Жанр: Драма
Мария антуанетта
...ти. Конвент не думает торопиться с процессом королевы, этой драгоценной
заложницы. Вызывающий перевод в Консьержери должен стать подстегивающим
ударом хлыста для партнера в слишком уж медленно разворачивающихся
переговорах с Австрией, угрожающим жестом "поторапливайтесь", политическим
нажимом; в действительности же ударные и тромбоны в оркестре Конвента еще
бездействуют. В течение трех недель после перевода в "прихожую смерти",
который, само собой разумеется, во всех газетах, издаваемых за границей (а
как раз этого-то и хотел Комитет общественного спасения), был встречен
криками ужаса, прокурору Революционного трибунала Фукье-Тенвилю не было
вручено ни одного документа; следует отметить, что после той первой
музыкальной фразы ни в Конвенте, ни в Коммуне вопрос о Марии Антуанетте
официально ни разу не обсуждался. Правда, в своем "Папаше Дюшене" Эбер,
грязная дворняжка Революции, время от времени тявкает, что "девке" (grue)
пора, пора наконец примерить "галстук Сансона"*, что надо дать палачу
возможность "сыграть в кегли головой волчицы".
Но Комитет общественного спасения дальновиден. Невозмутимо позволяет он
Эберу задавать такие, например, вопросы: к чему так увиливать от осуждения
австрийской тигрицы, "зачем искать вещественные доказательства ее
виновности, ведь совершенно справедливым будет немедленно сделать из нее
котлету за всю ту кровь, которая у нее на совести", - все эти истерические
вопли, весь этот безумный бред совершенно не влияют на тайные планы Комитета
общественного спасения, которого интересует лишь карта военных действий. Кто
знает, а не окажется ли полезной - возможно, даже очень скоро - эта женщина
из дома Габсбургов, ведь июльские дни становятся для французской армии
роковыми. В любой момент союзнические войска могут оказаться под Парижем; к
чему бесполезно лить столь драгоценную кровь? Пусть орет и беснуется Эбер,
это на руку революции, это создает впечатление, что готовится скорая казнь
королевы; в действительности же Конвент никакого решения о судьбе Марии
Антуанетты не принимает. Ее не выпустят на свободу, но и не приговорят к
смертной казни. Меч занесен над ее головой, и время от времени его лезвие
угрожающе сверкает, этим надеются устрашить дом Габсбургов и наконец-то,
наконец-то заставить его быть более уступчивым при переговорах.
Однако роковым образом сообщение о переводе Марии Антуанетты в
Консьержери нисколько не пугает ее близких родственников. Мария Антуанетта
считалась Кауницем активом габсбургской политики лишь до тех пор, пока была
повелительницей Франции; низложенная королева - частное лицо; несчастная
женщина совершенно безразлична министрам, генералам, императору: дипломатия
не признает сентиментальностей.
Лишь один человек, совершенно бессильный, принимает это сообщение очень
близко к сердцу - Ферзен. В отчаянии пишет он сестре: "Дорогая Софи, мой
единственный друг, ты, вероятно, уже знаешь теперь об ужасном несчастье, о
переводе королевы в тюрьму Консьержери и о декрете этого подлого Конвента,
по которому она предается Революционному трибуналу. С этого момента я уже не
живу, разве это жизнь - так существовать, испытывать такие муки? Думаю, что
если бы я смог что-нибудь сделать для ее освобождения, то страдал бы меньше.
Но ничего не делать, только просить всех о помощи - это ужасно. Лишь ты одна
в состоянии понять, как я страдаю, все для меня потеряно, скорбь моя -
беспредельна, и только смерть освободит меня от нее. Я не могу заставить
себя заниматься чем-нибудь, думать о чем-либо, кроме как лишь о несчастье
этой так много испытавшей, столь достойной государыни. У меня нет сил
выразить то, что я чувствую. Я отдал бы жизнь ради ее спасения, но не могу
сделать этого; величайшим счастьем для себя почел бы умереть за нее". И
немногими днями позже: "Стоит лишь представить себе, что она заключена в
ужасную тюрьму, как мне стыдно становится за то, что я еще дышу. Эти мысли
разрывают мне сердце, отравляют мне жизнь, и я беспрестанно мечусь между
страданиями и яростью".
Но что значит этот маленький, ничего собой не представляющий человек,
этот господин Ферзен для всесильного Генерального штаба союзников, что
значит он для великой, мудрой и возвышенной политики? Что остается ему,
кроме как изливать в бесполезных письмах свой гнев, свою горечь, свое
отчаяние, адский огонь, бушующий в его душе, сжигающий его душу, что
остается ему, как только не обивать пороги приемных, умолять военных,
государственных деятелей, принцев, эмигрантов, убеждать их не быть позорно
безразличными, бесстрастными наблюдателями унижений королевы Франции,
принцессы из дома Габсбургов, свидетелями ее убийства. Но всюду встречает он
уклончивое, вежливое безразличие: даже верный друг Марии Антуанетты граф
Мерси оказывает ему "ледяной" (de glace) прием. Мерси почтительно, но
решительно отклоняет любое вмешательство Ферзена и, более того, к несчастью,
использует даже сложившиеся обстоятельства, чтобы выказать ему свою личную
неприязнь. Мерси никогда не простит Ферзену, что тот был близок с королевой,
и как раз от возлюбленного королевы - от единственного, который любил ее
по-настоящему, - он не желает получать никаких рекомендаций.
Но Ферзен не отступает. Это общее холодное равнодушие людей, так
разительно отличающееся от его пылкости, приводит его в бешенство. Поскольку
Мерси отказывает ему в поддержке, он обращается к другому верному другу
королевской семьи, к графу де Ламарку, который в свое время вел переговоры с
Мирабо. Здесь он встречает человеческое понимание. Граф де Ламарк
отправляется к Мерси и напоминает старику об обещании, данном четверть века
назад Марии Терезии, защищать ее дочь до последних мгновений своей жизни. За
столом у Мерси составляют они энергичное письмо принцу Кобургу,
главнокомандующему австрийскими войсками: "Пока королеве не угрожала
непосредственная опасность, можно было молчать из боязни разбудить ярость
окружающих ее дикарей. Сегодня, поскольку она выдана кровавому трибуналу,
любая мера, направленная к ее спасению, является Вашим долгом". Мерси,
побуждаемый де Ламарком, требует немедленного выступления на Париж, чтобы
посеять там ужас; любая другая военная операция менее важна, чем эта.
"Разрешите мне, - предостерегает Мерси, - упомянуть о тех сожалениях,
которые мы однажды испытаем потому, что были в такой момент бездеятельными.
Будущие поколения не поверят, что великое злодеяние могло свершиться
буквально на глазах у победоносной армии и армия не сделала никаких попыток,
чтобы его предотвратить".
Этот призыв спасти Марию Антуанетту, к сожалению, направляется
слабовольному и прежде всего феноменально глупому человеку, пустому
солдафону. Реакция главнокомандующего Кобурга на письмо подтверждает это. И
принц, известный своим nullite*, предлагает, как если бы 1793 год относился
ко временам инквизиции: "В случае если по отношению к личности Ее величества
будет проявлено малейшее насилие, только что взятых в плен четырех членов
Конвента следует немедленно колесовать живыми". Мерси и де Ламарк,
благородные, просвещенные аристократы, искренне ужасаются этой глупости, им
становится ясно, что с таким тупицей иметь дело нет никакого смысла. Де
Ламарк умоляет Мерси незамедлительно писать венскому двору: "Посылайте
тотчас же другого курьера, позаботьтесь, пожалуйста, о том, чтобы там поняли
всю опасность положения, выразите крайнюю озабоченность, оснований к
которой, увы, более чем достаточно. Необходимо, чтобы в Вене поняли наконец,
сколь постыдным, более того, сколь губительным для императорской власти
будет то, что История некогда скажет: в сорока милях от могущественной
победоносной австрийской армии благородная дочь Марии Терезии взошла на
эшафот, и не было сделано никакой попытки спасти ее. Это было бы несмываемым
пятном на знамени нашего императора". И для того, чтобы еще более побудить к
действию медлительного старика, он обращается к Мерси с личным призывом:
"Разрешите обратить Ваше внимание на то, что всегда несправедливое суждение
людей неправильно оценит Ваши истинные чувства, так почитаемые Вашими
друзьями, если при нынешних весьма прискорбных обстоятельствах Вы с самого
начала не будете вновь и вновь прилагать все большие и большие усилия к
тому, чтобы вывести наш двор из состояния инертности, в котором он
находится".
Подстегиваемый такими предостережениями, старый Мерси начинает наконец
действовать энергично. Он пишет в Вену: "Я спрашиваю себя, совместимо ли с
достоинством императора, совместимо ли с его интересами быть всего лишь
простым наблюдателем, когда его августейшей тетушке угрожает жестокая
участь, допустимо ли не делать никаких попыток отвести удары судьбы, попыток
защитить от этих ударов... Ужели императору в таких обстоятельствах не
надлежит исполнить свой долг?.. Нельзя забывать, что придет время и
последующие поколения вынесут приговор поведению нашего правительства; и
разве не следует нам страшиться суровости этого приговора, если Его
величество император не сделает никаких попыток спасти королеву, не принесет
никаких жертв ради нее?"
Это весьма смело для посланника письмо равнодушно регистрируется,
подшивается в соответствующую папку канцелярии двора и покрывается, без
ответа, слоем пыли. Император Франц и не думает палец о палец ударить ради
своей родственницы; спокойно прогуливается он в своем Шенбрунне, спокойно
ожидает в Главной квартире принц Кобург, заставляя своих солдат заниматься
строевой подготовкой столь интенсивно, что потери армии от дезертирства
превышают потери после самых кровопролитных сражений. Все монархи сохраняют
спокойствие, безразличие и беззаботность. Ибо что значит для древнего рода
Габсбургов чуть больше или чуть меньше чести! Никто и пальцем не шевелит
ради спасения Марии Антуанетты, и с горечью, в порыве гнева Мерси говорит:
"Они не пытались бы спасти ее, даже если б своими глазами увидали ее
поднимающейся к гильотине".
На Кобурга, на Австрию рассчитывать нечего, нечего рассчитывать также и
на принцев, на эмигрантов, на ближайших родственников. Мерси и Ферзен на
свой страх и риск обращаются к последнему средству - к подкупу. Через
танцмейстера Новера, через какого-то финансиста с подозрительной репутацией
в Париж посылаются деньги; никто тольком не знает, кому их дать. Сначала
пытаются связаться с Дантоном - Робеспьер был совершенно прав, подозревая
его во взяточничестве; удивительным образом пути ведут также к Эберу, и
хотя, как это обычно имеет место при подкупе, улик нет, поразительным
представляется, что главный крикун, месяцы, словно одержимый, неистово
требовавший: "Девка должна наконец свершить свой Hechtsprung", вдруг
внезапно начинает настаивать на возвращении Марии Антуанетты в Тампль. Кто
может сказать, как далеко зашли эти переговоры, какой успех имели или могли
бы иметь избегающие гласности действия?
Во всяком случае очевидно одно: слишком поздно появились эти золотые
кружочки. Ибо, пока осторожные друзья пытались спасти Марию Антуанетту, один
друг, слишком неосторожный, едва не толкнул ее в пропасть. Как всегда, в
жизни королевы роль ее друзей - роковая.
¶ПОСЛЕДНЯЯ ПОПЫТКА§
В Консьержери, в этой "прихожей смерти", распорядок дня более суров,
чем во всех других тюрьмах революции. Древнее каменное строение с
непроницаемыми для звука стенами и тяжелыми, обитыми железом дверьми, каждое
окно - зарешечено, каждый проход - на запоре. Здание охраняется со всех
сторон, на плитах его стен по праву можно было бы высечь слова Данте:
"Оставь надежду..." На протяжении столетий совершенствовавшаяся система
охраны, многократно пересмотренная и ужесточенная в связи с массовым
террором, исключает какую бы то ни было связь заключенных с внешним миром.
Невозможно передать письма, нельзя устроить свидание, ведь персонал
Консьержери комплектуется не из новичков, как, например, в Тампле, а из
специально обученных тюремщиков, прекрасно знающих свое дело; кроме того, к
заключенным предусмотрительно подсаживают соглядатаев - они всегда
предупредят тюремное начальство о любых приготовлениях к побегу. Всюду, где
система испытана годами или десятилетиями, отдельным личностям очень трудно,
практически бессмысленно сопротивляться ей.
Но к счастью, таинственным образом существует сила, способная
противостоять любому коллективному насилию, - индивидуум. Человек, если он
несгибаем, если он полон решимости, в конечном счете всегда оказывается
сильнее любой системы. Всегда человечное, если воля индивдуума не сломлена,
сведет на нет любой бумажный приказ; именно так происходит и в данном случае
с Марией Антуанеттой. Уже через несколько дней под воздействием какой-то
удивительной магии, излучаемой ее именем, определяемом обаянием ее
величественной осанки, все люди, которые должны стеречь Марию Антуанетту в
Консьержери, становятся ее друзьями, помощниками, преданными слугами. Жена
надзирателя обязана лишь подметать пол в камере да стряпать грубую пищу, но
с трогательной заботливостью готовит она для королевы лучшее, что может
приготовить, предлагает ей свои услуги при причесывании, ежедневно достает в
противоположном конце города бутылку той питьевой воды, которую предпочитает
Мария Антуанетта. И служанка Ришаров пользуется любым поводом, чтобы
проникнуть в камеру к заключенной и спросить, чем она может быть ей полезна.
А суровые жандармы с закрученными усами, с бряцающими саблями, с постоянно
заряженными ружьями, они, которые должны все запрещать, что делают они? Они
- об этом свидетельствует протокол допроса - каждый день приносят королеве в
ее мрачную камеру свежие цветы, покупая их на рынке за собственные деньги.
Именно в простом народе, где несчастье более частый гость, чем у
обеспеченных, живет трогательное, сердечное отношение к Марии Антуанетте,
столь ненавидимой им в ее счастливые дни. Когда торговки рынка у Консьержери
узнают от мадам Ришар, что курица или овощи предназначаются для королевы,
они подбирают лучший товар, и Фукье-Тенвиль на процессе вынужден с
раздражением и удивлением констатировать, что в Консьержери королева имела
значительно больше льгот, чем в Тампле. Именно там, где господствует ужасная
смерть, в людях как противодействие непроизвольно растет человечность.
Зная о прежних попытках бегства Марии Антуанетты, поражаешься тому, как
плохо была организована в Консьержери охрана такого важного государственного
заключенного. Но кое-что проясняется, если вспомнить, что главным
инспектором этой тюрьмы был не кто иной, как торговец лимонадом Мишони,
имевший самое непосредственное отношение к заговору в Тампле. Даже через
толстые каменные стены Консьержери проникает манящий и обманчивый свет
миллиона барона де Баца, все еще продолжает Мишони вести отважную двойную
игру. Ежедневно верный долгу, суровый, является он в камеру королевы, лично
проверяет крепость решеток и дверей, с педантичной точностью докладывает об
этих посещениях Коммуне, счастливой иметь такого надежного республиканца
надзирателем, сторожем. В действительности же Мишони дожидается лишь момента
и, когда жандармы покидают камеру, дружески болтает с королевой, передает ей
столь страстно ожидаемые сообщения из Тампля о детях; время от времени, то
за мзду, то ли по добросердечию, при инспектировании Консьержери он
пропускает даже тайком к заключенной любопытствующих, англичанина или
англичанку (фамилия неизвестна), возможно, некую страдающую сплином особу,
миссис Аткинс, одного из присягнувших Конвенту священников, который примет у
королевы последнюю исповедь, художника - ему мы обязаны портретом королевы,
выставленным в музее Карнавале. И наконец, роковым образом, также и
безрассудного глупца, который своим чрезмерным рвением одним ударом лишит
королеву всех данных ей малых свобод и послаблений.
Этот пресловутый affaire de l'oeillet, этот "заговор гвоздики", события
которого Александр Дюма положит позже в основу большого романа*, - темная
история; полностью расшифровать этот заговор, пожалуй, никогда не удастся,
так как сведений, записанных в судебных актах, для этого совершенно
недостаточно. То же, что говорит о нем сам герой заговора, подозрительно
попахивает хвастовством. Если верить муниципалитету и главному инспектору
тюрем Мишони, то заговора не было, был, по существу, незначительный случай.
Якобы однажды за ужином с друзьями он, Мишони, рассказал о королеве, которую
обязан по долгу службы ежедневно посещать. Один господин, имени которого он
не знает, проявил особый интерес к этому и спросил, не разрешит ли Мишони
сопровождать его при одном из посещений высокопоставленной узницы. Находясь
в хорошем настроении, Мишони, не наведя справок об этом господине, взял его
с собой в инспекционный обход, получив от него, разумеется, обещание не
говорить с королевой.
Так ли наивен, как он себя изображает, этот Мишони, доверенное лицо
барона де Баца? В самом ли деле не взял он на себя труд выяснить, кто же
такой этот неизвестный господин, которого он согласился тайком провести в
камеру королевы? Расспроси он окружающих, то узнал бы, что это человек,
хорошо известный Марии Антуанетте, шевалье де Ружвиль, один из тех
аристократов, которые 20 июня с риском для жизни защищали королеву. Судя по
всему, Мишони в свое время серьезно помогал барону де Бацу иимел
убедительные и, что самое главное, веские и звонкие основания не очень-то
расспрашивать этого неизвестного о его намерениях; вероятно, заговор был
подготовлен значительно более основательно, чем это представляется по
дошедшим до нас материалам.
Так вот, 28 августа у двери тюремной камеры слышится позвякивание
ключей. Королева и жандарм встают. Всякий раз в первое мгновение, когда
дверь камеры открывается, Мария Антуанетта пугается, ведь многие недели и
месяцы почти каждое неожиданное посещение представителей власти приносило ей
только плохие сообщения. Но нет, это Мишони, тайный друг, в сопровождении
какого-то неизвестного господина; заключенная совсем не обращает на него
внимания. Мария Антуанетта с облегчением вздыхает, она беседует с Мишони,
расспрашивает о своих детях: всегда первые и самые настойчивые расспросы - о
них. Мишони приветливо отвечает, королева приходит в хорошее настроение: эти
считанные минуты, когда тусклый стеклянный колпак молчания разбит, едва она
слышит от кого-нибудь имена своих детей, всегда являются для нее минутами
счастья.
Но внезапно Мария Антуанетта смертельно бледнеет. И тотчас же кровь
бросается ей в лицо. Она начинает дрожать и с трудом пытается сохранить
спокойствие. Неожиданность слишком велика: она узнала Ружвиля, человека,
которого видела возле себя во дворце сотни раз и о котором знает, что он -
отважный, безумно смелый человек. Что должно означать - время так
стремительно мчится, его не хватает, чтобы все как следует продумать, - что
должно означать столь внезапное появление здесь, в тюремной камере, этого
надежного, этого преданного друга? Хотят ли ее спасти? Хотят ли что-нибудь
сказать ей, что-нибудь передать? Она не решается обратиться к Ружвилю, не
решается - боясь жандармов и надзирательницы - прямо посмотреть на него, и
все же она замечает: он подает ей все время знаки, смысл которых она понять
не может. Мучительно волнующе и отрадно одновременно вновь после
многомесячного перерыва видеть возле себя посланца и не понимать, с какой
вестью он явился; все более и более опасается она неверным движением,
неосторожным взглядом выдать себя. Возможно, Мишони замечает смятение, во
всяком случае он вспоминает, что ему надо обойти других заключенных, и
поспешно покидает камеру вместе с незнакомцем, заявив, однако, совершенно
определенно, что еще вернется.
Оставшись одна, - колени дрожат - Мария Антуанетта опускается в кресло
и пытается собраться с мыслями. Она решает, что, если оба вернутся, ей надо
будет внимательнее, спокойнее, чем при первой встрече, следить за каждым
знаком, за каждым жестом посланца. И действительно, они появляются вторично.
Вновь бренчат ключами, вновь входят в камеру Мишони и Ружвиль. На этот раз
Мария Антуанетта полностью владеет собой. Она более внимательно, более
пристально, более спокойно следит за Ружвилем и внезапно по его быстрому
кивку головы замечает, что он бросил что-то в угол за печку. Сердце начинает
учащенно биться, ей страстно хочется сразу же, немедленно прочесть то, что
написано в записке; едва Мишони и Ружвиль покидают комнату, она сразу же под
каким-то предлогом отсылает жандарма. Эту единственную минуту без свидетелей
она использует, чтобы подобрать подброшенное. Как, ничего, кроме букетика
гвоздики? Нет, в букетике сложенная записка. Она разворачивает и читает:
"Моя покровительница, я никогда не забуду Вас, всегда буду искать способ
доказать готовность отдать свою жизнь ради Вашего спасения. Если Вам
требуются триста или четыреста луидоров, я принесу их в следующую пятницу".
Можно представить себе чувства этой несчастной женщины: чудесным
образом ей дано увидеть слабое сияние угасшей было надежды. Вновь, словно
под ударом меча архангела, рушатся своды темного склепа. Один из ее
приближенных, кавалер ордена Св.Людовика, доверенный и надежный роялист, все
же прорвался к ней, прорвался, преодолев ужасы и неприступность покойницкой,
через семь или восемь запертых, надежно охраняемых дверей, вопреки всем
запретам, насмехаясь над всеми мерами Коммуны; значит, спасение близко.
Конечно же любящая рука Ферзена пряла эту пряжу, конечно, могучие
неизвестные ей помощники содействовали ему, чтобы спасти ее, стоящую у
самого края пропасти. Седая, совсем было смирившаяся со своей ужасной
судьбой женщина вновь обретает мужество, вновь готова бороться за жизнь.
Она мужественна, излишне мужественна. И слишком доверчива. Ей ясно:
триста-четыреста дукатов предназначены для подкупа жандарма, дежурящего в ее
камере, в этом - ее задача, всем остальным займутся ее друзья. Внезапно
воодушевленная оптимизмом, она тотчас же принимается за дело. Она разрывает
на мельчайшие куски опасную записку и подготавливает ответ. В камере у нее
нет ни карандаша, ни пера, ни чернил, есть лишь клочок бумаги. Она
использует его - нужда находчива, - накалывая иглой буквы ответа; письмо -
его, правда, сейчас уже невозможно прочесть - доходит как реликвия до наших
дней. Обещая большое вознаграждение, она просит жандарма Жильбера передать
эту записку незнакомцу, когда тот появится у нее в камере вновь. Наколотая
иглой записка Марии Антуанетты, предназначенная Ружвилю, гласит: "С меня не
спускают глаз, я ни с кем не разговариваю. Полностью полагаюсь на Вас,
готова следовать за Вами".
И вот здесь на все это дело ложится тень. Похоже, жандарм Жильбер
внутренне колеблется. Триста-четыреста луидоров очень соблазнительно блестят
для этого бедняка, но ведь лезвие гильотины тоже блестит и мерцает, а это
мерцание зловеще. Ему жаль несчастную женщину, но он боится также потерять
свое место. Что делать? Выполнить поручение - значит предать революцию,
донести - обмануть доверие бедной, несчастной женщины. И вот бравый жандарм
выбирает сначала компромиссное решение, открывается во всем жене
надзирателя, всесильной мадам Ришар. И она, мадам Ришар, как и жандарм,
смущена, не знает, что предпринять. Она не решается молчать и не решается
говорить, а еще меньше не хочет быть втянутой в такой безрассудный заговор:
не исключено, что и она что-нибудь знала о тех баснословных деньгах, которые
предназначались участникам заговора.
В конце концов мадам Ришар поступает так же, как и жандарм: не доносит,
но и не молчит. Подобно жандарму, она снимает с себя ответственность и
доверительно сообщает историю с секретной запиской своему начальнику,
Мишони, который, услышав ее, бледнеет. Тут еще одно темное место. Заметил ли
Мишони раньше, что он привел к королеве ее сторонника, или же узнал об этом
только сейчас, после разговора с мадам Ришар? Был ли он посвящен в заговор,
или Ружвиль одурачил его? Во всяком случае ему крайне неприятно иметь двух
сообщников. Притворясь очень рассерженным, он отбирает у славной женщины
записку, кладет ее в карман и приказывает молчать, полагая, что этим самым
необдуманный поступок королевы будет замят без последствий и что с
неприятной аферой счастливым образом покончено. Конечно, он никому об этом
не сообщает; так же как в первом заговоре Баца, он потихоньку устраняется от
дела, едва появляется опасность.
Теперь как будто бы все в порядке. Но к несчастью, жандарм никак не
может успокоиться. Возможно, пригоршня золотых и заставила бы его замолчать,
но у Марии Антуанетты нет денег, и постепенно он начинает чего-то
страшиться. Мужественно помолчав пять дней (это-то и есть самое
подозрительное и психологически не обоснованное во всем деле), ни словом не
обмолвившись ни товарищ
...Закладка в соц.сетях
