Жанр: Драма
Кристина
... когда же, наконец, перестанет стучать в ней горячее сердце ван
Боолен.
Спустя тысячу лет наступает утро. Слышно, как в коридорах начала уборку
прислуга, как садовник шаркает граблями по гравийным дорожкам; начинается
неизбежно реальный день, конец, отъезд. Пора собирать вещи и съезжать, пора
стать прежней - почтовой служащей Хофленер из Кляйн-Райфлинга - и забыть ту,
чье дыхание маленькими незримыми волнами касалось здесь утраченных отныне
драгоценностей.
Поднимаясь со стула, Кристина почувствовала огромную усталость, руки и
ноги одеревенели: четыре шага до стенного шкафа показались ей путешествием с
одного континента на другой. С немалым усилием открыв дверцу, она
испугалась: словно труп повешенной качалась там невзрачная, белесая юбка из
Кляйн-Райфлинга с ненавистной блузой, в которой она приехала. Снимая ее с
вешалки, Кристина вздрагивает от омерзения, точно прикоснулась к какое-то
гнили: и в эту мертвую шкуру Хофленер она снова должна влезть! Однако выбора
нет. Она быстро сбрасывает вечернее платье, и оно , шурша, как шелковая
бумага, соскальзывает по бедрам, затем откладывает в сторону одно за другим
остальные платья, белье, свитер, жемчужные бусы - десяток-два очаровательных
вещиц; только явные подарки берет с собой - горстка, легко уместившаяся в
жалком плетеном чемоданчике.
Все готово! Она еще раз внимательно оглядывается вокруг. На кровати
валяются вечерние платья, бальные туфли, пояс, розовая сорочка, свитер,
перчатки - все в таком диком беспорядке, словно прозрачную фройляйн фон
Боолен взрывом разнесло на сотни кусочков.
С отвращением взирает Кристина на остатки призрака, которым была она
сама. Затем проверяет, не забыла ли чего-нибудь из того, что принадлежит ей.
Нет, больше ничего ей не принадлежит: здесь, на этой кровати, будут спать
другие, другие будут любоваться в окно на золотой пейзаж, а в зеркало - на
свое отражение, она же никогда больше, никогда! Это не прощание, это своего
рода смерть.
Коридор был еще пуст, когда она вышла со старым чемоданчиком в руке
Машинально направилась к лестнице. Но тут же подумала, что бедно одетая
Кристина больше не вправе спускаться по этой парадной лестнице с ковровой
дорожкой и окантованными латунью ступеньками; лучше она скромно сойдет по
железной винтовой, что возле уборной для прислуги. Внизу, в сумеречном,
наполовину убранном холле, дремавший ночной портье настороженно
приподымается. Что это? Какая-то девица, заурядно, а вернее, плохо одетая, с
убогим чемоданом, явно стесняясь, украдкой пробирается к выходу, не поставив
его в известность. Так не пойдет! Он проворно догоняет ее и загораживает
дверь.
- Куда изволите спешить?
- Я уезжаю семичасовым поездом.
Портье озадачен: он впервые видит, чтобы постоялец этого отеля, к тому
же дама, собственноручно нес багаж на вокзал. Почуяв неладное, он
спрашивает:
- Позвольте узнать... из какого вы номера?
Теперь Кристина догадывается, в чем дело. Портье принял ее за
мошенницу, что ж, он, пожалуй, прав, разве она не такая? Но она не
обижается, напротив, даже испытывает какое-то горькое удовлетворение от
того, что ее, гонимую, еще подхлестывают, ее, униженную, еще оскорбляют. Чем
больше неприятностей, чем больше огорчений - тем лучше!
Совершенно спокойно она отвечает:
- Я Кристина Хофленер. Снимала номер двести восемьдесят шесть за счет
моего дяди, Энтони ван Боолена, номер двести восемьдесят один.
- Минуточку, пожалуйста.
Портье освобождает проход, однако не спускает глаз с подозреваемой (она
это чувствует), чтоб та не удрала, пока он листает книгу записей. Неожиданно
его тон меняется; следует поспешный поклон и - очень вежливо:
- О, милостивая барышня, прошу прощения, теперь вижу, дневной портье,
оказывается, был уведомлен об отъезде... я только потому подумал, что вы так
рано... и... барышня не понесет же чемодан сама, машина доставит его вам за
двадцать минут до отправки поезда. А сейчас пройдите, пожалуйста в столовую,
барышне вполне хватит времени, чтобы позавтракать.
- Нет, мне больше ничего не надо. Прощайте!
Она выходит, не оглядываясь на удивленного портье, который, качая
головой, возвращается за свою конторку.
"Мне больше ничего не надо". Она почувствовала себя лучше от этих слов.
Ничего и ни от кого. С чемоданом в одной руке, с зонтиком в другой, устремив
напряженный взгляд на дорогу, она идет на станцию. Горы уже освещены,
беспокойно толпятся облака, вот-вот покажется синева, божественная,
несказанно любимая энгадинская лазурь, но Кристина, сгорбившись, упрямо
смотрит на дорогу: ничего больше не видеть, ни от кого больше не брать
милостей, даже от бога. Ни на что больше не заглядываться, не напоминать
себе, что отныне и навеки эти горы предназначены для других; спортивные
площадки, игры, отели с их сверкающими комнатами, грохот лавин и дыхание
лесов - все для других и ничего для нее, никогда больше, никогда!
Отвернувшись, она проходит мимо теннисных кортов, где - она знает - и
сегодня будут состязаться в ловкости другие - легкие, загорелые, в
ярко-белых спортивных костюмах; идет мимо еще закрытых магазинов с тысячами
сокровищ (для других, для других!), мимо отелей, рынков и кондитерских, идет
в своем дешевом пальто, со старым зонтиком, к поезду. Прочь, прочь. Только
бы ничего больше не видеть, только бы ни о чем больше не вспоминать.
На станции она прячется в зале ожидания третьего класса; здесь, в
вечном третьем классе, одинаковом по всему миру, с деревянными скамьями и
убогим однообразием, она чувствует себя уже наполовину дома и, когда
подъезжает поезд, торопливо выходит: никто не должен ее здесь видеть, не
должен узнать. Но тут - не галлюцинация ли это? - она вдруг слышит:
"Хофленер, Хофленер!" Кто-то, бегая вдоль вагонов, выкрикивает (возможно
ли!) ее фамилию, ее ненавистную фамилию. Она задрожала. неужели над ней хотя
поиздеваться и на прощание? Но голос отчетливо повторяется, тогда она
выглядывает из окна вагона: на перроне стоит портье и машет телеграммой. Он
просит извинения, телеграмма пришла еще вчера вечером, но тот портье не
знал, кому ее передать, а ему только сейчас стало известно, что фройляйн
уезжает. Кристина вскрывает конверт: "Внезапное ухудшение, приезжайте
немедленно. Фуксталер". И вот поезд трогается... кончено. Все кончено.
У каждого материала есть свой предел выносливости, сверх которого он
больше не сопротивляется нагрузке; этому непреложному закону подвластна и
человеческая душа. Радость может достигнуть такой степени, когда любая
добавка становится уже не ощутимо, так же - горе, отчаяние, уныние,
отвращение и страх. Наполненная до краев чаша не приемлет больше ни капли.
Так Кристина, прочтя телеграмму, не огорчилась. Она, конечно, понимала,
что должна бы испугаться, встревожиться, однако, несмотря на бодрствующий
мозг, чувство не включилось, не восприняло известия, не отозвалось. Обследуя
больного с парализованной ногой, врач проверяет иглой чувствительность
омертвевшей ткани; больной видит иглу и знает, что она острая, жалящая;
вот-вот она вонзится, будет больно, очень больно, и он уже весь сжался,
готовясь стерпеть муку. Но жгучая игла входит в мышцу, а нерв не реагирует -
ткань мертва, и больной с ужасом осознает, что его нога стала совершенно
нечувствительной, что в нем, живом и теплом, угнездилась уже частица смерти.
Такой вот ужас от своего равнодушия испытывает Кристина, вновь и вновь
перечитывая телеграмму. Мать больна, состояние ее наверняка безнадежно,
иначе бережливые родственники не потратились бы на срочную телеграмму.
Возможно, и умерла, даже вполне вероятно. Но при этой мысли (которая еще
вчера повергла бы ее в отчаяние) ничто не шелохнулось в ее душе, ни слезинки
не выкатилось из глаз. Она оцепенела, и эта оцепенелость словно
распространилась на все вокруг. Она не слышит ритмичного стука колес, не
замечает, что на скамье напротив сидят краснощекие мужчины, жуют колбасу и
смеются, она не видит, что горы за окном то вырастают до облаков, то
съеживаются в цветистые холмики, и подножия их омываются белоснежным горным
молоком - будто на рекламных картинках, которые она по дороге из дому
воспринимала как живые и которые теперь окоченели перед ее неподвижным
взглядом. И только на границе, побеспокоенная вошедшим таможенником, она
очнулась, ей вдруг захотелось выпить горячего. Чтобы хоть немножко оттаять,
избавиться от невыносимой окоченелости сдавившей горло, вздохнуть полной
грудью, наконец выстонать все, что наболело.
В станционном буфете Кристина выпивает чашку чая с ромом. И тотчас
блаженное тепло разливается в крови, оживляя даже застывшие клеточки мозга;
она опять способна думать, и у нее мелькает мысль, что надо бы
телеграфировать домой о приезде.
- Направо, за углом, - говорит ей буфетчик. Да, да, она вполне успеет.
Кристина походит к окошку. Матовое стекло опущено. Она стучит. За
перегородкой слышатся медленные шаркающие шаги, стекло, звякнув поднимается.
- Что вам угодно? ворчливо спрашивает мрачная женская физиономия в
очках с железной оправой.
Кристина медлит с ответом, настолько она поражена видом женщины. Ей
показалось вдруг, что дряхлая, костлявая старая дева с потускневшими
глазами, с пергаментными руками, которая механически протягивает ей бланк, -
это она сама лет через десять, двадцать; точно в каком-то дьявольском
зеркале перед ней предстал призрак ее собственной старости. Непослушными
пальцами она еле держит ручку. это я, такой я стану, неотступно думает она и
украдкой косится на тощую коллегу, которая с карандашом в руке терпеливо
ждет, склонившись над столом, - о, как знакомы ей поза и эти минуты,
пропавшие втуне, крадущие радость и счастье, каждая из них приближает
старость, превращая тебя в такой вот изнуренный призрак.
Волоча ноги, Кристина возвращается к поезду. Ей будто приснился
кошмарный сон: она увидела себя в гробу на катафалке и с криком ужаса
проснулась в холодном поту.
В Санкт-Пельтене, утомленная от бессонной ночи, Кристина выбирается из
вагона. Навстречу ей через рельсовые пути уже кто-то спешит, это учитель
Фуксталер, наверное, ждал здесь всю ночь. С первого же взгляда Кристина все
поняла на нем черный сюртук, черный галстук; и когда она протягивает учителю
руку, он пожимает ее соболезнующе, а глаза смотрят сквозь очки участливо и
беспомощно. Кристина ни о чем не спрашивает, его замешательство сказало все.
Но странно, она не испытывает ни потрясения, ни скорби, ни волнения. Умерла
мать. Может быть, оно и хорошо - умереть...
В поезде на Кляйн-Райфлинг обстоятельно и деликатно рассказывает о
последних часах усопшей. Вид у него усталый, лицо серое, небритое, одежда
мятая и пыльная. Каждый день он (ради нее) по три-четыре раза навещал мать,
дежурил ночами (ради нее). Заботливый друг, думает Кристина. (Хоть бы уж
замолчал, оставил меня в покое, надоело слушать его
проникновенно-сентиментальный голос, видеть желтые, плохо запломбированные
зубы.) Ее вдруг охватывает почти физическое отвращение к этому человеку,
прежде внушавшему ей симпатию, она понимает, что ее чувство постыдно, но
ничего поделать с собой не может, это как привкус желчи во рту.
Невольно она сравнивает его с мужчинами там - здоровыми, стройными,
загорелыми, ловкими кавалерами в приталенных пиджаках, с ухоженными руками -
и с каким-то злорадным любопытством разглядывает комичные детали его
траурного облачения: сюртуку с протертыми локтями, явно перелицованный,
дешевая несвежая сорочка, дешевый черный галстук. Невыносимо смехотворным
кажется ей вдруг этот тощий человечек, этот деревенский учитель с бледными
оттопыренными ушами, неровным пробором в жидких волосах, очками в стальной
оправе на бледно-голубых глазах с воспаленными веками, его пергаментное
остроносое лицо над продавленным воротничком из желтого целлулоида. И он еще
собирался... он... Нет, думает Кристина, никогда! Чтобы он дотронулся до
нее? Невозможно! Поддаться робким, недостойным ласкам вот такого переодетого
причетника с трясущимися руками? Ни за что! Ее тошнит при одной мысли об
этом.
- Что с вами? - озабоченно спрашивает Фуксталер, заметив, что она
вздрогнула.
- Ничего... Нет, нет... Просто я слишком устала. Не хочется сейчас ни
говорить... ни слушать...
Откинувшись к стенке, Кристина закрыла глаза. Ей сразу стало легче,
едва она перестала видеть его, перестала слышать этот утешающе-кроткий,
нестерпимый именно своей смиренностью голос. Какой стыд, думает она, ведь он
так хорошо относится ко мне, такой самоотверженный, а я... ну не могу я
больше смотреть на него, противно, не могу! Такого... таких, как он... ни за
что! Никогда!
Льет дождь, священник скороговоркой читает у открытой могилы
заупокойную. Могильщика, держа лопаты, нетерпеливо переминаются с ноги на
ногу в вязкой глине. Дождь усиливается, священник говорит еще быстрее;
наконец все кончен, и четырнадцать человек, провожавших старуху на кладбище,
молча, чуть ли не бегом возвращаюся в деревню. Кристина в ужасе от самой
себя - вместо того чтобы скорбеть и горевать, она во время церемонии думала
о разных пустяках: о том, что она без калош - в прошлом году хотела купить,
но мать отговорила, предложив свои; что у Фуксталера воротник пальто
протерся на сгибе; что зять Франц растолстел и при быстрой ходьбе пыхтит,
как астматик; что зонтик у невестки прохудился, надо бы отдать в починку;
что лавочница прислала на похороны не венок, а всего лишь букетик
полуувядших цветов из палисадника, связанных проволочкой; что на лавке
пекаря Гердлички появилась новая вывеска... Все мелочи того отвратительного
мирка, в который ее впихнули обратно, острыми когтями вонзаются в нее и
причиняют такую мучительную боль, что не остается сил для горестных
переживаний.
У ее крыльца провожавшие прощаются и, уже не стесняясь, разбегаются,
забрызганные грязью, по домам; лишь сестра, зять, вдова брата и столяр - ее
второй муж - поднимаются по скрипучей лестнице наверх. В комнате всего
четыре стула, и хозяйка, пятая, усаживает на них гостей. Помещение тесное,
мрачное. От мокрых пальто на вешалке и капающих зонтиков несет сыростью, в
окна барабанит дождь, в углу тенью сереет опустевшая кровать.
Все молчат.
- Может, кофе выпьете? - спрашивает Кристина, преодолевая смущение.
- Да, Кристль, - говорит зять, - чего-нибудь горяченького теперь в
самый раз. Только поторопись, долго мы ждать не может, в пять - поезд.
Закурив сигару, он облегчено вздыхает. Этот добродушный и веселый
муниципальный чиновник, служа фельдфебелем в армейском обозе, наел себе
брюшко, округлившееся еще стремительнее в мирную пору; уютно он чувствует
себя только без пиджака и только дома. На похоронах он держался строго, с
подобающе печальным лицом, что было нелегко. Теперь же, немного расстегнув
траурный сюртук, который придавал ему какой-то маскарадный вид, он уселся
поудобнее.
- Все-таки хорошо, что мы не взяли детей. Хоть Нелли и считает, что
внуки непременно должны быть на похоронах бабушки - полагается, мол, - но я
ей сказал: такие грустные вещи детям показывать нельзя, они этого еще не
понимают. Да и поездка в оба конца стоит кучу денег, а при нынешней
дороговизне...
Кристина судорожно вертит ручку кофейной мельницы. Прошло всего пять
часов, как она приехала, а уже, наверное, в десятый раз слышит проклятое,
ненавистное "слишком дорого". Фуксталер говорил, что было бы слишком дорого
приглашать главного врача из санкт-пельтенской больницы, он все равно ничем
бы не помог; невестка говорила, что надгробный крест из камня не стоит
заказывать, обойдется слишком дорого; сестра то же самое сказала о панихиде,
а теперь вот и зять - о поездке. Все беспрерывно твердят это слово, оно
назойливо барабанит по ушам, как дождь по крыше, унося радость. И ей
придется теперь слушать это изо дня в день: слишком дорого, дорого,
дорого... Кристина яростно крутит ручку, срывая злость на хрустящей зернами
мельнице: уехать бы только отсюда, чтобы ничего не слышать и не видеть!
За столом в ожидании кофе пытаются завязать разговор. Столяр из
Фаворитена, что женился на вдове брата, сидит, скромно потупившись, среди
полуродственников - он вообще не был знаком с покойной; разговор вяжется с
трудом, то и дело спотыкаясь о вопросы и ответы, будто о камни на дороге.
Наконец кофе готов, Кристина ставит четыре чашки (больше в доме нет) и снова
отходит к окну. На нее угнетающе действует сконфуженное молчание гостей, то
странное молчание, за которым все неловко прячут одну и ту же мысль.
Кристина знает, затылком чувствует, что сейчас последует, - в прихожей
видела, что каждый принес по два пустых рюкзака, - она знает, что сейчас
начнется, и омерзение сдавливает ей горло.
И вот раздается приветливый голос зятя:
- Собачья погода! А Нелли, по рассеянности конечно, не захватила
зонтик. Может, выручишь, Кристль, дашь ей материн? Или самой надо?
- Нет, не надо, - дрожа, отвечает Кристина. Ну, началось, только бы
скорее, скорее!
- Вообще-то, - вступает, будто по уговору, сестра, - мне кажется, самое
разумное будет сейчас и поделить мамины вещи, а? Кто знает, когда мы
соберемся опять вчетвером, ведь у Франца столько дел по службе, и у вас ведь
(она обращается к столяру), наверно, тоже. А еще раз ехать сюда ради этого
вряд ли стоит, да и тратиться опять же. Давайте прямо сейчас и поделим, не
возражаешь, Кристль?
- Конечно нет. - Голос у Кристины вдруг становится хриплым. - Только
прошу, делите все между собой, все! У вас дети, мамины вещи вам больше
пригодятся, мне ничего не надо, я ничего не возьму, делите между собой.
Отперев сундук, она вытаскивает несколько поношенных платьев и кладет -
другого места в тесной мансарде нет - на кровать умершей (вчера постель была
еще теплой). Наследство невелико: немного постельного белья, старый лисий
мех, штопаное пальто, плед, трость с рукояткой из слоновой кости,
венецианская брошь, обручальное кольцо, серебряные часики с цепочкой, четки
и эмалевый медальон из Мариацелля, затем чулки, ботинки, войлочные туфли,
нижнее белье, старый веер, мятая шляпка и захватанный молитвенник. Все
вынула, ничего не забыла, все заложенное и перезаложенное старье - его было
так мало у матери, и быстро отошла к окну.
За ее спиной обе женщины тихо переговариваются, оценивают, делят.
Сестра откладывает свое направо, невестка - налево, между ними на кровати
умершей остается незримая пограничная межа.
Кристина, глядя на дождь, тяжело дышит. Ее обостренный слух улавливает
перешептывания торгующихся родственниц, хотя стоит спиной к кровати. К
жгучему гневу, обуревающему ее, примешивается жалось. Какие же они бедные,
убогие и даже не подозревают об этом. Делят хлам, кото- рого иные
побрезговали бы коснуться ногой; старые отрезы фланели, из- ношенные туфли -
и все это нелепое барахло для них драгоценность! Ну что они знают о
настоящей жизни? Понятия не имеют! А может, так лучше - не понимать, как ты
беден, как отвратительно, как позорно беден и жалок!
Зять подходит к ней.
- Что поделаешь, Кристль... Но так же нельзя, ты ничего не бе- решь. Ну
что-нибудь должна ж ты оставить себе в память о матери... хо- тя бы часы или
цепочку?
- Нет, - твердо отвечает она, - ничего не хочу и не возьму. У вас дети,
им нужнее. А мне не надо. Мне вообще ничего больше не надо.
Потом, когда она обернулась, все уже было поделено, сестра и не- вестка
запихали свои доли в рюкзаки - лишь теперь умершую похоронили окончательно.
Гости топчутся в комнате, смущенные, даже слегка присты- женные; они рады,
что так быстро и в согласии уладили щекотливое дело, и все же чувствуют себя
не очень уютно. Перед уходом надо бы сказать что-нибудь этакое
торжественное, как-то загладить неловкость происшед- шего и вообще
потолковать по-родственному. Наконец, вспомнив, зять спрашивает Кристину:
- Да, а ведь ты не рассказала, как там было, в Швейцарии?
- Прекрасно, - выдавливает она сквозь зубы.
- Еще бы, - вздыхает Франц, - вот бы разок съездить туда и вообще
постранствовать! Но с женой и двумя детьми об этом и мечтать нечего,
дороговато, тем более в такие шикарные места. Сколько там в отеле за сутки
берут?
- Не знаю. - Кристина чувствует, что силы ее на исходе, вот-вот она
сорвется. Хоть бы скорей ушли, хоть бы скорей!
К счастью, зять смотрит на часы.
- Ого, пора по вагонам. Кристль, давай без лишних церемоний, провожать
нас незачем, при такой погоде-то. Оставайся дома, лучше как-нибудь навестишь
нас в Вене. Теперь, после смерти матери, надо держаться вместе!
- Да, да, - нетерпеливо отвечает кристина и провожает их до двери.
Деревянная лестница скрипит под тяжелыми шагами, каждый что-то тащит за
плечами или в руках. Наконец-то ушли. Едва за ними закрылась дверь, Кристина
рывком распахнула окно. Она задыхалась от запаха табачного дыма, сырой
одежды, запаха страхов, тревог и стонов больной старухи, омерзительного
запаха бедности. Какая пытка - жить здесь, да и зачем, для кого? Для чего
вдыхать это день за днем, зная, что где-то там есть другой мир, настоящий,
что и в ней самой живет другой человек, который задыхается, словно
отравленный этим чадом. Не раздеваясь, она бросилась ничком на кровать и
вцепилась зубами в подушку, чтобы не разреветься от жгучей бессильной злобы.
Она вдруг возненавидела всех и все, и себя, и других, богатство и нищету,
всю тяжелую, невыносимую и непонятную жизнь.
- Надутая индюшка, дура! - Владелец мелочной лавки Михаэль Пойнтнер с
треском захлопывает за собой дверь. - Это ж неслыханно, что она себе
позволяет, нахалка. Вот гадюка.
- Ну, ну, не заводись, улыбается пекарь Гердличка, подживавший
Пойнтнера на улице перед почтовой конторой, - Какая тебя муха укусила?
- Вот именно, муха. Такой нахалки, такой стервы еще свет не видывал.
Каждый раз к чему-нибудь да прицепится. То одно ей не так, то другое. Лишь
бы придраться и гонора свой показать. Позавчера ее не устроило, что я
заполнил накладную к посылке чернильным карандашом, а не чернилами, сегодня
расшумелась, что не обязана принимать плохо упакованные посылки, что
ответственность, мол, несет она. Да на черта мне ее ответственность, я
отправил отсюда, клянусь, уже тысячу посылок, когда эта дура еще сопливой
девчонкой бегала. А каким тоном она разговаривает, все свысока, с манерами,
"по-книжному", все норовит показать, будто наш брат дерьмо против нее. Да
соображает она, с кем имеет дело? Нет уж, хватит. Я ей не игрушка.
Толстяк Гердличка усмешливо щурится.
- А может, ей как раз с тобой и охота поиграть, мужчина ты что надо. У
этих засидевшихся девок не разберешь. Нравишься ей, вот она и кочевряжится.
- Не валяй дурака, - ворчит лавочник, - я не первый, с кем она этак
"крутит". Вчера мне управляющий с фабрики рассказал, как она его отбрила
только за то, что он малость пошутил. "Как вы смеете, я здесь на службе", -
будто он мальчик на побегушках. Бес в нее вселился, не иначе. Но уж я его
выгоню, будь покоен. Заставлю эту гордячку сменить тон, а не сменит, такое
ей устрою... даже если мне придется пешком топать отсюда в Вену, к директору
почт.
Он прав, добрый Пойнтнер, что-то действительно случилось с почтаркой
Кристиной Хофленер, вот уже две недели как об этом все село судачит. сперва
помалкивали - господи, ведь у бедняжки умерла мать, - все понимали: тяжело
ей, удар-то какой. Священник заходил к ней два раза, Фуксталер каждый день
справлялся, не нужна ли какая помощь, соседка вызвалась посидеть с Кристиной
вечерами, чтобы ей не было так одиноко, а хозяйка "Золотого быка" даже
предложила переехать к ней и столоваться у нее же, в трактире, вместо того
чтобы мыкаться с хозяйством. Но Кристина никому даже толком не ответила, и
каждый понял: с ним не хотя иметь дела. что-то стряслось с почтаркой
Кристиной Хофленер - она больше не ездит, как прежде, раз в неделю на спевку
хора, объясняет, что охрипла; уже три недели не ходит в церковь, даже
панихиду по умершей не заказала; Фуксталеру, когда тот предлагает почитать
ей вслух, говорит, что у нее разболелась голова, а если он приглашает на
прогулку, отвечает, что устала. Она теперь ни с кем не общается, а когда
бывает в лавке, то ведет себя так, будто спешит на поезд; если прежде у себя
в конторе была услужлива и любезна, то теперь стала резка и придирчива.
Что-то с нею произошло, она и сама чувствует. Словно кто-то тайком, во
вне, накапал ей в глаза что-то горькое, злое, ядовитое - таким видится ей
теперь мир, отвратительным и враждебным. Утро начинается с раздражения. Как
только она открывает глаза, взгляд упирается в закопченные балки мансарды.
Все в комнате - старая кровать, одеяло, плетеный стул, умывальник,
треснувший кувшин, облезлый ковер, дощатый пол, - все ей опротивело, хочется
закрыть глаза и снова погрузиться в сон. Но будильник не дает, сверля звоном
уши. Она с раздражением встает, с раздражением одевается - старое белье,
постылое черное платье. Под мышкой дыра, однако ее это не волнует. Она не
бер
...Закладка в соц.сетях
