Жанр: Драма
Кристина
...ались... В самом деле, ну какая девушка будет торчать в
комнате дона, когда внизу свет, веселье... лишь потому, что дядя устал... Ни
одна не запрется так рано... а который теперь час?.. Девять, всего девять...
нет, наверняка не усну... так вдруг жарко стало... да, открою окно... хорошо
как обдувает... вот только бы не простудиться... Ах, опять этот дурацкий
страх, вечно будь осторожнее, берегись... Зачем, для чего?.. господи, какое
блаженство, прохлада, словно нагишом стоишь и ветерок по всему телу
гуляет... а зачем я, собственно, надела красивое платье, для кого?.. все
равно сижу в комнате, никто не увидит... Может, все-таки сбегать вниз?..
Надо же взять бумаги или прямо написать там, в конторке... Ничего особенного
в этом нет... Брр, какой холодище, пожалуй, закрою окно... И что теперь,
рассиживать в кресле?.. Чепуха, сбегаю вниз, сразу согреюсь.. А вдруг меня
увидит Элкинс или еще кто и завтра расскажут тете?Ну и что... Скажу,
относила письма портье... и возразить нечего... я же внизу не останусь,
только напишу два письма и сразу вернусь... Да, а где пальто? Ах нет, зачем
пальто, ведь я задерживаться не буду, разве что цветы взять... нет, они от
Элкинса... Ну и пусть, зато подходят к платью... Может, на всякий случай
пройти мимо тетиной двери, взглянуть, не спит ли... Ерунда, к чему это?.. Я
же не школьница... Вечно этот дурацкий страх! Спрашивать разрешения, чтобы
отлучиться на три минуты, чепуха какая... Ладно, пойду...
Торопясь и робея, будто наперегонки с собственной нерешительностью, она
сбегает по лестнице.
Из холла, бурлящего людьми и танцевальной музыкой, ей действительно
удалось незаметно прошмыгнуть в комнату, где к услугам постояльцев есть все
письменные принадлежности. Первое письмо готово, второе вот-вот будет
закончено. В эту минуту на ее плечо опускается чья-то рука.
- Вы арестованы. Куда запряталась - надо же ухитриться. Целый час шарю
по всем углам, всех расспрашиваю, где фройляйн фон Боолен, надо мной уже
смеются, а она тут затаилась, как зайчишка в кустах. Подъем, марш-марш!
За спиной ее стоит высокий, стройный мужчина, и опять она с дрожью
ощущает его роковую хватку. Кристина бессильно улыбается, испуганная его
внезапным появлением и в то же время польщенная, что за полчаса он успел
соскучиться по ней. Но у нее еще есть силы для обороны.
- Нет, сегодня я танцевать не могу, занята. Надо еще написать письма,
чтобы отправить с утренним поездом. И потом, я обещала тете, что вечером
никуда не выйду. Нет, ни в коем случае. Она рассердится, если узнает, что я
спускалась в холл.
Делиться секретами всегда опасно, ибо, доверяя секрет постороннему,
ломаешь барьер между ним и собой. Ты чего-то лишаешься и тем самым даешь ему
преимущество. И правда, страстный, настойчивый взгляд сменяется
доверительным.
- Ага, удрали! Без увольнительной. Не бойтесь, не наябедничаю. Но уж
теперь, после того как я с ног сбился по вашей милости, я вас так просто не
отпущу, и не мечтайте. Сказавший "а" должен сказать и "б". Раз вы пришли
сюда без разрешения, то без оного и с нами останетесь.
- Да вы что?! Это невозможно. Вдруг тетя придет. Нет, нет, исключено!
- А мы сейчас документально установим, почивает ваша тетушка или нет.
Вы знаете, где их окна?
- Но при чем тут?..
- Очень просто: если в окнах темно, значит, тетя спит. А если уж
человек разделся и лег в постель, то он не будет специально вставать, чтобы
проверить, послушно ли ведет себя племяшечка... Господи, сколько раз мы
удирали из интерната! Хорошенько смажешь ключи от комнаты, от ворот дома и в
одних носках крадешься по коридору, по лестнице... Такой вечерок казался в
семь раз веселее, чем официально дозволенный. Итак, вперед, в разведку!
Кристина невольно улыбнулась. Как легко и просто решаются здесь любые
проблемы, любые трудности! Словно проказнице-девчонке, ей вдруг захотелось
поводить за нос слишком уж суровых стражей. Только не торопись уступать,
подсказывает ей внутренний голос.
- Ничего не получится, у меня нет с собой пальто. Не могу же я вот так,
на мороз.
- Найдется замена. Минутку. - Он бежит в гардероб и возвращается со
своим мягким, ворсистым полупальто. - Пожалуй, подойдет, надевайте.
Но ведь я должна... - думает Кристина и тут же забывает о том, что она,
собственно, должна, - ее руку уже всунули в мягкий рукав, так что
сопротивляться теперь вроде поздно, и она, кокетливо посмеиваясь,
закутывается в чужое мужское пальто.
- Нет, не через парадный подъезд, - говорит он с улыбкой, - вот сюда, в
боковую дверь, сейчас мы прогуляемся под тетиным окошком.
- Но только на минутку, - говорит она и, едва ступив в темному,
ощущает, как он уверенно взял ее под руку.
- Так где окна?
- На третьем этаже, слева, вон та угловая комната с балконом.
- Темно, совершенно темно, ура! Ни малейшего просвета, дрыхнут вовсю.
Так, слушать мою команду: сначала - назад, в холл!
- Нет, и в коем случае! Если меня увидит лорд Элкинс или кто еще,
завтра же передадут дяде с тетей, а они и без того на меня сердиты. Нет, я
пойду к себе.
- Ну тогда еще куда-нибудь, в бар, в Санкт-Морице. На машине доедем за
десять минут, там вас никто не знает и, стало быть, никто не проболтается.
- Да вы что?! Ничего себе придумали! А если кто-нибудь увидит, как я
сажусь с вами в авто, - да весь отель две недели только об этом и будет
судачить.
- Не беспокойтесь, предоставьте это мне. Разумеется, вам не подадут
машину к парадному подъезду, где уважаемая дирекция отеля водрузила дюжину
трескучих дуговых ламп. Пройдите по этой лесной дорожке шагов сорок, вон
туда, в тень, через минуту я подкачу к вам, а через пятнадцать будет в баре.
Все, договорились.
И вновь Кристина подивилась тому, как легко здесь все решается. Ее
сопротивление наполовину поколеблено.
- Как у вас все просто...
- Просто или не просто, но так оно есть, и так мы сделаем. Я пойду
возьму машину, а вы ступайте вперед.
Она еще раз, уже слабее, робко подает голос:
- Но когда же мы вернемся?
- Не позднее полуночи.
- Честное слово?
- Честное слово.
Честное слово мужчины всегда служит женщине перилами, за которые она
цепляется перед тем, как упасть.
- Ну хорошо, я полагаюсь на вас.
- Держитесь левой стороны, где нет фонарей, и выходите к шоссе. Через
минуту я подъезду.
Шагая в указанном направлении (и почему я так его слушаюсь?), Кристина
вдруг подумала: ведь я должна была... должна была... но больше ей ничего не
приходит в голову, она не может припомнить, что, собственно, была должна,
ибо ее уже захватила новая игра; закутавшись в чужое мужское пальто, она
крадется, как индеец в зарослях, ведь это опять что-то новое, небывалое, не
похожее ни на что в ее прежней жизни. Лишь несколько мгновений ждет она в
тени деревьев, и вот два вспыхнувших луча, словно щупы, пробуя дорогу,
двинулись вперед и посеребрили ели, возле которых она стоит; шофер,
очевидно, уже заметил ее, так как слепящие фары сразу погасли и массивная
черная машина, шурша, затормозила рядом. Тактично погасли и лампочки внутри
салона, в непроглядной тьме светился только крохотный синеватый кружочек
спидометра.
Во внезапно наступившей после яркого света черноте Кристина ничего не
может различить, но тут открывается дверца автомобиля, чья-то протянутая
рука помогает ей войти, и дверца захлопывается - все это происходит
фантастически быстро и захватывающе, будто в кино; не успела она перевести
дух и вымолвить хоть слово, как машина резко трогает с места, Кристина
невольно откидывается назад и попадает... в объятия. Она противится,
испугано показывая на спину шофера, который этаким монументом застыл за
рулем, - она стесняется свидетеля, а с другой стороны, чувствует себя
благодаря его присутствию защищенной от любой крайности. Но мужчина, сидящий
рядом, не отвечает ни слова. Она лишь ощущает, что ее горячо и настойчиво
обнимают, ощущает его ладони на своих пальцах, плечах, груди, а вот уже и
его рот - жаркий, влажный - жадно ищет ее губы, и те постепенно поддаются
властному напору. Неосознанно она ждала и желала всего этого - этих крепких
до боли объятий и лавины поцелуев, обжигающих ее плечи, шею, щеки, а то, что
в присутствии свидетеля приходится вести себя тихо, почему-то лишь усиливает
упоение этой пылкой игрой. Закрыв глаза, безвольно и бессловесно, она всем
существом отдается ненасытным губам, впивающим ее дыхание и слабые стоны, и
впервые с наслаждение познает страсть поцелуев. Сколько это длится, она не
замечает, все происходит словно вне пространства и времени и сразу резко
обрывается, когда шофер, дав предупредительный гудок, въезжает на освещенную
улицу и останавливается у бара большого отеля.
Кристина вылезает из машины, растерянная, сконфуженная, быстро
оправляет смятое платье и растрепавшиеся волосы. Она смущенно оглядывается -
не заметил ли кто, но нет, никто не обратил на нее внимания в полутемном
переполненном баре. Ее учтиво проводят к столику. И вот ей открывается нечто
новое: какой непроницаемой тайной может быть жизнь женщины, как под маской
светских манер можно ловко скрыть даже самое страстное возбуждение. Она
никогда не поверила бы, что , еще пылая от его поцелуев, сможет вот так
открыто, спокойно, сдержанно сидеть возле него и вести непринужденную беседу
с его хорошо выглаженной манишкой, а ведь несколько минут назад эти губы
впивались в нее, касаясь стиснутых зубов, ее сжимали в бурных объятиях, и ни
один человек здесь об этом даже не догадывается. Сколько женщин вот так же
притворялись передо мной, подумала она со страхом, сколько из тех, кого я
знала дома и в деревне. Все были двуличными, пяти-, двадцатиличными, все
вели жизнь открытую и тайную, а я, доверчивая дура, еще ставила их,
скромниц, себе в пример. Кристина почувствовала, как под столом к ее ноге
многозначительно прижалось его колено. Она тотчас взглянула ему в лицо,
будто увидев его впервые, - загорелое, энергичное, с резкими чертами и
властным ртом под тонкими усиками, и ощутила его пытливый, проникающий
взгляд. Все это невольно вызвало в ней чувство гордости. Этот сильный,
мужественный человек хочет меня, меня одну, и никто об этом не знает, только
я.
- Потанцуем? - спрашивает он.
- Да, - соглашается она, и это "да" значит гораздо больше.
Впервые ей мало танца, умеренное соприкосновение - лишь нетерпеливое
предчувствие более страстных и безудержных объятий; она вынуждена
сдерживаться, чтобы не выдать себя.
Кристина поспешно выпивает один коктейль, второй, охлаждая губы,
горячие то ли от полученных поцелуев, то ли от тех, которых она еще жаждет.
Наконец ей надоело сидеть среди толпы.
- Пора домой, - говорит она.
- Как ты хочешь.
В первый раз он говорит ей "ты", это действует на нее как нежный толчок
в сердце, и, войдя в машину, она, само собой разумеется, падает в его
объятия. Поцелуи теперь прерываются настойчивой речью. Она должна заглянуть
к нему, всего на часок, ведь их номера на одном этаже, никто не увидит, вся
прислуга уже спит. Его страстные мольбы проникают в нее словно огонь. Еще
успею отбиться, думает дона в полузабытьи, захлестнутая жаркой волной, и
лишь молча внимает словам, которые впервые в жизни слышит от мужчины.
Ее доставляют на то же место, откуда увезли. Так же неподвижна, как и
прежде, спина шофера, когда Кристина выходит из машины. Она в одиночестве
направляется к отелю - фонари у подъезда уже потушены - и быстро проходит
через вестибюль; она знает, что он наверняка следует за ней, уже слышит его
шаги по лестнице: он легко, по-спортивному прыгает через две ступеньки - вот
уже совсем близко.
Сейчас догонит, чувствует она, и ее вдруг охватывает дикий, безумный
страх. Она пускается бегом, оставляя преследователя позади, влетает в дверь
и молниеносно запирает задвижку. И, упав в кресло, блаженно переводит дух:
спасена!
Спасена, спасена! Кристина все еще дрожит: еще немного - и было бы
поздно, ужас до чего я стала слабой, неуверенной, любой мог бы взять меня в
такую минуту, такого со мной никогда не бывало. Ведь всегда держала себя в
руках... ужас как от этого нервничаешь, ну просто вся расстраиваешься.
Счастье, что хватило сил добежать до комнаты и что успела запереться, а то
бог знает что бы еще случилось.
Она проворно раздевается в темноте, сердце у нее громко стучит. И даже
потом, когда она, закрыв глаза и расслабленно вытянувшись, лежит в мягкой
теплыни пуховиков, по ее телу все еще пробегает дрожь постепенно затихающего
волнения.
Глупости, и чего я так перепугалась, на самом деле? Двадцать восемь
лет, и все берегусь, отказываю, не решаюсь, все чего-то боюсь, жду. Зачем
беречь себя, для кого? ну ладно, в те страшные годы и отец, и мать, и я -
все берегли, жалели, экономили, а другие в это время наслаждались жизнью; я
никогда не могла решиться ни на что, и какова же награда за все? Так вот
увянешь, состаришься и умрешь, не пожив и ничего не узнав, дома опять
начнется жалкое прозябание, а здесь есть все, и надо это брать, а я боюсь,
запираю дверь, берегусь, как девчонка, глупая трусиха, дура... дура? Может,
все-таки открыть задвижку, может... нет, нет, не сегодня. Ведь еще уйма
времени, целая неделя, восемь чудесных, бесконечных дней! Нет, больше не
буду такой дурой, такой трусихой, надо взять все, всем насладиться,
всем-всем...
Вытянув руки, с улыбкой на губах, словно раскрывшихся для поцелуя,
Кристина засыпает, не ведая, что это ее последний день, ее последня ночь в
этом высшем свете.
Тот, кто переполнен радостью, не наблюдателе: счастливцы - плохие
психологи. Только беспокойство предельно обостряет ум, только ощущение
опасности заставляет быть зорче и проницательнее. А Кристина и не
догадывалась, что с некоторых пор ее присутствие здесь стало кое для кого
причиной беспокойства и опасности. Та самая девушка из Мангейма, энергичная
и целеустремленная Карла, чью приятельскую откровенность она доверчиво
принимала за чистосердечную дружбу, была крайне озлоблена триумфальным
успехом Кристины в обществе. До приезда этой американской племянницы инженер
бурно флиртовал с ней и даже намекал на серьезные намерения - возможно,
женитьбу. Но ничего окончательного сказано не было, не хватило, пожалуй,
нескольких дней и одного подходящего часочка для решающего объяснения. тут
появилась Кристина, что оказалось весьма некстати, ибо с этой поры интерес
инженера переметнулся на Кристину: то ли на его расчетливый ум повлиял ореол
богатства и аристократическое имя, то ли искрометная веселось девушки и
излучаемые ею волны счастью, - во всяком случае, немочка из Мангейма с
ревнивым чувством завистливой школьницы и озлобленной женщины поняла, что ей
дали отставку. Инженер танцевал теперь почти только с Кристиной и каждый
вечер сидел за столиком ван Бооленов. И соперница рассудила, что если она не
хочет его упустить, то пора принять экстренные меры. К тому же охотничьим
инстинктом тертая девица уже давно почуяла, что в восторженности Кристины
кроется что-то странное, не свойственное светскому обществу, и, пока все
остальные пленялись обаянием непосредственной натуры, Карла решила проверить
свои подозрения.
Начала она с того, что стала шаг за шагом навязываться в задушевные
подруги. Днем, на прогулке, она нежно брала Кристину под руку и рассказывала
о себе всякие интимности, мешая правду с ложью, чтобы выудить из той
что-либо компрометирующее. Вечерами она приходила к ничего не подозревающей
девушке в номер присаживалась к ней на кровать, гладила ее руку, и Кристина,
жаждущая осчастливить весь мир, принимала эту сердечную привязанность с
благодарным восторгом и откровенно отвечала на все вопросы, е замечая
ловушек; она инстинктивно уклонялась лишь от таких, которые касались ее
сокровенной тайны. например, когда Карла поинтересовалась, сколько у них в
доме служанок и сколько комнат, Кристина сказала, что теперь из-за болезни
матери они живут в сельской местности в полном уединении, раньше, конечно,
было иначе. Однако любопытная недоброжелательница все крепче цеплялась за
мелкие ошибки и постепенно нащупала уязвимое место, а именно: что эта
пришлая особа, которая своим сверкающим платьем, жемчужными бусами и ореолом
богатства грозила затмить ее в глазах Эдвина, происходит на самом деле не из
богатой среды. Кристина невольно оплошала в некоторых деталях светской
жизнь: она не знала, что в поло играют верхом на лошадях, не знала названий
наиболее популярных духов, как "Коти" и "Убиган", не разбиралась в ценах на
автомобили, никогда не бывала на скачках; десять или двадцать подобных
промашек показали, что она плохо осведомлена в этой области. Скверно
обстояло и с образованием по сравнению со студенткой-химиком: ни гимназии,
ни языков, то есть Кристина сама чистосердечно признала, что несколько слов
и фраз по-английски, выученных в школе, давным-давно забыты. Нет, с
элегантной фройляйн фон Боолен что-то не так, надо будет копнуть поглубже. И
маленькая интриганка взялась за дело со всей энергией и хитростью юной
ревнивицы.
Наконец (два дня ей пришлось говорить, слушать и выслеживать) сыщица
ухватилась за ниточку. По роду своих занятий парикмахерши любят поговорить;
когда работают только руки, язык редко молчит. Проворная мадам Дювернуа, чей
парикмахерский салончик был одновременно и главным рынком новостей,
колоратурно рассмеялась, когда Карла во время мытья головы справилась о
Кристине.
- Ah, laniece de madame van Booken, - серебристый смех разливался
колокольчиком, - ah, elle etait bien drole a voir quand elle arrivait
ici...*1
________________
*1 А, племянница мадам ван Боолен. О, она выглядела очень забавно,
когда пришла сюда... (франц.).
_______________
У нее была прическа как у деревенской девушки, толстые косы, собранные
в пучок шпильками, железными, тяжелыми, мадам Дювернуа даже не знала, что в
Европе еще изготовляется такое уродство, две шпильки лежат где-то в ящике,
она сохранила их как историческую редкость.
Это был уже вполне четкий след, и маленькая стервочка почти со
спортивным азартом двинулась по нему. Он привел к этажной горничной
Кристины. Ловкий подход и чаевые развязали горничной язык, и вскоре Карла
разузнала все: что Кристина приехала с одним плетеным чемоданчиком, что всю
одежду и белье ей срочно купила или одолжила госпожа ван Боолен. Мангеймская
студентка выведала малейшие детали, вплоть до зонтика с роговой ручкой. А
поскольку злонамеренному человеку всегда везет, она случайно оказалась рядом
с Кристиной, когда та осведомлялась у портье о письмах на имя Хофленер;
тонкий, нарочито небрежный вопрос и неожиданное разъяснение, что фамилия
Кристины вовсе не фон Боолен.
Этого было достаточно, даже с излишком. Пороховой заряд был готов,
Карле оставалось лишь правильно подвести запальный шнур. В холле день и
ночь, как на посту, сидела вооруженная лорнетом тайная советница Штродтман,
вдова знаменитого хирурга. Ее кресло-коляска (старая женщина была
парализована) считалось общепризнанным агентством светских новостей,
последней инстанцией, которая решала, что допустимо, а что нет; этот
разведывательный центр в тайной войне всех против всех работал
круглосуточно, с фанатичной точностью. К нему и обратилась коварная
студентка, чтобы срочно и ловко сбыть ценный груз; разумеется, она
притворилась, что делает это из самых добрых побуждений: какая
очаровательная девушка эта фройляйн фон Боолен (то есть так ее, кажется,
называют в здешним обществе), да ведь, глядя на нее, нипочем не скажешь, что
она из самых низов. И как, в сущности, замечательно со стороны госпожи ван
Боолен, что она по доброте выдает эту продавщицу, или кто она там, за свою
племянницу, шикарно раздела ее в свои платья и пустила в плавание под чужим
флагом. Да, американцы в сословных вопросах мыслят демократичнее и
великодушнее нас, отсталых европейцев, которые все еще играют в "высший
свет" (тайная советница вскинула голову, как бойцовый петух), где в конечном
счет котируются не только платье и деньги, но образование и происхождение.
Естественно, не обошлось без веселого описания деревенского зонтика, и
вообще все вредоносно-забавные детали были вверены в надежные руки. В то же
утро эта история начала циркулировать по отелю, обрастая, как и всякий слух,
всевозможным сором и грязью. Одни говорили, что американцы, мол, часто так
делают: возьмут и выдрессируют какую-нибудь машинистку в миллионерши, лишь
бы досадить аристократам, - есть даже какая-то пьеса на эту тему; другие
утверждали, что она, вероятно, любовница старика или его жены, короче
говоря, дела пошли блестяще, и в тот вечер, когда Кристина, ни о чем не
ведая, совершала эскападу с инженером, она стала во всем отеле главным
предметом обсуждения. Разумеется, каждый, не желая отстать от других,
заявлял, что тоже приметил в ней много подозрительного, никто не хотел
оставаться в дураках. а так как память охотно прислуживает желаемому, то
каждый, кто еще вчера чем-то восхищался в Кристине, сегодня находил это же
смешным. И пока она, убаюканная юными грезами о счастье и улыбаясь во сне,
продолжала себя обманывать, все уже знали о ее невольном обмане.
Тот, о ком пущен слух, всегда узнает об этом последним. Кристина не
чувствует, что она шагает по холлу под перекрестным обстрелом язвительных и
шпионящих взглядов. Доверчиво присаживается на самое опасное место, к
госпоже тайной советнице, не замечая коварных вопросов - изо всех углов сюда
уже направлены любопытные уши, - которые задает ей старая дама. Она
почтительно целует седовласой неприятельнице руку и отправляется, как
договаривалась, с тетей и дядей на прогулку. Здороваясь по пути со
знакомыми, она опять-таки не замечает их легких ухмылок - а почему бы людям
не быть в хорошем настроении? Коварство встречает светлый, радостный взор
безмятежных глаз, излучающих праведную веру в доброту мира.
И тетя поначалу ничего не замечает; правда, ей в это утро кое-что
показалось неприятным, но о причине она не догадалась. В отеле живет
супружеская пара силезских помещиков Тренквиц, которые строго придерживаются
феодальных правил, общаясь только с высшими классами и безжалостно игнорируя
третье сословие. Для ван Бооленов они сделали исключение, во-первых, потому,
что те - американцы (то есть своего рода аристократы), вдобавок не евреи, и
еще,Н пожалуй, потому, что завтра должен приехать их второй по старшинству
сын Харро, чье имение тяжко обременено закладными и для кого знакомство с
американской наследницей может оказаться отнюдь не бесполезным. На десять
часов утра они условились с госпожой ван Боолен о совместной прогулке и
вдруг (после информации, поступившей от агентства советницы) без каких-либо
объяснений передали в половине десятого через портье, что, к сожалению,
прийти не могут. Однако, вместо того чтобы объяснить свой запоздалый отказ и
хотя бы извиниться, они, проходя в обед мимо столика ван Бооленов, лишь сухо
поздоровались.
- Странно, - с подозрение проворчала госпожа ван Боолен, весьма
щепетильная в вопросах светского тона. - Чем мы их обидели? Что тут
стряслось?
И опять странно: в холле после обеда (Энтони отправился вздремнуть,
Кристина писала письмо) никто к ней не подошел. Ведь обычно к ней
подсаживаются поболтать Кинсли или другие знакомые, а сейчас, словно по
уговору, все остались за своими столиками, и она сидит одна-одинешенька в
глубоком кресле, поражаясь, что никто из приятелей не показывается, а
чванный Тренквиц даже не намерен извиниться.
Наконец кто-то подходит, но и он сегодня не такой, как всегда: весь
натянутый, чопорный - генерал Элкинс. Как-то странно прячет глаза под
усталыми покрасневшими веками, а ведь обычно у него прямой, открытый взгляд,
что это с ним? Он чуть ли не церемонно кланяется.
- Вы позволите присесть подле вас?
- Ну конечно, милорд. Что за вопрос?
Она снова удивлена. Он так скованно держится, пристально разглядывает
носки своих башмаков, расстегивает сюртук, поправляет складки на брюках.
Странно, что с ним? - думает она. Будто готовится произнести тожественную
речь.
Но вот старый генерал решительно поднимает тяжелые веки, открыв ясные,
светлые глаза, это действительно похоже на всплеск света, на сверкание
клинка.
- Дорогая миссис Боолен, мне хотелось бы обсудить с вами кое-что
приватное, здесь нас никто не услышит. Но вы должны позволить мне быть
вполне откровенным. Я все время раздумывал, как бы вам на это намекнуть, но
в серьезных делах намеки не имеют смысла. Когда говоришь о личных и
неприятных вещах, надо быть ясным и откровенным вдвойне. Так вот... я
чувствую, что мой долг как друга - сказать вам, ничего не скрывая. Вы
позволите?
- Ну разумеется.
Видимо, разговор этот дается старому человеку все же не очень легко, он
делает еще небольшую паузу - вынимает из кармана курительную трубку и
тщательно набивает ее. Причем его пальцы - от возраста или волнения? -
почему-то дрожат.
Наконец, подняв голову, он четко произн
...Закладка в соц.сетях
