Жанр: Драма
Нетерпение сердца
...ойду туда и, надеюсь, не
пожалею об этом. Итак, до среды все улажено. Однако через два дня, то есть во
вторник, меня ожидает приятный сюрприз: у себя в конуре я нахожу визитную
карточку с загнутым уголком, оставленную господином фон Кекешфальвой.
"Превосходно, - думаю я, - у этих людей безупречные манеры". Уже через день
после моего первого визита "нанести ответный мне, младшему офицеришке. Большей
чести не "удостоился бы и генерал. Охваченный добрым предчувствием, я с радостью
ожидаю завтрашнего вечера.
Но судьба, видно, с самого начала решила сыграть со мною злую шутку. Право
же, мне следовало бы обращать больше внимания на всякие приметы. В среду, в
половине восьмого вечера, я стою уже совсем готовый - парадный мундир, новые
перчатки, лакированные ботинки, складки отутюженных брюк острые, как бритва, - и
денщик, одернув на мне шинель, еще раз оглядывает, все ли в порядке (это тоже
входит в его обязанности, потому что в моей полутемной комнате имеется только
маленькое ручное зеркало), как вдруг раздается стук в дверь: посыльный. Дежурный
офицер, мой приятель, ротмистр граф Штейнхюбель, просит меня срочно прийти к
нему в казарму. Двое улан, видимо вдребезги пьяных, передрались, и один удалил
другого прикладом по голове. И вот этот дурень лежит без сознания, в крови, с
разинутым ртом. Никто не знает, цел ли у него череп или нет. Полковой врач
отчалил по увольнительной в Вену, командира полка нигде не могут найти; в
растерянности добрейший Штейнхюбель - чтоб ему провалиться! - посылает за мной,
именно за мной, и просит помочь ему, пока он займется пострадавшим. И теперь я
должен составлять протокол и слать во все концы вестовых с наказом разыскать
какого-либо штатского врача в кафе или где-нибудь еще. А время уже без четверти
восемь, и но всему видно, что раньше чем через четверть, а то и полчаса я отсюда
не выберусь. Черт возьми, надо же, чтобы такое безобразие случилось как нарочно
сегодня! Как раз в тот день, когда я приглашен в гости. Все нетерпеливее я
поглядываю на часы; нет, я уже не успею вовремя, даже если провожусь здесь не
больше пяти минут. Но служба - нам это крепко вбили в голову - превыше всяких
личных обязательств. Поскольку удрать нельзя, я делаю единственно возможное в
моем дурацком положении: наняв фиакр (удовольствие обходится мне в четыре
кроны), посылаю своего денщика к Кекешфальве с просьбой извинить меня, если я
опоздаю по непредвиденным служебным обстоятельствам, и т.д. и т.п. К счастью,
вся эта суматоха в казарме продолжается недолго, так как собственной персоной
появляется полковник, а за ним врач, которого отыскали где-то; теперь я могу
незаметно исчезнуть.
Но тут снова невезение: на площади Ратуши, как назло, нет ни одного
фиакра, и мне приходится ждать, пока по телефону вызывают восьмикопытный экипаж.
Так что, когда я наконец вступаю в просторный вестибюль, минутная стрелка
стенных часов смотрит вниз - ровно половина девятого вместо назначенных восьми,
- и я вижу, что вешалка уже полна. По несколько смущенному лицу слуги я
чувствую, что опоздал изрядно. Жаль, очень жаль, и надо же случиться такому при
первом визите!
Тем не менее слуга - на этот раз белые перчатки, фрак, сорочка и лицо
одинаково выутюжены - успокоительно сообщает, что денщик полчаса назад
предупредил о моем опоздании, и проводил меня в необычайно элегантную гостиную с
четырьмя окнами, обтянутую розовым шелком и сверкающую хрусталем люстр; никогда,
в жизни я не видел ничего более аристократического. Однако, к своему стыду, я
обнаруживаю, что гостиная совершенно пуста, а из соседней комнаты явственно
доносится веселый звон тарелок. "Скверно, совсем скверно, - думаю я, - они уже
сели за стол".
Ладно, я беру себя в руки и, как только слуга открывает передо мной
раздвижную дверь, делаю шаг вперед, останавливаюсь на пороге столовой, щелкаю
каблуками и отвешиваю поклон. Все оборачиваются в мою сторону, десять, двадцать
пар незнакомых глаз пристально разглядывают запоздалого гостя, в не очень
уверенной позе застывшего в дверях. Какой-то пожилой господин, несомненно,
хозяин дома, поспешно вскакивает с места, снимает салфетку и устремляется мне
навстречу, любезно протягивая руку. Он совсем не такой, каким я себе его
представлял, этот господин Кекешфальва, совсем не толстощекий, разрумянившийся
от доброго вина помещик с мадьярскими усами. Сквозь стекла очков на меня смотрят
чуть усталые, словно затуманенные глаза, я вижу сероватые мешки под глазами,
слегка сутулые плечи, слышу речь с присвистом, изредка прерываемую тихим
покашливанием; этого человека с тонкими чертами узкого лица и острой серой
бородкой скорее можно принять за ученого. Необыкновенная учтивость старого
господина действует на меня ободряюще. Нет, нет, это он должен извиниться, слышу
я, прежде чем успеваю что-либо сказать. Ведь ему отлично известно, что на службе
всякое может случиться, а я был настолько любезен, что уведомил его о задержке;
лишь потому, что он был не совсем уверен в моем приходе, они сели за стол без
меня. А теперь поскорее к столу. После он представит меня всем присутствующим в
отдельности, а пока что (он подводит меня к столу) познакомит со своей дочерью.
Тонкая, бледная, хрупкая девушка, еще почти ребенок, прервав разговор с
соседкой, окидывает меня робким взглядом. Она похожа на отца. Я лишь мельком
вижу серые глаза, узкое нервное лицо и сперва кланяюсь ей, затем отвешиваю общий
поклон направо и налево; все явно рады, что им не придется откладывать ножи и
вилки ради скучной церемонии знакомства.
Первые две-три минуты я еще чувствую себя очень неловко. Здесь нет никого
из моего полка, ни одного из моих приятелей, ни одного знакомого. Я даже не вижу
здесь никого из отцов города - сплошь чужие, совершенно чужие лица. Как мне
кажется, это большей частью помещики из округи со своими женами и дочерьми, а
также чиновники. Все штатские, только штатские, ни одного мундира, кроме моего!
Господи, как я, молодой человек, неуверенный и застенчивый, буду разговаривать с
этими незнакомыми людьми? К счастью, у меня приятное соседство. Рядом со мной
сидит хорошенькая племянница хозяина, то самое кареглазое задорное создание,
которое, видимо, все-таки заметило мой восторженный взгляд тогда, в
кондитерской, потому что она приветливо улыбается мне, как старому знакомому.
Глаза у нее словно каштаны, и, честное слово, когда она смеется, мне даже
чудится, будто они потрескивают, как на жаровне. У нее прелестные прозрачные
ушки, прикрытые прядями густых волос. "Совсем как розовые цикламены во мху", -
думаю я. Ее обнаженные руки, если до них дотронуться, наверное, мягкие и
гладкие, как очищенный персик.
Приятно сидеть рядом с такой хорошенькой девушкой; только лишь за ее
певучий венгерский говор я уже готов в нее влюбиться. Приятно обедать в
сверкающем огнями зале, когда перед тобой превосходно сервированный стол,
уставленный тончайшими яствами, а за спиной услужливый лакей в ливрее. Да и моя
соседка слева, говорящая с легким польским акцентом, выглядит, при всей своей
массивности, вполне appetisant [аппетитно (фр.)]. Или мне все это только кажется
от вина, сперва светло-золотистого, потом темно-красного и, наконец, искристого
шампанского, которое лакеи в белых перчатках щедро наливают из серебряных
графинов и пузатых бутылок? Молодчина аптекарь, не соврал: у Кекешфальвы и
впрямь угощают по-княжески. Никогда в жизни я не едал таких роскошных блюд, даже
не думал, что существует такое обилие вкусных вещей. Все новые и новые
деликатесы, один другого отменнее и изысканней, несут нескончаемой вереницей:
вот в золотом соусе плавают бледно-синие рыбы, увенчанные листьями салата и
окруженные ломтиками омаров, вот сидят на горках рассыпчатого риса каплуны,
полыхает голубым пламенем пудинг в роме, пестрят на подносе сладкие шарики
мороженого, в серебряных корзинах нежно жмутся друг к дружке фрукты, наверняка
проехавшие полсвета, прежде чем попасть сюда. И так без конца, без конца, а
напоследок целая радуга ликеров - зеленых, красных, белых, желтых, превосходный
кофе и ароматные, в палец толщиной сигары.
Великолепный, сказочный дом! Будь трижды благословен, добрый аптекарь!
Светлый, радостный, звонкий вечер! Не знаю, оттого ли я чувствую себя так
свободно и приподнято, что у моих соседей справа и слева, у моих визави ярче
заблестели глаза и громче зазвучали голоса, что они также отбросили всякую
чопорность и оживленно заговорили все сразу, - как бы то ни было, от моей
застенчивости не осталось и следа. Я непринужденно болтаю, ухаживаю за обеими
соседками одновременно, пью, смеюсь, задорно поглядываю вокруг, и если иной раз
мои пальцы не случайно скользят по красивой обнаженной руке Илоны - так зовут
эту очаровательную особу, - то она, опьяненная и разнеженная, как и все мы,
роскошным пиршеством, и не думает обижаться на меня за легкие, едва ощутимые
прикосновения.
Мало-помалу я чувствую - уж не дают ли себя знать эти дивные вина: токай
вперемежку с шампанским? - как на меня находит какая-то необычайная легкость,
готовая перейти в необузданное веселье. Но чего-то недостает мне для полноты
блаженства, для взлета, для упоения, к чему-то я неосознанно стремлюсь, а к
чему, становится мне ясным уже в следующую минуту, когда откуда-то из третьей
комнаты, позади гостиной - слуга незаметно открыл раздвижные двери, - до моего
слуха вдруг доносятся приглушенные звуки музыки. Играет квартет, и это как раз
та музыка, которую я ждал в душе: легкий, плавный вальс, две скрипки ведут
мелодию, им глухо и сумрачно вторит виолончель, а рояль отрывистым стаккато
отбивает такт. Музыка, да музыка, ее-то мне и не хватало! Слушать музыку, быть
может, танцевать, скользить, парить в вальсе, блаженно упиваясь своей легкостью!
Вилла Кекешфальва - это поистине волшебный замок: стоит только задумать чтолибо,
как желание мгновенно исполняется. Не успеваем мы подняться, отодвинуть
стулья и пара за парой - я предлагаю Илоне руку, снова ощущаю ее прохладную,
нежную кожу - перейти в гостиную, как там старанием невидимых гномов все столы
уже убраны и кресла расставлены вдоль стен. Гладкий коричневатый паркет блестит,
как зеркало, а из соседней комнаты доносится веселый вальс.
Я поворачиваюсь к Илоне. Она понимающе смеется. Ее глаза уже сказали "да".
И вот мы кружимся - две, три, пять пар - по скользкому паркету, меж тем как
гости посолиднее и постарше наблюдают за нами или беседуют между собой. Я люблю
танцевать, я даже хорошо танцую. Мы летим, слившись в объятии, и мне кажется,
что я никогда еще так не танцевал. На следующий вальс я приглашаю другую соседку
до столу; она тоже отлично танцует, и, склонившись к ней, слегка одурманенный, я
вдыхаю аромат ее волос. Ах, она танцует чудесно, здесь все чудесно, и я
счастлив, как никогда прежде! Голова идет кругом, мне так и хочется всех обнять,
сказать каждому теплое слово благодарности, до того легким, окрыленным,
удивительно юным я себя ощущаю. Я кружусь то с одной, то с другой, разговариваю,
смеюсь и, утопая в блаженстве, теряю всякое представление о времени.
Но вдруг, случайно бросив взгляд на часы - половина одиннадцатого! - я в
ужасе спохватываюсь: какой же я болван! Вот уже битый час танцую, болтаю, шучу и
еще не догадался пригласить на вальс хозяйскую дочь. Я танцевал лишь с соседками
по столу да еще с двумя-тремя дамами, которые мне приглянулись, и совсем позабыл
о дочери хозяина! Какая невоспитанность, какой афронт! А теперь живо, ошибка
должна быть исправлена!
Однако я с испугом убеждаюсь, что совершенно не помню, как выглядит эта
девушка. Всего лишь на миг я приблизился к ней, когда она сидела за столом. Мне
запомнилось только что-то нежное и хрупкое, а потом еще быстрый и любопытный
взгляд ее серых глаз. Но куда же она запропастилась? Ведь не могла же дочь
хозяина дома уйти? С беспокойством я пристально разглядываю всех дам и "девушек,
сидящих вдоль стен, - ни одной похожей на нее! Наконец я вхожу в третью комнату,
где, скрытый китайской ширмой, играет квартет, и облегченно вздыхаю. Она здесь -
это, несомненно, она, - нежная, тоненькая, в бледно-голубом платье сидит между
двумя пожилыми дамами, в углу, за малахитовым столиком, на котором ваза с
цветами. Слегка наклонив голову, девушка как будто совершенно поглощена музыкой,
и тут только я впервые, особенно в контрасте с ярким багрянцем роз, замечаю, как
прозрачно бледен ее лоб под густыми рыжевато-каштановыми волосами. Но мне сейчас
не до праздных наблюдений. "Слава богу, - вздыхаю-я облегченно, - наконец-то
удалось ее отыскать". Еще не поздно наверстать упущенное.
Я подхожу к столу - музыка гремит совсем рядом - и склоняюсь перед
девушкой, приглашая ее на танец. Изумленные, полные недоумения глаза смотрят на
меня в упор, слова замирают на губах. Но она даже не шевельнулась, чтобы
последовать за мной. Быть может, она меня не поняла? Я кланяюсь еще раз, шпоры
тихонько звякают в такт моим словам: "Разрешите пригласить вас, фрейлейн? "
И тут происходит нечто чудовищное. Девушка, слегка наклонившись вперед,
внезапно отшатывается, как от удара; ее бледные щеки вспыхивают ярким румянцем,
губы, только что полуоткрытые, сжимаются, а глаза неподвижно устремляются на
меня, наполняются таким ужасом, какого мне еще никогда не приходилось видеть.
Затем по ее мучительно напряженному телу пробегает судорога. Пытаясь подняться,
она обеими руками упирается в стол так, что ваза не нем покачивается и
дребезжит; одновременно какой-то предмет, деревянный или металлический, с резким
стуком падает с кресла на пол. А девушка все еще держится руками за шатающийся
стол, ее легкое, как у ребенка, тело все еще сотрясается, но она не двигается с
места, а лишь отчаянно цепляется за массивную крышку стола. И снова и снова этот
трепет, эта дрожь, пронизывающая ее всю, от судорожно сжатых пальцев до корней
волос. Вдруг у нее вырывается отчаянный, полузадушенный крик, и она разражается
рыданиями.
Обе пожилые дамы уже хлопочут над ней, осторожно поддерживают и, ласково
успокаивая девушку, отрывают от стола ее руки; она падает в кресло. Но рыдания
не прекращаются, они становятся еще более бурными и неудержимыми, как хлынувшая
из горла кровь. Если бы музыка за ширмой смолкла хоть на мгновение - но она
заглушает все, - плач, наверное, услышали бы танцующие.
Я остолбенел от испуга. Что это, что же это такое? Не зная, что
предпринять, я смотрю, как обе дамы пытаются успокоить бедняжку, которая, закрыв
лицо руками, уронила голову на стол. Однако все новые приступы рыданий волна за
волной пробегают по ее худенькому телу до самых плеч, и каждый раз ваза на столе
тихонько позвякивает. Я же стою в полнейшем смятении, чувствуя, как у меня
леденеют ноги, а воротничок тугой петлей сдавливает горло.
- Простите, - бормочу я еле слышно в пустоту.
Обе женщины заняты плачущей, и ни одна из них не удостаивает меня
взглядом, и я, шатаясь, как пьяный, возвращаюсь в гостиную. По-видимому, здесь
никто еще ничего не заметил. Пары стремительно проносятся в вальсе, и я невольно
хватаюсь за дверной косяк, до того все кружится у меня перед глазами. В чем же
дело? Что я натворил? Боже мой, очевидно, за обедом я слишком много выпил и вот
теперь, опьянев, сделал какую-нибудь глупость!
Вальс кончается, пары расходятся. Окружной начальник с поклоном отпускает
Илону, и я тотчас же бросаюсь к ней и почти насильно отвожу изумленную девушку в
сторону.
- Прошу вас, помогите мне! Ради всего святого, объясните, что случилось!
Вероятно, Илона подумала, что я увлек ее к окну лишь для того, чтобы
шепнуть какую-нибудь любезность. Взгляд ее сразу же становится отчужденным;
очевидно, мое непонятное возбуждение вызывает в ней жалость или даже страх.
Задыхаясь от волнения, я рассказываю ей все. И странно: глаза Илоны, как у той
девушки, расширяются от ужаса, и она, разгневанная, нападает на меня:
- Вы с ума сошли! .. Разве вы не знаете? .. Неужели вы ничего не заметили?
- Нет, - лепечу я, уничтоженный этим новым и столь же загадочным
проявлением ужаса. - Что я должен был заметить? Я ничего не знаю. Ведь я впервые
в этом доме.
- Неужели вы не видели, что Эдит... хромая... Не видели, что у нее
искалечены ноги? Она и шагу ступить не может без костылей... А вы... вы гру... -
она удерживает гневное слово, готовое сорваться, - вы пригласили бедняжку
танцевать! .. О, какой кошмар! Я сейчас же бегу к ней!
- Нет, нет, - я в отчаянии хватаю Илону за руку, - одну минутку, только
одну минутку. Постойте... Ради бога, извинитесь за меня перед ней. Не мог же я
предполагать... Ведь я видел ее только за столом, да и то всего лишь секунду.
Объясните ей, умоляю вас! ..
Однако Илона, гневно сверкнув глазами, высвобождает руку и бежит в
комнату. У меня перехватывает дыхание, я стою в дверях гостиной, заполненной
непринужденно болтающими, смеющимися людьми, которые вдруг стали для меня
невыносимыми. Все кружится, жужжит, гудит, а я думаю: "Еще пять минут, и все
узнают, какой я болван". Пять минут - и насмешливые, негодующие взгляды со всех
сторон будут ощупывать меня, а завтра, смакуемый тысячью уст, по городу пройдет
слух о моей дикой выходке! Уже спозаранку молочницы разнесут его по всем кухням,
а оттуда он расползется по домам, проникнет в кафе и присутственные места.
Завтра об этом узнают в полку.
Как в тумане, я вижу ее отца. Немного расстроенный (знает ли он уже? ),
Кекешфальва пересекает гостиную. Не направляется ли он ко мне? Нет, все что
угодно, но только не встретиться с ним в эту минуту! Меня внезапно охватывает
панический страх перед ним и перед всеми остальными. И, не сознавая, что делаю,
я, спотыкаясь, бреду к двери, которая ведет в вестибюль, к выходу, вон из этого
дьявольского дома.
- Господин лейтенант уже покидают нас? - почтительно осведомляется слуга.
- Да, - отвечаю я и сразу же пугаюсь, едва это слово слетает с моих губ.
Неужели я действительно хочу уйти? И в тот миг, когда слуга подает мне
шинель, я отчетливо представляю себе, что своим трусливым бегством совершаю
новую и, быть может, еще более непростительную глупость. Однако отступать уже
поздно. Не могу же я в самом деле снова отдать ему шинель и вернуться в
гостиную, когда он с легким поклоном уже открывает передо мной дверь. И вот я,
сгорая от стыда, стою возле этого чужого, проклятого дома, подставив лицо
ледяному ветру, и судорожно, как утопающий, хватаю ртом воздух.
С той злосчастной ошибки все и началось. Теперь, по прошествии многих лет,
хладнокровно вспоминая нелепый случай, который положил начало роковому сцеплению
событий, я должен признать, что, в сущности, впутался в эту историю по
недоразумению; даже самый умный и бывалый человек мог допустить такую оплошность
- пригласить на танец хромую девушку. Однако, поддавшись первому впечатлению, я
тогда решил, что я не только круглый дурак, но и бессердечный грубиян, форменный
злодей. Я чувствовал себя так, будто плеткой ударил ребенка. В конце концов со
всем этим еще можно было бы справиться, прояви я достаточно самообладания; но
дело окончательно испортило то, что я - и это стало ясно сразу же, как только в
лицо мне хлестнул первый порыв ледяного ветра, - просто убежал, как преступник,
даже не попытавшись оправдаться.
Не могу описать, что творилось у меня на душе, пока я стоял около дома.
Музыка за ярко освещенными окнами умолкла, музыканты, по-видимому, сделали
перерыв. Но я, мучительно переживая свою вину, уже вообразил сгоряча, что танцы
прервались из-за меня и все гости, мужчины и женщины, устремились к обиженной и
утешают ее, дружно возмущаясь негодяем, который пригласил на танец хромого
ребенка и трусливо сбежал посла гнусного поступка. А завтра - я почувствовал,
как вспотел лоб под фуражкой, - завтра о моем позоре узнает и будет судачить
весь город. Уж обыватели постараются, перемоют мне косточки! Мне рисовалось, как
мои товарищи по полку, Ференц Мысливец и, конечно, Йожи, этот заядлый остряк,
предвкушая удовольствие, скажут в один голос: "Ну, Тони, и отмочил же ты штуку!
Стоило один-единственный раз спустить тебя с привязи - и готово, опозорил весь
полк! " Месяцами будет продолжаться зубоскальство в офицерском казино: ведь у
нас по десять, по двадцать лет пережевывают за столом каждый промах, когда-либо
допущенный кем-нибудь из офицеров, всякая глупость у нас увековечивается, всякой
шутке воздвигают памятник. Еще и поныне, шестнадцать лет спустя, в полку
рассказывают нелепую историю, случившуюся с ротмистром Волынским. Возвратившись
из Вены, он прихвастнул, будто познакомился на Рингштрассе с графиней Т. и
первую же ночь провел в ее спальне; а через два дня все узнали из газет о
скандальном происшествии с уволенной ею служанкой, которая выдавала себя за
графиню в своих похождениях и любовных интрижках. Помимо всего, новоявленный
Казанова был вынужден пройти трехнедельный курс лечения у полкового врача. Кто
хоть однажды попал в дурацкое положение, остается навсегда посмешищем, ему этого
не забудут, - здесь уж пощады не жди. И чем сильнее я распалял свое воображение,
тем больше сумасбродных мыслей лезло мне в голову. В те минуты мне казалось, что
в сто раз легче нажать спусковой крючок револьвера, чем целыми днями испытывать
адские муки беспомощного ожидания: известно ли уже однополчанам о моем позоре и
не раздается ли за моей спиной насмешливый шепот? Ах, я слишком хорошо знал
себя, знал, что у меня никогда не хватит сил устоять, если я сделаюсь мишенью
для насмешек и дам повод злословию!
Как я тогда добрался до казармы, мне и самому непонятно. Помнится только,
первым делом я распахнул шкаф, где специально для гостей держал бутылку
сливовицы, и выпил два-три неполных стакана, стараясь заглушить противное
ощущение тошноты. Затем я, как был в одежде, бросился на кровать и попытался
хорошенько обо всем поразмыслить. Но, подобно цветам, пышно распускающимся в
душной теплице, навязчивые представления буйно разрастаются в темноте.
Фантастически запутанные, они раскаленными прутьями обвивают тебя и душат; с
быстротою сновидений в разгоряченном мозгу возникают, сменяя друг друга,
чудовищные кошмары. Опозорен на всю жизнь, думал я, изгнан из общества, осмеян
товарищами, знакомыми, всем городом. Никогда уже не смогу я покинуть эту
комнату, не осмелюсь выйти на улицу из страха повстречать кого-либо из тех, кто
знает о моем преступлении (ибо в ту ночь, когда я испытал первую душевную
тревогу, моя оплошность представлялась мне преступной, а сам я казался себе
гонимым и затравленным всеобщими насмешками). Наконец я забылся неглубоким,
поверхностным сном, но лихорадка кошмаров продолжалась и во сне. Едва я
раскрываю глаза, как снова вижу разгневанное детское лицо, дрожащие губы,
судорожно вцепившиеся в край стола руки, слышу стук падающих деревяшек, только
теперь поняв, что то были ее костыли, и мне, охваченному безумным страхом,
мерещится, что открывается дверь и ее отец - черный сюртук, белая манишка,
золотые очки, жидкая козлиная бородка - подходит к моей кровати. В страхе
вскакиваю я с постели. И пока я глазею в зеркало на свое вспотевшее от страха
лицо, меня обуревает желание дать по морде болвану, который таращится на меня.
Однако, на мое счастье, уже наступил день; в коридоре громыхают тяжелые
шаги, внизу на мостовой тарахтят повозки. А когда в окнах светло, мысли
проясняются быстрее, чем в зловещем мраке, где рождаются привидения. Быть может,
говорю я себе, дело обстоит не так уж безнадежно? Быть может, никто ничего и не
заметил? Она-то, конечно, никогда этого не забудет и не простит, бедная
хромоножка! И вдруг в моем мозгу молнией вспыхивает спасительная мысль. Я
поспешно причесываюсь, надеваю мундир и пробегаю мимо озадаченного денщика,
который в отчаянии кричит мне вслед на своем ужасном немецком языке с гуцульским
акцентом:
- Пане лейтенант! Пане лейтенант, кофе уже готов!
Я слетаю с лестницы и с такой быстротой проношусь мимо улан, которые
толкутся, еще полуодетые, во дворе казармы, что они едва успевают стать
навытяжку. Два-три прыжка - и я за воротами; бегу прямо к цветочной лавке на
площади Ратуши. Второпях я, конечно, совершенно забыл, что в половине шестого
утра магазины еще закрыты, но, к счастью, фрау Гуртнер, кроме цветов, торгует и
овощами. Увидев перед дверью наполовину разгруженную повозку с картофелем,
громко стучу в окно и тут же слышу шаги спускающейся по ступенькам хозяйки.
Спешно придумываю объяснение: я совсем упустил из виду, что сегодня именины
моего друга. Через полчаса мы выступаем, а мне очень хотелось бы послать ему
цветы, прямо сейчас. Только самые лучшие, и побыстрее! Толстая торговка, еще в
ночной кофте, шаркая дырявыми шлепанцами, отпирает лавку и показывает мне свое
сокровище - огромный букет роз. Сколько я возьму? Все, отвечаю я, все! Завернуть
просто так или уложить в корзинку? Да, да, разумеется, в корзинку. На роскошный
заказ уходит весь остаток моего жалованья, в конце месяца придется обойтись без
ужинов, не заглядывать в кафе или брать взаймы. Но сейчас мне это безразлично,
более того, я даже рад, что моя оплошность так дорого мне обходится, ибо в душе
я испытываю злорадное чувство: так тебе, дураку, и надо, расплачивайся за дважды
совершенную глупость!
Ну вот, как будто все в порядке. Самые лучшие розы уложены в корзинку,
сейчас их отошлют! Однако фрау Гуртнер выбегает на улицу и что-то кричит мне
вслед. Куда и кому должна она доставить цветы? Ведь господин лейтенант ничего не
сказал. "Трижды болван! " - мысленно ругаю я себя. От волнения я даже забыл
указать адрес.
- Вилла Кекешфальва, - распоряжаюсь я, - фрейлейн Эдит фон Кекешфальве.
Мне вовремя вспоминается испуганный возглас Илоны, назвавшей имя моей
несчастной жертвы.
- О, конечно, конечно, господа фон Кекешфальвы, - отвечает фрау Гуртнер с
гордостью, - наши лучшие клиенты.
Еще один вопрос (я уже собрался уйти): не хочу ли я приписать несколько
слов? Приписать? Ах да! Кто отправитель? Иначе она не будет знать, от кого
цветы.
Я снова вх
...Закладка в соц.сетях
