то сообщить мне, но я не улавливаю, что именно.
Что-то не в порядке с твоей памятью? Кто-то вмешивается в нее?
Неприемлемый вопрос.
О`кей. Не важно. На чем остановились? Если не ошибаюсь, мы должны уже прибыть в
дом Давида.
Дом Давида вполне отвечает его характеру: очень чистый, в идеальном порядке, как и он
сам, потому что он лишь притворялся трансвеститом. Тут вполне могли проживать двое,
только я никогда не встречал здесь никого, ни мужчин, ни женщин, кто, возможно, составлял
компанию Давиду хотя бы время от времени. Сажусь в кресло, обитое белым полотном, возле
небольшого домашнего бара и ищу в нем что-нибудь выпить. Давид задумчиво теребит свои
рыжеватые усы.
Спрашиваю:
- Ты хорошо знал его?
- Нет.
- Считаешь, что убрали именно потому, что он должен был встретиться с тобой, или
по каким-то иным причинам?
- Не знаю.
- Было бы неплохо, если б ты знал, я так считаю. Послушай, значит, так и не хочешь
сказать мне, что же тебе должен был сообщить этот несчастный трансвестит?
- Все, что ему было известно, он уже сообщил мне, еще раньше. Несущественные
детали. Он работал в Трапани. И очень захотел встретиться со мной, возможно, только для
того, чтобы вытянуть из меня еще немного денег. Я ожидал от него лишь уже известные мне
сведения, но поначалу надо выслушивать всех до единого.
Я удовлетворенно киваю.
- Конечно, надо искать правду, поскольку что-нибудь полезное всегда где-нибудь
отыщется. Не учи меня журналистике. Или дилетантскому сыску.
- Кино, думаю, нам придется отложить на некоторое время все наше расследование.
- Ты испугался?
Мой вопрос повисает в воздухе. У меня складывается впечатление, будто Давид что-то
обдумывает, но не хочет или не решается поделиться со мной своими соображениями.
Пытаюсь пойти ему навстречу.
- Мы вообще-то можем и совсем отказаться от этой затеи, - говорю я, наливая себе
полную рюмку. - Прощай, тугой кошелек.
- Похоже, ты не слишком огорчаешься.
- Все потому, что, в общем-то, я никогда не верил во все это. К нашей затее я всегда
относился как к какой-то игре, поиску алиби, к обману самого себя. Знаешь, такие проекты,
если рассказывать о них кому-то, даже самому себе, когда захочешь потешить себя иллюзиями,
выглядят вполне правдоподобно, кажется, ничего не стоит осуществить их, и они принесут
удовлетворение. - Останавливаюсь и со вздохом продолжаю: - Извини, но давай говорить
откровенно. Все эти документы, которые, как уверяешь, ты получил из первых рук и которые,
по твоим словам, дорого стоят, действительно существуют? Я вижу только то, что, впрочем,
известно всем: несколько марсельцев, несколько мафиози, чьи имена знают даже дети, две
сицилийские лаборатории, перевалочные базы на юге Франции и в Генуе. Обо всем этом мой
друг Пульези знает гораздо больше.
Давид открывает ящик стола и достает оттуда тоненькую брошюрку:
- Вот здесь немало полезного материала.
- Да, все, что я только что перечислил. Повесим ее в туалете.
- И еще есть пленки.
- Ну да, таинственные магнито
...Закладка в соц.сетях
