Жанр: Драма
Memow, или регистр смерти
...прочим, на что тебе наплевать, потому что все это задевает твои чувства.
Так много на свете всего, что я ненавижу, что ранит меня до самой глубины души.
Слишком многое, я и сам признаю это, когда моя неуступчивость, мое неизменное
недовольство, сама моя жизнь назло всем и вся делают меня до крайности агрессивным и
вынуждают реагировать сверх всякой разумной меры. Разумная мера? Слова, лишенные
смысла, потому что относятся к такому типу людей, каких теперь давно уже нигде не
встретишь, - последние приличные люди, люди эпохи Просвещения. Ладно, оставим все это.
Мрачное выражение на моей физиономии - некая грубая мешанина саркастического
добродушия и плохо скрываемой злобы - появилось, упрочилось и окончательно закрепилось
с тех пор, как я живу в Риме, в этом отхожем месте, и чем больше я узнаю его, тем с большим
трудом выношу, и если прежде презирал, то теперь яростно ненавижу. Должно быть, это
происходит оттого, что продолжаю тут жить и не в силах как-либо отличиться от этих трех с
половиной миллионов индивидуумов, отдаленно напоминающих своим обликом людей,
которые виноваты в том, что позволили Риму наградить себя званием столицы.
Какой выпад. Какой пафос. Каким бы я был Савонаролой.
Изумленный Аликино набрал фразу:
Я не давал тебе никаких сведений о Савонароле.
Не отвечая, Memow продолжал:
Но хватит о Риме, я не в силах даже обидеть его. Беда в том, что мне нисколько не
становится легче, когда сую все это дерьмо в мешок сорокалетнего бездарного правления. Будь
это проблема одного только Рима, так ведь вся страна смердит.
И злюсь я прежде всего на себя. Потому что хоть действительно все время строил
гримасы отвращения, тем не менее в конце концов принял все то, что ненавижу, что раздражает
меня.
К примеру, я только что закончил долгую партию в теннис на закрытом корте. Я люблю
теннис и просто как игру, а еще и как последнюю возможность обрести защиту для своего
шестидесятилетнего тела, которое безвозвратно теряет силы и разваливается. Но мне всегда
были очень противны члены всяческих кружков и частных клубов. И все же я тоже стал членом
теннисного клуба, одного из многих, которые процветают за счет того, что новоявленным
снобам необходимо как-то выделиться, порисоваться в более ярком свете. Я сделал то же самое.
Корты на набережной Тибра, ресторан и все прочее. И завсегдатаи - исключительное
дерьмо. Я убежден, что мне довелось - очевидно, в виде наказания Божьего за мои
прегрешения - познакомиться с самыми отвратительными людьми в столице.
Как же я вспотел, черт возьми. Уже стемнело, но если б я не победил его, этого дурака
(кажется, какой-то известный коммерсант), думаю, что выбросил бы мячи, свои мячи,
настоящие, в реку.
Наступила пауза. Потом Memow медленно вывел:
В Риме после тенниса тоже принято принимать душ?
Аликино ответил:
А почему нет? Тебе кажется это существенным?
Тебе известно основное правило, которого придерживаются в ИКОТ, в японском
институте технологии компьютеров нового поколения?
Знаю, что и они, решая проблему компьютеров пятого поколения, тоже отказались от
последовательного метода фон Ньюмена при "параллельной" обработке информации.
Основное правило состоит в том, что информацию нельзя подразделять на главную и
второстепенную. Обработка материала строится на гипотезе, будто все сведения
расположены на одном уровне.
Для меня это лишь вопрос срочности.
Memow продолжил свою работу.
Ресторан полон народу, привлеченного многообещающим вечером. Профессионалы,
конструкторы, несколько альфонсов, пара опытных шантажистов, ас авиации, ............
естественно, и еще один ......... - коммерсант-оптовик. И всякого рода проститутки: жены,
любовницы, девки, все жаждущие, судя по взглядам, улыбкам, сигаретам, виски, ухватить хотя
бы за хвост свою долю развлечений.
Стоп .
Аликино остановил текст:
Отчего эти пробелы, пропуски слов?
Я должен был написать "фашист", но не располагаю достаточной информацией.
У меня нет времени дать ее тебе. Продолжай, Memow.
Аликино нажал кнопку "пуск". Машина снова принялась писать.
Шеф желает видеть меня на кухне.
Всякий раз, когда я бываю там, повторяется одна и та же сцена, жалкая комедия. Повар
притворяется, будто хочет узнать мое мнение о качестве приготовленных им блюд, а я делаю
вид, будто серьезно и вдумчиво изучаю и хвалю его свинства. Эта нелепая ситуация
объясняется тем, что, несмотря на все мои претензии в искусстве кулинарии, я никогда не
посмел бы поставить в неловкое положение наемного повара. Опять дает себя знать - как я ни
подавлял ее в себе - моя прежняя застенчивость.
Рагу из кролика. Мороженого, естественно. Превосходно, мой друг, тут все в порядке.
Хуже всего другое - чтобы довести игру до конца, я вынужден отказать себе в выборе другого
блюда. Что поделаешь! Святое терпение, Пресвятая Дева и Матерь Божья.
Некоторое замешательство, как бы раскаяние, и Memow поспешно зачеркнул слова
"Пресвятая Дева и Матерь Божья ", заменив их другими - "вместе они нелогичны ". И
продолжал:
Я сижу за одним столом с .......... Впрочем, тут почти все ........., более или менее
откровенные, но предпочитают называть себя консерваторами, это более утонченная этикетка,
которая так старит Англию. А макаронники, известное дело, обожают Англию, не шахтерскую
разумеется, надо ли пояснять.
Наш стол, круглый, накрыт на восемь человек, но мы потеснились, и нас уместилось
двенадцать, потому что никто не хотел садиться за другой стол.
Среди нас также есть .........
Побыстрее, Memow.
Говорят о всякой ерунде. Но она всех волнует, потому что все считают себя во всем
компетентными, словно речь идет о soccer.
Аликино остановил компьютер и написал:
Зачеркни soccer и напиши "футбол".
Memow прилежно исполнил его указание.
Осматриваюсь, чтобы понять, кто же эти две женщины, что стиснули меня с боков. Одна,
справа от меня, старая, безобразная, и я остерегаюсь отвлекать ее от разговоров. Другая,
напротив, недурна - ей лет двадцать, она пришла с украшенным блестящей лысиной асом
авиации, который получает хорошую пенсию как инвалид. Но я-то знаю, по какой части он
действительно инвалид.
Девушку, похоже, мало интересуют разговоры, которые довольно оживленно ведутся
вокруг. Я как можно глубже вдвигаюсь под столешницу, кладу руку на ее колено и спрашиваю:
- Как дела?
- Так себе.
Она берет мою руку, как бы желая снять ее с колена.
- Тебе скучно?
- Так себе.
Моя рука ловит ее руку, и та не сопротивляется.
- Здесь неплохо?
- Так себе.
Я жму ее руку, она отвечает тем же.
- Ты только "так себе" умеешь говорить?
Она усмехается и свободной левой рукой кладет в рот соломку, раскусывает ее, глядя на
нее так, как это делает, по ее мнению, Джоан Кроуфорд. На самом деле она немного похожа на
Сандрамилелли.
Не дожидаясь вмешательства Аликино, Memow стирает последнее слово и вписывает
вместо него Сандрелли. Затем, словно ему досадна эта заминка и не терпится полностью
изложить описываемые события, тотчас продолжает:
Улыбаясь, кладу ее руку на свое бедро и заставляю пощупать мой член, который пока еще
благовоспитанно держу в брюках.
- А как ты находишь это?
- Так себе.
Забавная девушка. Не знаю, что еще сказать ей, да и не хочу ломать над этим голову. Но
говорить что-либо еще и не нужно. Наши сексуальные отношения уже начали развиваться и не
могут не прийти к своему естественному завершению.
Мы изображаем на своих лицах нестираемые улыбки и притворяемся, будто
интересуемся всем, о чем говорят за столом. Тем временем наши неутомимые руки заходят в
своих действиях гораздо дальше допустимых границ, пока не доводят нас до немыслимого
возбуждения, и тогда я шепчу ей на ухо:
- Жду тебя в туалете.
Поднимаюсь и громко заявляю:
- Извините, мне надо позвонить.
Никто не замечает, как я выхожу из-за стола.
Освещенная неоновым светом, выложенная зеленой кафельной плиткой, туалетная
комната похожа на аквариум. Я смотрю в большое зеркало на свое серое лицо, на ужасные
мешки под глазами и расстегиваю воротничок рубашки.
Как только она входит, запираю дверь на ключ. Мы не теряем ни секунды. Девушка
проворно снимает свои черные вечерние брюки. Она без трусиков. Это логично. Я тем
временем расстилаю на краю раковины свой носовой платок. Она садится и раздвигает ноги,
пока я расстегиваю брюки.
Пожилые донжуааны - старые олухи вроде меня - отличаются некоторой неодолимой
деликатностью.
- Примешь таблетку?
Она делает отрицательный жест.
Вот они, современные девушки, думаю я, входя в нее. Делают аборты, принимают
противозачаточные средства. Aborto рифмуется с morto - мертвый. Складно получается: -
умер от аборта и даже не заметил. Нет aborto без morto.
Аликино набрал вопрос:
Memow, не вводишь ли ты сюда некоторые свои сентенции?
Это твой рождающийся Аликино вводит свой член в девушку.
Не перебарщиваешь ли ты с сексом?
Если хочешь, чтобы наш обман удался, - Аликино, которого мы придумываем, должен во
всем отличаться от тебя.
- Верно, - произнес Аликино, с удовольствием слушая свой голос, нарушивший
тишину. - Информацию о занятии любовью в туалете я почерпнул из истории, которую сорок
лет назад рассказал мне Лучано Пульези. - Он не мог сдержать улыбку. - Мой друг уверял,
что это случилось с ним, но возможно, он все это придумал.
Аликино вернул курсор на самый верх экрана. И Memow продолжал:
Я замечаю, что девушка, когда перестает кусать меня через пиджак в плечо, кричит
довольно громко. Я грубо велю ей замолчать, перестать орать. Она же в ответ требует,
чтобы я, собачье дерьмо, не портил ей удовольствие. Потом все так или иначе заканчивается,
и мы быстро приводим себя в порядок. Прежде чем она уходит, спрашиваю:
- Ну как, хорошо было?
Она не отвечает "так себе", а достает из сумочки клочок бумаги и, написав на нем свое
имя и телефон, протягивает мне:
- Звони. Днем.
С клочком бумаги в руке, не удостаивая его даже взглядом, захожу в кабину для мужчин
и, пустив долгую струю, бросаю эту бумажку в унитаз, смотрю, как, подхваченная потоком
спущенной воды, она исчезает в водовороте пены.
Закончив танцы и вдоволь приняв различных горячительных напитков, гости - те, что не
являются членами нашего клуба, наконец уходят.
Мы остаемся в тесном кругу - только комитет по творческой деятельности клуба. Время
для совещания довольно необычное. На самом же деле нас ровно столько, сколько нужно для
игры в покер.
Мы составляем три стола, вытянув по жребию комбинации игроков, чтобы никто не мог
выбрать себе предпочитаемого противника, - того, кого считает "петух", неумехой. В
определенном смысле все мы игроки-профессионалы.
Аликино изобразил улыбку: он едва был знаком с игральными картами, и все же, выудив
сведения из учебника игры в покер, вложил массу информации в Memow. Теперь ему было
интересно посмотреть, как машина выйдет из положения в этой довольно сложной и трудной
творческой ситуации.
Компьютер прекрасно может играть в шахматы. Покер - игра куда более сложная.
После первой же сдачи карт - мне выдали их с сосредоточенным видом, который не
предвещал ничего хорошего, - я сразу же понимаю, что этот вечер для меня потерян. Жалкие
три восьмерки. Конструктор, сидящий напротив меня, идиот, тасующий свои карты, словно
кирпичи, подсматривает мою взятку с одной-единственной целью - выиграть побольше денег.
И естественно, блефует. Стервы карты, и безумец тот, кто играет с такой швалью. Но если
вечер видится явно неудачным, что ты делаешь? Бросаешь игру?
Нет, ты не можешь ее бросить! Ты прекрасно знаешь, что в такие вечера, как этот, ты
можешь выиграть огромное состояние или потерять все, ну буквально все. Честь и достоинство
- понятия смехотворные, когда я говорю "все". Но ты можешь бросить игру, только когда
другие тебя обязывают сделать это.
Часа через два медленного и неуклонного падения мне вдруг выпадает возможность
сделать два сказочно удачных хода, на которые я решаю поставить все, чтобы отыграться. Но
ничего не получилось. Оплеван еще больше, чем прежде.
Короче говоря, меня облегчили на три миллиона с какой-то мелочью, которую я с трудом
раздобыл с точным прицелом выиграть столько же. Я не из тех, кто постоянно подводит баланс
выигрышей и проигрышей. Я не веду счет. У меня смутное ощущение, что я в полном пассиве,
но я помню иные свои выигрыши, которые, по-моему, достойны войти в историю покера.
Здесь, в кругу профессионалов, возможностей вновь войти в игру мало. Они скорее всего
теоретические. Просить в долг - глупо. Никто не станет давать тебе денег для того, чтобы ты,
если повезет, выпотрошил своего заимодавца. Играть в долг на слово не позволят, если только
ты не обладаешь всем известным состоянием, которое, разумеется, не можешь носить в
кармане. С другой стороны, я не могу ставить на кон открытые банковские чеки. Пару раз
пришлось иметь немало неприятностей из-за них, и это не очень-то хочется повторить, не
говоря уже о риске навсегда потерять дорогу в серьезные игровые круги.
Остается только просить помощи по телефону. Не по телефону доверия, разумеется,
чтобы тебя навсегда освободили от тяги к порочной карточной игре. Я имею в виду другое -
просить в долг, если у тебя есть друзья, имеющие деньги и готовые предоставить их тебе в
четыре часа утра.
У меня нет таких счастливых связей, тем не менее пытаюсь дозвониться Ванде, моей
подруге, графине. Я не шучу, она, похоже, и в самом деле настоящая венецианская графиня.
Кто знает, удастся ли мне поймать ее как раз в тот момент, когда она получила немного денег
на телевидении или у кого-нибудь из продюсеров... Словом, она актриса, но с какой стати она
должна давать мне деньги, если по всем правилам это я должен содержать ее. В знак
признательности? За любовь?
Телефон звонит долго. Нет дома. Аппарат не выключен, она никогда не выключает его,
потому что всегда ждет, что, как в бульварных романах для дурочек, он зазвонит вдруг среди
ночи - из-за разницы в часовых поясах - и с ней заговорит какой-нибудь американский
продюсер, умирающий от желания сделать из нее кинозвезду.
Нет ничего тяжелее, чем смотреть, как играют в карты другие. Сколько взяток ты получил
бы, будь у тебя их карты.
Поэтому появление новых посетителей - для меня приятное развлечение, а также повод
надеяться вновь вступить в игру.
Они позвонили недавно, используя условные фразы друзей чьих-то друзей. А на самом деле
оказалось, что это полиция.
Самый неудачный вечер. Прощай надежда отыграться. Кроме того, начнется вся эта
тягомотина с выяснением личности, с предъявлением обвинения в занятии азартными играми.
Знаю, что скорее всего это ничем не кончится, потому что наш солидный клуб имеет хороших
покровителей, но все равно не могу унять раздражения. Требую от полицейского, чтобы он
перестал вмешиваться в личные дела людей и не совал бы свой нос в то, каким образом они
предпочитают избавляться от своих денег.
Изъясняюсь в таких выражениях, которые явно не устраивают полицейского. Он
предлагает мне проследовать за ним в участок. Вот там и продолжим развлечение, отвечает
он, там и ответите за оскорбление и сопротивление чинам полиции в общественном месте, а
может, и за то и за другое.
Именно этого я и добиваюсь, потому что у меня тоже есть свои покровители, но мне надо
быть осторожным и не афишировать их при таком обилии свидетелей.
В полиции начинается обычная канитель с формальностями.
- Меня зовут Аликино Маскоро. Маскаро Аликино.
Родился тогда-то, там-то, проживаю там-то, профессия.
Я говорю:
- Послушайте, давайте сделаем так, - позвоните-ка комиссару Лучано Пульези.
Он внимательно смотрит на меня:
- Комиссару Пульези?
Я вздыхаю как человек, у которого кончается последнее терпение.
- Да, именно ему.
- Я не могу звонить ему в такой час.
- И все же позвоните. Беру ответственность на себя.
Он тянется к телефонной трубке, но передумывает и встает. Грубо бросает мне,
чтобы я подождал, и выходит.
Другой полицейский, составлявший протокол, старается не смотреть на меня. Через
несколько минут возвращается тот, что уходил.
- Дозвонились?
- Можете идти.
Прекрасно. Ухожу как ни в чем не бывало. Мой темный элегантный костюм легко
открывает мне дорогу в толпе задержанных ночью людей, что ждут в коридоре.
Зеленый текст Memow застыл, словно машина решила позволить себе небольшую
передышку. Аликино тоже нуждался в ней. Ему необходимо было привести в порядок свои
мысли, постараться снять волнение, которое до сих пор заставляло его сидеть в напряжении,
затаив дыхание. Ему требовалось также вернуть себе верное ощущение времени, потому
Memow начал работу, исходя из реального времени, а потом принялся писать очень быстро,
намного быстрее. И действительно, весь сочиненный им текст был написан менее чем за час.
Это значит, что машина опережала события, о которых рассказывала.
Компьютер центрального архива не давал о себе знать. Это был признак того, что работа
Memow была плодотворной. Человек, возникавший в результате работы Memow, был живым,
подлинным. Казалось, к нему можно прикоснуться, заговорить с ним, хотя бы для того, чтобы
спровоцировать его злой сарказм. Столь точный, безошибочный результат самым невероятным
образом превосходил все теоретические расчеты, все самые большие ожидания и выходил за
пределы даже самого пылкого воображения.
Превосходная работа.
Даже слишком превосходная, отметил Аликино, перечитывая то, что написал Memow и
что принтер воспроизвел на бумаге.
8
Аликино решил оставаться в офисе день и ночь, питаясь бутербродами, а когда
совершенно необходимо будет отдохнуть, тут же и спать, положив голову на стол. Он принес
из дому зубную щетку, пасту и электробритву: самое необходимое, так как, учитывая скорость
работы Memow, полагал, что эксперимент продлится недолго. Если только не возникнет
какая-нибудь непредвиденная трудность, которую он не мог учесть сейчас и заложить в
программу.
В принципе была только одна основная причина, способная остановить творчество
Memow, - отсутствие или недостаток информации, сырья, в котором он нуждался, чтобы
бесперебойно функционировал его искусственный интеллект. При отсутствии такого сырья
компьютер остановился бы, точно мотор без топлива. Это обстоятельство было ключевым
моментом всей операции, и поэтому Аликино неустанно и непрестанно снабжал свою
исключительную машину массой информации - топливом, которое Memow жадно поглощал.
Побуждаемый импульсами, поступавшими к нему через клавиатуру, Memow охотно
продолжал сочинять:
Если бы я не чувствовал себя всякий раз совершенно разбитым, измученным и
невыспавшимся, если бы не было такой горечи на душе, не урчало бы в желудке, не
приходилось бы руками поддерживать голову, чтобы она хоть как-то держалась на плечах, и
если бы все это не было тысячекратно умножено после того, как я был выпотрошен до
последней лиры, я охотно согласился бы, что ранним утром Рим выглядит довольно приемлемо.
Я обнаружил, что есть люди, направлявшиеся на работу, - меньшинство, на котором
держится в городе то немногое, что еще функционирует, люди, которые исчезнут, когда
позднее огромная масса паразитов заполонит улицы лавиной своих вонючих машин.
Неподалеку от дома нахожу парковку для своего потрепанного "мерседеса". Я живу в
Трастевере, в районе, который казался мне очаровательным, когда я только перебрался в Рим.
Теперь же я не выношу развалины и грязь, определяющее местный колорит.
Открыт какой-то бар, и у меня хватает мелочи, чтобы позволить себе кофе.
Всякий раз, когда предстоит возвращаться домой, я долго чертыхаюсь из-за того, что нет
лифта. Четыре этажа. Они, конечно, помогают сохранить фигуру.
Диана уже встала. Женщины в критическом возрасте рано поднимаются по утрам.
Домашние хозяйки тоже. С каких пор Диана оказалась домашней хозяйкой в критическом
возрасте? С тех пор, когда вышла замуж. С тех пор, как я женился на ней двадцать лет назад.
Впрочем, нет, первые годы она была только домашней хозяйкой.
Я застал ее в кабинете - в кабинете, служившем нам и гостиной, потому что в
комнате, которая должна была быть гостиной, всегда недоставало мебели.
- Чао.
- Принесу кофе. Только что сварила.
Я спрашиваю себя, видел ли я когда-нибудь, как она улыбается? Уже многие годы не
видел. Многие, многие. А сколько ей лет? Она родилась в 1945-м. Значит, ей сорок. Надо
внимательнее посмотреть на нее, поспокойнее, чтобы понять, красива ли она еще. Когда я
познакомился с нею, в 1965-м, она определенно была красива. Любовь с первого взгляда. Тогда я
не успел, так сказать, даже опустить на землю чемодан, с которым приехал из Болонъи. В
тот год я сделал очень многое, и со мной случилось немало разных событий. Все произошло
как-то поспешно: но это я сам так торопился, ведь мне было уже сорок. И за каких-то
несколько месяцев я приучился курить, встретил Диану, женился на ней и сделался отцом. Но
самое главное - пристрастился к игре в покер и овладел ею так, словно видел в этом свою
профессию. И должен сказать, что поначалу, как это бывает обычно с начинающими,
которые, как правило, выигрывают, я рисковал по-крупному, но все же сумел уберечь часть
денег, которые получил при увольнении в Ссудном банке в Болонъе, где проработал двадцать
лет.
Диана очень хорошо умеет готовить кофе. И прежде бывало так славно здесь, дома, в этом
кабинете, где я проводил добрую часть дня, когда не был занят игрой. В те годы я еще много
читал. Наверное, мне нравилось это занятие, возможно, я был образованным человеком. И так
хорошо бывало, когда неслышно входила Диана и ставила вон туда, на столик из ивовых
прутьев, небольшой поднос с двумя чашками горячего кофе. Это был своего рода ритуал, очень
приятный, - выпить кофе и выкурить сигарету. Я рассуждал, строил планы, высказывал всякие
намерения найти работу, и все это выглядело мечтаниями и пожеланиями. И Диана умела
слушать. Никогда не встречал я человека, который умел бы слушать, как она. Когда она
уходила, я опять принимался за книгу и чувствовал себя счастливым в этом доме вместе с ней,
потому что знал - она рядом, на кухне, и ощущал ее успокоительное и охраняющее
присутствие.
С той поры я привык, что сахар в мою чашку кофе всегда кладет Диана.
- Почему не ложишься спать?
- Не усну. Я слишком взвинчен.
- Прими снотворное.
- Потом весь день буду как одурелый. А голова мне еще служит. Мало, по правде говоря,
но все же служит.
Мы слушаем, как громко гудит испорченный кран. Всегда точно в одно и то же время.
- Давид не появлялся?
- Нет.
Не влип ли он в какую-нибудь историю? Не прикончили ли его?
Чувствую, как у меня ломит все кости. Если сесть, легче не станет. Мне хочется
отвести душу, накричать на жену.
- Не спрашиваешь, где я был и что делал?
Она притворяется, будто не слышит.
- Хочешь поесть что-нибудь?
- Короче, и знать ничего не желаешь, с кем встречался, кого обчистил, сколько денег
промотал?
- Откровенно говоря, меня это не волнует.
- Тебе совершенно наплевать на меня.
Диана не теряет спокойствия:
- Будь это так, мы были бы квиты, не правда ли?
- Не вернись я домой, ты бы и бровью не повела. И разумеется, не бросилась бы искать
меня.
- А с какой стати я должна это делать?
Я отвечаю ей в тон:
- А я с какой стати должен? Меня ведь могли вышвырнуть вон, но для тебя...
- Послушай, Кино...
- Знаю-знаю, ты хочешь сказать мне, что я наивный мечтатель, что пора покончить с
моими детскими фантазиями. И почему до сих еще не выгнали такого олуха, как я, ну
признайся, разве не так?
Я охотно схватил бы ее сейчас за плечи, встряхнул бы как следует, расшевелил бы,
чтобы она хоть как-то, пусть даже бурно, отреагировала на мои слова. Однако порыв этот у
меня тут же пропал. Тем не менее я почувствовал себя спокойнее.
- Послушай, сегодня ночью я ввязался в игру. И все спустил. Заметно, нет? Триста
тысяч лир. Но я не тронул деньги, что у нас в банке. Поверь мне. Если они нужны тебе, они
целы.
Она машинально кивает.
- А почему ты никогда не попросишь у меня денег?
- Стараюсь обходиться теми, что есть у меня.
- Но ведь совсем необязательно тебе одной тянуть лямку и ломать голову, как
сэкономить. - Я опять раздражаюсь. - Твоя мудрость унижает меня. Понимаешь ты это?
- Тебя все унижает, все раздражает, все против тебя.
- Я хочу, чтобы ты просила у меня денег, - денег, чтобы швырять их на ветер, вот!
- Если у тебя есть лишние, почему бы не дать их мне? - предлагает Джакомо, входя в
комнату.
Он полуголый, встрепанный, с полотенцем через плечо.
Мой сын.
- Чао, мама!
Он избегает здороваться со мной. Я плачу ему тем же.
С некоторых пор я иногда вспоминаю загадочную таблицу соответствий Расула,
касающуюся рода Маскаро. Забавляюсь про себя, восстанавливая ее в памяти, но остерегаюсь
говорить о ней с Джакомо. Он смеялся бы надо мной целую вечность. И все же в этом, в 1985
году, мы с Джакомо как раз в том самом возрасте - ему двадцать, мне шестьдесят лет, - когда
ему нужно избавиться от меня, украв все годы, какие мне осталось прожить. Представляю,
какие же это мерзкие годы. Да пусть забирает все, я был бы только рад. Однако он не может
этого сделать, потому что, если верно утверждение Фламеля в его книге "О вещах возможных и
невозможных", он ведь сын не только отца. Джакомо родила Диана. Тут нет никаких сомнений.
Поэтому роковые соответствия рода Маскаро не могут продолжиться.
Старые глупости. Живучие предрассудки, которые, лишь бы выжить, влезут даже в
компьютер. Я питался ими. Я был убежден, что останусь бухгалтером до самой смерти, и бог
знает сколько времени, хоть и не испытывал ощущения вины, верил, будто убил своего отца.
Интересно, куда делись книги, что были заперты в его вечно мрачном кабинете? А моя
мать, которой сейчас должно быть восемьдесят, жива ли она еще? Я наплевал на нее, а она
сама разве искала меня когда-нибудь? Я не убежал от нее, я только хотел повзрослеть. В
сорок лет. В сорок лет я впервые был близок с женщиной. С Дианой. В темноте, как
посоветовал Пульези, специалист в этом деле, желая помоч
...Закладка в соц.сетях
