Жанр: Драма
Нетерпение сердца
...ться не надо: он его купит, а также непременно проводит ее на вокзал. В
разговорах время прошло быстрее, чем он надеялся; наконец, взглянув на часы, он
сказал:
- Ну вот, нам и пора к нотариусу.
Менее чем за час все было кончено. Менее чем за час наш друг выудил у
наследницы три четверти ее состояния. Когда при заполнении купчей д-р Голлингер
увидел название поместья да еще ту незначительную сумму, в которую оно было
оценено, он незаметно для фрейлейн Дитценгоф прищурил один глаз и подмигнул
своему старому сообщнику, как бы говоря: "Браво, каналья! Вот это куш! "
Нотариус тоже с любопытством взглянул поверх очков на фрейлейн; он, конечно,
знал из газет о борьбе за наследство княгини Орошвар и, как юрист, заподозрил в
этой спешной продаже что-то неладное. "Бедняжка, - подумал он, - крепко же ты
попалась! " Но не обязанность нотариуса предостерегать стороны при подписании
купчей. Его долг - заполнить документ, приложить печать и взыскать пошлину. Так
что добрый человек опустил глаза, - на своем веку он многое перевидел и скрепил
гербовой печатью не одну темную сделку, - аккуратно развернул купчую и вежливо
пригласил фрейлейн Дитценгоф первой поставить подпись.
Робкая женщина вздрогнула. Она нерешительно посмотрела на своего ментора
и, только после того как он одобряюще кивнул ей, подошла к столу и аккуратными,
четкими готическими буквами вывела: "Аннета-Беата-Мария Дитценгоф". Вторым
подписался наш друг. Со всеми формальностями было покончено; купчая подписана,
нотариусу вручен чек и указан счет в банке, куда на следующий день следует
внести деньги. Одним росчерком пера Леопольд Каниц удвоил, а может быть, и
утроил свое состояние; с этой минуты не кто иной, как он, стал владельцем
поместья Кекешфальва.
Нотариус тщательно промокнул чернила, затем все трое пожали ему руку и
направились к выходу; впереди шла Дитценгоф, за нею, затаив дыхание, Каниц.
Последним по лестнице спускался д-р Голлингер, который, к вящей досаде Каница,
непрерывно тыкал его под ребра концом трости и бубнил пропитым голосом: "Плутус
максимус! Плутус максимус! " И все же наш друг не почувствовал облегчения, когда
на улице д-р Голлингер, отвесив иронический поклон, распрощался с ним, ибо
теперь он остался со своей жертвой один на один, и это пугало его.
Попытайтесь, дорогой лейтенант, понять причину этой неожиданной перемены в
его настроении. Я вовсе не хочу утверждать, что в нашем друге, выражаясь
патетически, вдруг заговорила совесть. Но с момента последнего росчерка пера
положение обоих участников соглашения резко изменилось. Посудите сами: в течение
двух дней между Каницем и несчастной фрейлейн происходило сражение покупателя с
продавцом. Она была противником, которого по всем правилам стратегии он должен
был настигнуть, окружить и принудить к капитуляции. Теперь же военно-финансовая
операция была завершена. Каниц-Наполеон одержал победу, полную победу, и это
означало, что бедная робкая женщина в простеньком платье, двигавшаяся теперь
рядом с ним безмолвной тенью по Вальфишгассе, больше не была его врагом. И
странно; ничто так не удручало нашего друга в минуту скорой победы, как тот
факт, что его жертва сделала для него эту победу слишком легкой. Ибо когда один
человек бывает несправедлив к другому, он из необъяснимого побуждения пытается
доказать или внушить себе, будто пострадавший в какой-то мере поступил дурно или
несправедливо; обидчик облегчает свою совесть, если ему удастся приписать
обиженному хоть какую-нибудь пустячную вину. Каниц же ни в чем, даже в самом
малом, не мог упрекнуть свою жертву: она сдалась ему, не сопротивляясь и наивно
глядя на него благодарными васильковыми глазами. Что он мог ей сказать
напоследок? Поздравить ее с благополучной продажей имения или, вернее, с потерей
его? Чувство неловкости все больше и больше овладевало им. "Провожу ее до отеля,
- мелькнуло у него в голове, - и дело с концом".
Однако и жертва тоже начала проявлять заметные признаки беспокойства. Ее
походка постепенно становилась все медленнее. Хотя Каниц шел опустив голову, от
его внимания не ускользнула эта перемена: по тому, как она замедлила шаг
(глядеть ей в лицо он не осмеливался), он почувствовал, что она что-то
напряженно обдумывает. Страх обуял его. "Наконец-то она догадалась, - подумал
он, - что покупатель - это я, и сейчас обрушится на меня с упреками; наверное,
ругает себя за дурацкую спешку и завтра же помчится к своему адвокату".
Но вот она собралась с духом - к этому времени они бок о бок прошли в
молчании уже всю Вальфишгассе - и, откашлявшись, начала:
- Простите... но так как я завтра уезжаю, мне хотелось бы все уладить и...
прежде всего отблагодарить вас за хлопоты. И... пожалуйста, скажите, лучше
сейчас, сразу... сколько я должна вам за труды? Ведь вы потеряли из-за меня
столько времени, а... завтра утром я уеду... и... мне очень хочется, чтобы все
было в порядке.
У нашего друга замерло сердце, отказались повиноваться ноги. Это уж
слишком! Ничего подобного он не ожидал. Им овладело тягостное чувство, какое
бывает у человека, когда он в гневе ударит собаку, а побитое животное ползет к
его ногам и, глядя преданными глазами, лижет безжалостную руку.
- Нет, нет, - запротестовал Каниц, крайне смутившись, - вы мне ничего не
должны, совершенно ничего! - Он почувствовал, как тело его покрылось испариной.
Привыкший все рассчитывать заранее, умевший предвидеть любую реакцию со стороны
клиента, он столкнулся сейчас с чем-то новым, непредусмотренным. В горькие годы
его жизни перед ним, мелким агентом, нередко захлопывались двери, на улице люди
не отвечали на его приветствия, а в некоторых переулках окраин он вообще
предпочитал не показываться.
Но чтобы кто-нибудь его благодарил - такого с ним еще никогда не
случалось. И перед этим первым человеком, который, несмотря на все, продолжал
ему верить, Каницу стало стыдно. Он ощутил потребность извиниться.
- Нет, - бормотал он, - ради бога, нет! Вы мне ничего не должны... Я
ничего не возьму... надеюсь, что я все сделал правильно и так, как вам было
угодно... Быть может, лучше было бы подождать... боюсь, что мы могли... могли бы
получить несколько больше, если бы вы так не спешили... Но ведь вам хотелось
продать побыстрее - что же, я думаю, это и к лучшему. Да, я убежден, что так для
вас лучше. - Он снова овладел собой и в эту минуту был почти искренен. -
Человеку вроде вас, который ничего не понимает в делах, не стоит впутываться в
это... Такой, как вы, лучше... иметь небольшое, но зато надежное состояние... И,
пожалуйста, - он проглотил подступивший к горлу комок, - теперь, когда все
позади, не позволяйте... я настоятельно прошу вас об этом, не позволяйте никому
вводить себя в заблуждение всякими разговорами, что, мол, вы заключили
невыгодную сделку и продешевили. Знаете, после того как что-нибудь продано,
всегда находятся люди, которые с важным видом уверяют вас, что они дали бы
больше, гораздо больше... но как только дело доходит до платежа, то оказывается,
что, кроме долговых расписок, векселей и паев, у них ничего нет за душой... Нет,
нет, это не для вас, поверьте мне, совершенно не для вас. Ваши деньги помещены в
надежный, первоклассный банк, клянусь вам, это так же верно, как то, что я стою
перед вами! День в день, час в час вам будут аккуратно выплачивать ренту, без
малейшей задержки. Верьте мне... клянусь вам... так будет лучше для вас.
Между тем они подошли к гостинице. Каниц остановился в нерешительности.
"Пожалуй, надо бы пригласить ее в ресторан или в театр", - подумал он. Но она
уже протянула ему руку.
- Не смею вас больше задерживать... мне и без того неловко, что вы
потратили на меня столько времени. Ведь целых два дня вы занимались
исключительно моими делами, и я чувствую, что никто другой не сделал бы этого
более самоотверженно. Я... я вам очень благодарна. Еще ни разу, - она слегка
покраснела, - ни один человек не был так добр ко мне, так участлив... я никогда
не думала, что смогу так быстро освободиться от этого, что все так легко и
хорошо обойдется... Я вам очень благодарна, очень!
Прощаясь, Каниц не смог удержаться, чтобы не поднять на нее глаза. Обычное
для нее выражение запуганности почти исчезло, оттесненное приливом теплого
чувства. Ее всегда бледное, испуганное лицо внезапно оживилось, в синих
выразительных глазах и благодарной улыбке было что-то детское. Каниц хотел чтото
сказать, но, прежде чем он открыл рот, она произнесла "до свидания" и ушла -
легкая, стройная и уверенная; ее походка стала совсем иной - это была походка
человека, избавившегося от непосильной ноши, обретшего свободу. Каниц в
недоумении смотрел ей вслед. Его не покидало чувство, будто он что-то
недосказал. Но портье уже протянул ей ключ, и бой повел ее к лифту. Все было
копчено.
Овечка простилась с мясником. У Каница осталось такое ощущение, словно он
ударил обухом самого себя; несколько минут он стоял ошеломленный, уставившись
неподвижным взглядом в опустевший вестибюль гостиницы. На улице поток прохожих
увлек его за собой, и он побрел, сам не зная куда. Еще ни разу в жизни никто не
смотрел на него таким добрым, благодарным взглядом. Никогда еще ни один человек
не разговаривал с ним так сердечно. В его ушах продолжала звучать последняя
фраза: "Я вам очень благодарна, очень". И как раз этого человека он обманул,
именно его он ограбил! То и дело Каниц останавливался и вытирал со лба пот.
Неожиданно у большого магазина стеклянных изделий на Кертнерштрассе, по которой
он бесцельно брел, шатаясь, словно пьяный, он случайно увидел свое отражение в
стоявшем на витрине зеркале; Каниц начал разглядывать свое лицо, как смотрят на
фотографию преступника в газете, стараясь определить, что же, собственно, выдает
в нем преступные наклонности - выступающий ли подбородок, злобно сжатые губы или
холодный взгляд? Пристально изучая свои встревоженные, широко раскрытые глаза,
Каниц вдруг вспомнил глаза той, с которой только что расстался. "Вот бы какие
глаза иметь! - подумал он сокрушенно. - Не то что у меня - с воспаленными
веками, жадные, беспокойные. Вот бы какие мне глаза - синие, лучистые, озаренные
верой! (Мать иногда смотрела так - в субботу вечером, вспоминалось ему.) Да,
надо быть таким человеком, как она, - порядочным, незлобивым, скорее дать
обмануть себя, нежели обманывать самому. Только такие люди благословенны. Все
мои ухищрения не принесли мне счастья, я так и остался жалким существом, не
знающим покоя". Леопольд Каниц побрел дальше по тротуару, презирая сам себя; и
никогда еще у него не было так скверно на душе, как в этот день - день его
величайшего триумфа.
Наконец, решив, что ему пора поесть, он зашел в кафе. Но еда вызывала у
него отвращение. "Продам Кекешфальву, - размышлял он, - продам немедленно. На
что мне имение, ведь я не помещик. Жить одному в восемнадцати комнатах и вечно
грызться с шайкой арендаторов? Какая глупость, что я купил его на свое имя! Надо
было оформить купчую на ипотечный банк... ведь если она узнает, что покупатель я
сам... а, впрочем, я и не собирался много заработать! Если она пожелает, я верну
ей поместье за вычетом двадцати, нет, даже десяти процентов комиссионных. Может
получить его обратно в любое время, если раскаивается в том, что продала".
Эта мысль принесла Каницу облегчение. "Завтра же напишу ей, - решил он, -
а впрочем, сам скажу ей это перед отъездом. Да, так будет, пожалуй, правильнее:
добровольно предоставить ей право выкупа". Теперь он надеялся, что сможет
заснуть спокойно. Однако, несмотря на две бессонные ночи, он и эту, третью,
почти не спал, в ушах то и дело раздавалось: "Я вам очень благодарна, очень", -
с чужим, нижнегерманским акцентом, но так искренне, что его всякий раз бросало в
дрожь. За последние двадцать пять лет ни одна сделка не причинила нашему
приятелю столько беспокойства, как эта - самая крупная, самая удачная и самая
бессовестная.
В половине восьмого утра Каниц был уже на улице. Он знал, что скорый поезд
на Пассау отходит в девять двадцать, и спешил купить фрейлейн Дитценгоф шоколаду
или конфет; ему хотелось как-то проявить свою признательность, и, может быть,
втайне он жаждал еще раз услышать эти новые для него слова. "Я вам очень
благодарна", - с трогательным иностранным акцентом. Каниц купил большую коробку
конфет, самую красивую, самую дорогую. Но даже это показалось ему недостаточным
для прощального подарка, и в ближайшем магазине он взял еще цветов - огромный
алый букет. Нагруженный покупками, он вернулся в отель и попросил портье тотчас
же отнести все в номер фрейлейн Дитценгоф. Но портье, по венскому обычаю
наградив его титулом, угодливо ответил:
- Прошу прощения, господин фон Каниц, фрейлейн уже изволят завтракать.
Каниц на секунду задумался. Он был так потрясен вчерашним прощанием, что
опасался, как бы новая встреча не разрушила приятного воспоминания. Затем он все
же решился и с букетом в одной руке и коробкой в другой вошел в кафе.
Она сидела к нему спиной. Еще не видя ее лица, он уже почувствовал что-то
трогательное в том, как это хрупкое существо скромно и тихо сидело за пустым
столиком: против воли Каниц был захвачен этим ощущением. Неуверенно
приблизившись к ней, он поспешно положил букет и конфеты на стол.
- Вот вам в дорогу, - произнес он.
Она вздрогнула и густо покраснела. Впервые в жизни ей дарили цветы.
Правда, как-то один из охотников за наследством, в надежде заполучить в ней
союзника, прислал ей несколько жалких роз. Но княгиня, старая бестия, приказала
немедленно отослать их обратно. А вот сейчас пришел человек, преподнес ей цветы,
и никто на свете не мог запретить ей принять их!
- Что вы, - пролепетала она, - зачем это? Они слишком... слишком хороши
для меня.
Тем не менее она с благодарностью посмотрела на него. Было ли то отражение
цветов или кровь прилила к щекам, во всяком случае, ее смущенное лицо заметно
порозовело; стареющая девушка выглядела почти красивой в эту минуту.
- Не хотите ли присесть? - продолжала она в замешательстве.
Каниц неловко опустился на стул против нее.
- Значит, вы в самом деле уезжаете? - спросил он, и в его голосе невольно
прозвучала нотка искреннего сожаления.
- Да, - ответила она и опустила голову. В этом "да" не было радости, но не
было и печали. Ни надежда, ни разочарование не прозвучали в нем. Оно было
произнесено спокойным, покорным тоном, без какого-либо особого оттенка.
От смущения и из желания услужить ей Каниц осведомился, послала ли она
родным телеграмму о своем приезде. Нет, нет, это только напугало бы их, ведь они
много лет уже не получали никаких телеграмм.
- Но это ваши близкие родные? - продолжая он расспрашивать.
Близкие - нет, напротив. Вроде племянницы - дочь умершей сводной сестры, а
ее мужа она вообще не знает. У них там маленькая ферма с пчельником. Они
прислали ей очень любезное письмо, где сообщают, что для нее есть комната и что
она может оставаться у них, сколько ей захочется.
- Но что вы собираетесь делать в этом захолустье? - спросил Каниц.
- Не знаю, - ответила она, не поднимая глаз.
Нашего друга постепенно охватило волнение. Это одинокое, беззащитное
создание казалось таким несчастным, а в ее безразличном отношении к себе и
своему будущему было столько беспомощности, что Каницу вспомнилась его
собственная неустроенная, бездомная жизнь. В бесцельности ее существования он
увидел что-то общее со своей судьбой.
- Но это же неразумно! - почти с жаром сказал он. - Жить у родственников
вообще не годится. А потом, зачем вам хоронить себя заживо в какой-то дыре?
Она благодарно и в то же время с грустью взглянула на него.
- Да, - вздохнула она, - я тоже побаиваюсь. Но что же мне делать?
Она произнесла это безучастно я затем вскинула на Каница синие глаза,
будто спрашивая совета. Вот бы какие глаза иметь, вспомнилось ему, и вдруг - он
сам не мог объяснить, как это с ним случилось, - у него вырвалось:
- Так оставайтесь здесь. - И уже, помимо воли, тише добавил: - Оставайтесь
со мной.
Она вздрогнула и изумленно посмотрела на него. Только сейчас Каниц
сообразил: он невольно высказал свое неосознанное стремление. Он не продумал,
как обычно, не взвесил и не рассчитал этих слов, слетевших у него с языка.
Безотчетное желание, значения которого он еще не успел уяснить, неожиданно
претворилось в звук, слово. Лишь увидев, как она залилась краской, он понял
смысл сказанного и тут же испугался, что она может истолковать это превратно.
Наверное, она подумала, что он предлагает ей стать его любовницей. И, чтобы ей
не пришло в голову ничего обидного, он поспешно добавил:
- Я хотел сказать: моей женой.
Она встрепенулась, губы ее дрогнули. Каниц ждал, что она вот-вот
разрыдается или накричит на него. Но она внезапно вскочила и выбежала за дверь.
То была самая страшная минута в жизни нашего друга. Только теперь он
осознал всю нелепость своего поступка. Ведь он оскорбил, унизил добрейшее
существо, единственного человека, который питал к нему доверие. Да как посмел
он, пожилой, некрасивый еврей, жалкий торгаш и скряга, предложить руку такому
чуткому, благородному созданию! Он даже оправдывал ее за то, что она в ужасе
убежала от него. "Что ж, - мрачно подумал он, - так мне и надо. Наконец-то она
распознала меня и удостоила презрения, которого я заслуживаю. Что ж, лучше так,
чем благодарность за обман". Каница нисколько не обидело ее бегство, напротив, в
этот момент, как он мне сам признался, он был даже рад. Он почувствовал, что
получил по заслугам и что отныне она станет думать о нем с таким же презрением,
какое он испытывает к себе сам.
Но вот она появилась в дверях, очень взволнованная, с заплаканными
глазами. Плечи ее вздрагивали. Она подошла к столику и, прежде чем сесть,
ухватилась обеими руками за спинку стула. Затем, тихо вздохнув и не поднимая
глаз, произнесла:
- Простите... простите меня за неучтивость... за то, что я... убежала. Но
я так испугалась... Как же вы могли? .. Ведь вы меня не знаете... Вы меня совсем
не знаете...
Каниц был не в силах вымолвить ни слова... Глубоко потрясенный, он видел,
что в душе ее не было гнева, а только лишь страх. Она была испугана
безрассудством его неожиданного предложения так же, как и он сам. Ни один из них
не решался заговорить первым. Оба боялись взглянуть друг на друга. Но в то утро
она не уехала. До позднего вечера они не расставались. Через три дня он повторил
свое предложение, а спустя два месяца они поженились.
Доктор Кондор остановился.
- Ну, еще по бокалу, я сейчас заканчиваю. Мне только хотелось бы
подчеркнуть следующее: здесь болтают, будто наш друг хитростью завлек наследницу
и женился на ней исключительно с целью завладеть поместьем. Но я повторяю: это
неправда! Как вы теперь знаете, поместье уже принадлежало Каницу, когда он делал
предложение; в его женитьбе не было никакого расчета. Да разве он, мелкий
торгаш, осмелился бы посвататься к хрупкой синеглазой девушке из корыстных
побуждений? Ни за что. Он решился на это помимо воли, поддавшись внезапно
охватившему его чувству, которое было искренним и, как ни странно, искренним
осталось.
Ибо следствием этого неожиданного поступка оказался на редкость счастливый
брак. Удачное сочетание противоположностей - наиболее благоприятное условие для
гармонии, и то, что поначалу вызывает изумление, потом нередко выглядит
совершенно естественным. Как и следовало ожидать, в первые дни скоропостижно
обручившиеся боялись друг друга. Каниц опасался, что до нее дойдут, слухи о его
темных махинациях и она в последний момент с презрением оттолкнет его; поэтому
он с невероятной быстротой принялся заметать следы своего прошлого, прекратил
все сомнительные дела, с убытком для себя ликвидировал долговые обязательства и
порвал связи с бывшими сообщниками. Приняв христианство и заручившись поддержкой
влиятельного крестного, он за солидную взятку добился разрешения прибавить к
фамилии "Каниц" более звучную и аристократическую - "фон Кекешфальва"; и, как
это часто бывает в подобных случаях, первоначальная фамилия вскоре бесследно
исчезла с его визитных карточек. Тем не менее до самой свадьбы Каниц жил в
постоянном страхе, что он вдруг лишится доверия своей невесты. Его нареченная,
которой ее прежняя госпожа на протяжении двенадцати лет изо дня в день
вдалбливала, что она бестолковая дура и злючка, с дьявольской жестокостью
подавляя в ней всякое чувство собственного достоинства, ожидала и от нового
повелителя бесконечных придирок и постоянных издевательств; привыкнув жить в
неволе, она раз и навсегда примирилась с ней, как с неизбежностью. Но вдруг
произошло неожиданное: все, что она делала, заслуживало одобрения. Человек, в
чьи руки она отдала свою жизнь, каждый день говорил ей все новые и новые слова
благодарности и относился к ней с неизменным робким почтением. Молодая женщина
была изумлена: столь нежное обращение казалось ей просто непостижимым. И почти
увядшая девушка постепенно расцвела: ее формы округлились, она похорошела.
Прошел еще год или два, прежде чем она окончательно решилась поверить, что и ее,
неприметную, униженную, притесненную, могут уважать и любить, как и всякую
другую женщину. Но истинное счастье началось для них с рождением ребенка.
В те годы Кекешфальва с особой энергией взялся за работу. Времена мелкого
торгового агента Каница миновали безвозвратно, его деятельность приобрела
размах. Он модернизировал сахарный завод, стал акционером металлургического
предприятия в Винер-Нейштадте и совместно с картелем спиртозаводчиков провел
блестящую операцию, наделавшую много шума. Но пришедшие к нему богатства -
теперь уже настоящие - ничего не изменили в скромном, уединенном образе жизни
супругов. Словно стараясь как можно меньше напоминать людям о себе, они редко
приглашали гостей, и знакомый вам дом выглядел в прежние времена несравненно
проще и провинциальное, - но тогда его обитатели были счастливы, не то что
теперь.
Потом судьба послала ему первое испытание. Жену Кекешфальвы давно
беспокоила боль в желудке. У нее появилось отвращение к еде, она похудела и
продолжала слабеть с каждым днем; не желая тревожить крайне занятого супруга,
она молчала и только стискивала зубы при очередном приступе. Когда же она не
могла дольше скрывать свою болезнь, было уже поздно. В санитарной машине ее
увезли в Вену для операции предполагаемой язвы желудка - в действительности у
нее оказался рак. Вот в те дни мы и познакомились с Кекешфальвой. Более
страшного, дикого отчаяния, в каком он тогда находился, я еще никогда ни у кого
не встречал. Он не желал, он просто отказывался понимать, что медицина бессильна
спасти его жену; то, что мы, врачи, ничего больше не делали, ничего больше не
могли сделать, он объяснял лишь пашен косностью, равнодушием и неумением.
Пятьдесят, сто тысяч крон предлагал он профессору, если тот вылечит ее. За день
до операции он вызвал из Будапешта, Мюнхена и Берлина виднейших специалистов,
надеясь, что хоть один из них выскажется против вмешательства хирурга. Я в жизни
не забуду, какими безумными глазами смотрел он на нас, крича, что все мы убийцы,
когда несчастная умерла вскоре после операции; между тем такой исход был
неминуем.
С того дня Кекешфальва словно переродился. Этот жрец наживы отрекся от
идола, которому привык поклоняться с детства, - он потерял веру в золото. Отныне
он жил лишь для своего ребенка. Он перестроил дом, нанял слуг и гувернанток;
столь бережливому когда-то человеку никакая роскошь не казалась излишней.
Девяти-десятилетнюю девочку он возил в Ниццу, Париж, Вену, баловал ее, как
принцессу, швыряя деньгами направо и налево с тем же неистовством, с каким
прежде копил их. Возможно, вы не так уж неправы, называя нашего друга добрым и
благородным; необычайное равнодушие и даже презрение к деньгам овладело им с тех
пор, как его миллионы не помогли ему спасти жену.
Время уже позднее, я не стану подробно рассказывать, как он лелеял свою
крошку; да это и не удивительно, ибо в те годы она была очаровательным
созданием, изящная, стройная, легкая, настоящий эльф с серыми глазенками, ясно и
доверчиво глядевшими на мир; от отца девочка унаследовала проницательный ум, от
матери - душевную кротость. Смышленая и ласковая, она росла, как цветок, пленяя
окружающих милой непосредственностью, свойственной лишь детям, которые никогда
не сталкивались с враждой и жестокостью. И только тот, кто знал, сколь велика
была любовь к девочке этого грустного стареющего человека, который и не чаял,
что породит такое светлое, радостное существо, - только тот мог постигнуть
глубину его отчаяния, когда судьба нанесла ему второй удар. Он не хотел, он
решительно отказывался верить - да и по сей день не верит, - что именно этому
ребенку, его ребенку, суждено быть калекой; я уж молчу о множестве нелепых
поступков, совершенных им в полубезумном состоянии. Достаточно сказать, что
своей настойчивостью он просто выводит из себя врачей всего мира, что он
предлагает нам бешеные гонорары, будто от этого зависит немедленное исцеление
больной, что, давая волю безудержному нетерпению, он без толку звонит мне по
телефону. Мало того, как недавно сообщил мне по секрету один коллега, старик
каждую неделю посещает университетскую библиотеку и сидит там часами вместе со
студентами, роясь в медицинских учебниках и старательно выписывая из словаря
значения непонятных ему терминов, - он, видимо, тешит себя несбыточной надеждой
отыскать то, что мы, врачи, упустили или позабыли. Дошли до меня и другие слухи
- вы, наверное, будете смеяться, но так уж повелось: о силе страсти всегда судят
по совершаемым во имя ее безрассудствам, - что в случае выздоровления ребенка
Кекешфальва обещал пожертвовать крупную сумму, как местному приходу, так и
синагоге; не зная, кому молиться - богу ли своих предков, от которого отрекся,
или новому, - он принес клятву обоим, смертельно боясь разгневать каждого.
Вы, конечно, понимаете, что я сообщаю вам эти отчасти смешные детали вовсе
не из же
...Закладка в соц.сетях
