Жанр: Драма
Жозеф Фуше
...леным столом или любовными забавами,- эти
мгновения, когда мировая игра приближается к развязке! Сознавать в такие
минуты, что властен ускорить или затормозить ход событий, но, исходя именно
из этого сознания, владеть собой и ничего не предпринимать, как бы ни
чесались руки от стремления вступить в бой, а только наблюдать с волнующим,
возбуждающим, едва ли не порочным любопытством психолога - вот единственное
наслаждение, воспламеняющее его холодный ум; только оно волнует эту мутную,
жидкую, почти водянистую кровь. Лишь такое психологически извращенное,
духовно сладострастное упоение может увлечь этого трезвого, лишенного нервов
человека - Жозефа Фуше. И в эти мгновения острого напряжения перед решающим
выстрелом его обычно угрюмую серьезность окрыляет своеобразная, жестокая,
циничная веселость. Духовное сладострастие может разрядиться только в
веселости, в добродушной или злой насмешке, и поэтому Фуше любит шутить
именно тогда, когда другие находятся в величайшей опасности; как следователь
в "Преступлении и наказании", он выдумывает самые остроумные и поистине
дьявольские шутки именно тогда, когда виновный трепещет от ужаса. В такие
мгновения он любит мистифицировать. На этот раз он в самый зловещий момент
ставит веселую комедию на подмостках, которые, можно сказать, воздвигнуты на
бочке пороха. За несколько дней до государственного переворота (он, конечно,
заранее знает назначенный день) Фуше устраивает званый вечер. Приглашенные
на этот интимный вечер Бонапарт, Реаль и другие заговорщики, сидя за столом,
вдруг замечают, что их компания здесь в полном составе: министр полиции
Директории пригласил к себе всю камарилью, всех без исключения участников
заговора против Директории. Что это значит? Тревожным взглядом обменивается
Бонапарт со своими приверженцами. Неужели за дверью уже стоят жандармы,
чтобы одним ударом разрушить гнездо государственного переворота? Некоторые
из заговорщиков, может быть, припоминают нечто подобное в истории - роковую
трапезу, устроенную Петром Великим для стрельцов, когда палач подал к
десерту их головы. Однако люди, подобные Фуше, не прибегают к такого рода
жестокостям - напротив, когда, к общему удивлению заговорщиков, является еще
один гость (это и в самом деле дьявольская затея!), а именно президент Гойэ,
против которого и направлен их заговор, они становятся свидетелями
изумительного диалога. Президент справляется у министра полиции о последних
событиях. "О, все одно и то же,- отвечает Фуше, лениво подымая веки и
устремив взор в пространство.- Все та же болтовня о заговорах. Но я знаю,
как к этому относиться. Если бы заговор действительно существовал, мы бы уже
имели тому доказательство на площади Революции".
Этот тонкий намек на гильотину действует на заговорщиков, как
прикосновение холодного лезвия. Они недоумевают: над кем он смеется - над
Гойэ или над ними? Дурачит он их или президента Директории? Они не знают
этого, не знает, вероятно, и сам Фуше, ибо для него существует лишь одно
наслаждение на свете: сладострастие двойственности, жгучая прелесть и острая
опасность двойной игры.
После этой веселой шутки министр полиции впадает опять в странную
летаргию - вплоть до момента решительного удара; он слеп и глух, а половина
сената уже подкуплена, и вся армия на стороне заговорщиков. И странное дело
- Жозеф Фуше, который, как всем известно, всегда встает очень рано и первым
появляется у себя в министерстве, именно 18 брюмера, в день наполеоновского
переворота, охвачен изумительным, глубочайшим утренним сном. Он охотно
проспал бы весь день, но два посланца из Директории подымают его с постели и
сообщают беспредельно изумленному министру о странных происшествиях в
сенате, о сборе отрядов и явном перевороте. Жозеф Фуше протирает глаза и
прикидывается, как полагается, пораженным (несмотря на то, что он накануне
вечером совещался с Бонапартом). Но, к сожалению, продолжать спать или
притворяться спящим уже невозможно. Министру полиции приходится одеться и
пойти в Директорию, где его грубо встречает президент Гойэ, который не дает
ему дольше разыгрывать комедию изумления. "Ваш долг был,- набрасывается Гойэ
на Фуше,- оповестить нас об этом заговоре, и, без сомнения, ваша полиция
могла бы своевременно узнать о нем". Фуше спокойно проглатывает эту грубость
и, словно самый преданный исполнитель, просит дальнейших указаний. Но Гойэ
резко обрывает его: "Если Директория найдет нужным приказывать, она
обратится к людям, достойным ее доверия". Фуше улыбается про себя: этот
глупец еще не знает, что его Директория уже давно не имеет сил приказывать,
что из пяти ее членов двое уже изменили, а третий подкуплен! Но зачем учить
глупцов? Он холодно откланивается и отправляется на свое место.
Но где его место, Фуше, собственно говоря, еще не знает,- он министр
полиции старого или нового правительства, в зависимости от того, кто
победит. Лишь на следующие сутки решается исход борьбы между Директорией и
Бонапартом. Первый день начался для Бонапарта удачно: сенат, подогретый
обещаниями и хорошо подмазанный взятками, исполняет все желания Бонапарта -
назначает его командующим войсками и переносит заседание нижней палаты,
Совета Пятисот, в Сен-Клу, где нет ни рабочих батальонов, ни общественного
мнения, ни "народа", а имеется лишь прекрасный парк, который можно
герметически закупорить двумя отрядами гренадеров. Но это еще не означает
выигрыша всей партии, ибо среди "Пятисот" есть десяток-другой несносных
парней, которых не удается ни подкупить, ни запугать; найдутся, пожалуй, и
такие, которые будут с кинжалом или пистолетом в руках защищать республику
от претендента на престол. При таком положении надо держать в порядке свои
нервы, не давать себя увлечь ни симпатиям, ни тем более таким пустякам, как
присяга, а сохранять спокойствие, выжидать, быть настороже, пока не настанет
решительный час.
И Фуше сохраняет спокойствие. Едва Бонапарт выступил во главе конницы
по направлению к Сен-Клу, едва последовали за ним в экипажах главные
заговорщики, Талейран, Сийес и десятка два других, как вдруг, по приказанию
министра полиции, на всех парижских заставах опускаются шлагбаумы. Никто не
смеет покидать города, никто не смеет входить в него, кроме курьеров
министра полиции. Никто из восьмисот тысяч жителей, кроме этого энергичного
человека, не должен знать, удался или не удался переворот. Каждые полчаса
доносит ему курьер о ходе событий, а он все еще не принимает решения. Если
победит Бонапарт, то, разумеется, Фуше сегодня же вечером станет его
министром и верным слугой; если он потерпит неудачу, Фуше останется верным
слугой Директории, готовым спокойно арестовать "мятежника". Известия,
которые он получает, довольно противоречивы, ибо в то время как Фуше
прекрасно владеет собой, более великий, чем он,- Бонапарт - теряет всякое
самообладание: это 18 брюмера, подарившее Бонапарту европейское
самодержавие, остается, словно в насмешку, пожалуй, самым жалким днем в
личной жизни этого великого человека. Решительный перед жерлами пушек,
Бонапарт всегда теряется, когда ему приходится привлекать людей на свою
сторону словами: много лет привыкший командовать, он разучился уговаривать.
Он умеет, схватив знамя, скакать впереди своих гренадеров, он умеет разбить
армии. Но этому закаленному солдату не удается напугать с трибуны нескольких
республиканских адвокатов. Много раз описывали, как не знающий поражений
полководец, выведенный из равновесия непрерывными репликами депутатов,
бормотал наивные и пустые фразы вроде: "Бог войны за меня", и так позорно
сбивался, что друзья поторопились убрать его с трибуны. Только штыки его
солдат спасают героя Арколе и Риволи от жалкого поражения, которое едва не
нанесли ему несколько крикливых адвокатов. И, лишь снова сев на коня и отдав
солдатам приказ разогнать собрание, он опять становится повелителем и
диктатором, и сознание, что он снова сжимает рукоять своей сабли, вносит
уверенность в его смятенную душу.
В семь часов вечера все решено, Бонапарт - консул и самодержец Франции.
Будь он побежден или отвергнут, Фуше тотчас бы велел расклеить на всех
стенах Парижа патетическую прокламацию: "Подлый заговор раскрыт", и так
далее. Но так как победил Бонапарт, то он считает эту победу своим
достоянием. Не от Бонапарта, а от господина министра полиции Фуше узнает на
следующий день Париж об окончательном падении республики, о начале
наполеоновской диктатуры. "Министр полиции извещает своих сограждан,-
говорится в этом лживом сообщении,- что, когда Совет собрался в Сен-Клу для
обсуждения дел республики и генерал Бонапарт явился в Совет Пятисот, чтобы
разоблачить революционные козни, он едва не стал жертвой убийцы. Но гений
республики спас генерала. Пусть республиканцы сохраняют спокойствие... ибо
их желания теперь сбудутся... пусть успокоятся слабые - они находятся под
защитой сильных... и только те должны бояться, кто сеет беспокойство,
смущает общественное мнение и подготавливает беспорядки. Приняты все меры,
чтобы подавить смутьянов".
Снова Фуше чрезвычайно удачно применяется к обстоятельствам. И так
нагло, так открыто среди бела дня совершается его переход к победителю, что
постепенно самые широкие круги начинают разгадывать Фуше. Спустя несколько
недель в предместьях Парижа ставится веселая комедия "Флюгер из Сен-Клу"; в
этой всеми понятой и восторженно принятой комедии, где лишь слегка были
изменены имена, самым забавным образом высмеивались его беспринципность и
осторожность. Фуше в качестве цензора мог бы, конечно, запретить подобное
высмеивание своей особы, но, к счастью, он был достаточно умен, чтобы не
прибегать к этому. Он совсем не скрывает свей характер, или, вернее, его
отсутствие; напротив, он даже афиширует свое непостоянство и свою
загадочность, потому что это окружает его своеобразным ореолом. Пусть над
ним смеются, лишь бы ему подчинялись и боялись его.
Бонапарт - победитель, Фуше - тайный помощник и перебежчик, а Баррас,
повелитель Директории,- главная жертва. Ему этот день дает, пожалуй, самый
замечательный в мировой истории урок неблагодарности. Ведь оба они,
соединенными силами свалившие его и, как назойливому попрошайке, швырнувшие
ему миллионную подачку, два года тому назад были его креатурами, обязанными
ему благодарностью, людьми, которых он вывел из ничтожества. Этот
добродушный, легкомысленный, никому не мешающий жить, любящий наслаждения
bon homme
26 в прямом смысле этого слова подобрал на улице
маленького, смуглого, опального и почти уже сосланного артиллерийского
офицера Наполеона Бонапарта; он украсил заплатанную шинель Бонапарта
генеральскими позументами; в один день сделал его, обойдя всех других,
комендантом Парижа, подсунул ему свою любовницу, наполнил карманы деньгами,
сделал главнокомандующим итальянской армией и тем самым построил для него
мост в бессмертие. Таким же образом он извлек Фуше из грязной мансарды в
пятом этаже, спас его от гильотины и был единственным, кто избавил Фуше от
голода в дни, когда все от него отвернулись, а потом создал ему положение и
набил карманы золотом. И оба эти человека, обязанные ему всем, спустя два
года объединяются, чтобы столкнуть его в ту грязь, из которой он их вытащил.
Действительно, мировая история, как она ни далека от кодекса нравственности,
не знает более яркого примера неблагодарности, чем поведение Наполеона и
Фуше по отношению к Баррасу 18 брюмера.
Однако неблагодарность Наполеона к своему покровителю находит по
крайней мере оправдание в его гении. Великая мощь дает ему особые права, ибо
гений, стремящийся к звездам, может в случае необходимости и шагать по
людям, может пренебрегать мелкими, преходящими явлениями, чтобы следовать
более глубокому смыслу, тайному велению истории. Но зато поведение Фуше -
это самая обычная неблагодарность абсолютно безнравственного человека,
который совершенно наивно думает только о себе и своей выгоде. Фуше, если
это ему нужно, может с ошеломляющей, прямо зловещей быстротой забыть все
свое прошлое; дальнейшая его карьера даст еще более удивительные образцы
этого своеобразного мастерства. Две недели спустя он посылает Баррасу,
человеку, спасшему его от сухой гильотины и от ссылки, формальный приказ об
изгнании, предварительно отобрав у него все бумаги: вероятно, среди них были
и его собственные прошения о помощи и доносы.
Баррас, смертельно обиженный, стискивает зубы; их скрежет еще и теперь
слышен в его мемуарах, когда он называет имена Бонапарта и Фуше. Одно только
его утешает - то, что Бонапарт оставляет Фуше при себе. Баррас
предчувствует: один отомстит за него другому. Они недолго останутся
друзьями.
Впрочем, вначале, в первые месяцы их совместной деятельности, гражданин
министр полиции преданнейшим образом предоставляет себя в распоряжение
гражданина консула. В официальных документах продолжают еще тогда писать
"гражданин". Честолюбие Бонапарта пока удовлетворено званием первого
гражданина республики. В те годы, взявшись за решение грандиозной задачи, с
которой не смог бы справиться никто другой, он обнаруживает во всей полноте
и многогранности свой юношеский гений; никогда образ Наполеона не являлся
более величавым, творческим и гуманным, чем в ту эпоху обновления. Ввести
революцию в рамки закона, сохранить ее достижения и вместе с тем смягчить ее
крайности, закончить войну победой и придать этой победе подлинный смысл
заключением прочного, честного мира - вот те возвышенные идеи, которыми
вдохновляется новый герой, действуя с дальнозоркостью проницательного ума и
упорным, энергичным трудолюбием страстного, неутомимого работника. Не те
годы, о которых повествуют легенды, считающие подвигами лишь кавалерийские
атаки, а достижениями - завоевания стран, не Аустерлиц, Эйлау и Вальядолид
являются геркулесовыми подвигами Наполеона Бонапарта, а именно те годы,
когда потрясенная, истерзанная партийными распрями Франция снова
превращается в жизнеспособную страну, когда обесцененные ассигнации
приобретают действительную ценность и созданный Наполеоном кодекс придает
закону и обычаю железные, но все же человеческие формы, когда этот
государственный гений с одинаковым совершенством оздоровляет все отрасли и
органы государственного управления и умиротворяет Европу. Именно эти, а не
военные годы являются истинно творческими, и никогда его министры не
работали бок о бок с ним честнее, энергичнее и преданнее, чем в ту эпоху. И
в Фуше он находит безукоризненного слугу, вполне разделяющего его убеждение,
что лучше положить конец гражданской войне, прибегнув к переговорам и
уступкам, чем к насилию и казням. За несколько месяцев Фуше восстанавливает
в стране полное спокойствие; он уничтожает последние гнезда как террористов,
так и роялистов, очищает дороги от грабителей, и его точно действующая и в
большом и в малом бюрократическая энергия с готовностью подчиняется обширным
государственным планам Бонапарта. Большие и благотворные дела всегда
объединяют людей; слуга нашел своего господина, а господин - подходящего
слугу.
Можно с точностью до одного дня, до одного часа установить, когда у
Бонапарта впервые зарождается недоверие к Фуше, хотя в изобилии событий,
насыщающих те годы, этот эпизод и оставался обычно незамеченным; его открыл
только орлиный взор Бальзака-психолога, умевшего в неприметном распознавать
существенное и в petit detail
27 - первичный толчок, возбуждающий
значительные события; впрочем, он несколько поэтически приукрасил этот
случай. Маленькая сценка разыгрывается во время итальянского похода, который
должен решить исход борьбы между Австрией и Францией. В Париже 20 января
1800 года собрались взволнованные министры и советники. Курьер привез
неблагоприятные известия с фронта при Маренго; он доносит, что Бонапарт
разбит наголову, французская армия отступает по всему фронту. Каждый из
собравшихся уже подумывает о том, что невозможно оставлять побежденного
генерала в должности первого консула, все уже заняты мыслями о его
преемнике. Насколько ясно были выражены эти мысли, осталось неизвестным, но
меры к подготовке переворота, несомненно, втихомолку обсуждались, и это
заметили братья Наполеона. Дальше всех зашел, вероятно, Карно, который хотел
было сразу же восстановить старый Комитет общественного спасения; что
касается Фуше, то он, по меньшей мере верный своей манере, вероятно, вместо
того чтобы поддержать мнимо побежденного консула, хранил осторожное
молчание, чтобы иметь возможность, если будет нужно, остаться у старого
хозяина или же перейти к новому. Однако на следующий день прибывает другой
курьер, с прямо противоположными известиями - о блестящей победе при
Маренго: в последний час на помощь Бонапарту подоспел благодаря своей
гениальной военной интуиции генерал Дезе и превратил поражение в победу. Во
сто раз более сильный, чем перед походом, совершенно уверенный в своем
могуществе, возвращается через несколько дней в Париж первый консул -
Бонапарт. Без сомнения, он тотчас же узнает, что все министры и лица,
пользующиеся его доверием, при первом же известии о поражении были готовы
немедленно выкинуть его за борт; первой жертвой падает слишком далеко
зашедший Карно - его лишают министерства. Остальные остаются на своих
местах, Фуше в том числе; этот чересчур осторожный человек не обнаружил
неверности, хотя еще меньше проявил верности. Он не скомпрометировал себя,
но и не отличился, оказавшись таким же, каким был всегда: надежным в счастье
и ненадежным в несчастье. Бонапарт не увольняет его, не упрекает, не
наказывает. Но с этого дня он ему больше не доверяет.
Этот маленький, почти забытый историей эпизод имел и другие, чисто
психологические последствия. Он очень отчетливо напоминает, что правитель,
основавший свою власть только на силе оружия и военных победах, неминуемо
падет после первого же поражения и что каждый властелин, лишенный
наследственных прав на престол, должен непременно и своевременно
позаботиться о создании иного, законного основания для сохранения и
упрочения своей власти. Сам Бонапарт, сознающий свою силу, наделенный тем
непоколебимым оптимизмом, который присущ гениальным натурам в дни их
расцвета, мог, пожалуй, и забыть об этом тихом предостережении, но не забыли
его братья. Наполеон - и этим слишком часто пренебрегают все его
историографы - пришел во Францию не один: его окружает голодный, жаждущий
власти семейный клан. Прежде его матери и четырем не пристроенным к делу
братьям казалось достаточным, чтобы их опора, их Наполеон женился на богатой
дочери фабриканта и дал возможность своим сестрам купить несколько лишних
платьев. Но когда он столь неожиданно достиг власти, они все жадно вцепились
в него: он должен тащить за собой всю семью; они тоже жаждут величия, они
хотят превратить всю Францию, а впоследствии и весь мир в семейную вотчину
Бонапартов; их нечистоплотное, ненасытное, не оправданное ни малейшим
проблеском гениальности стяжательство назойливо требует от брата, чтобы он
принял меры к превращению своей власти, зависящей от благоволения народа, во
власть независимую и постоянную, в наследственную королевскую власть. Они
требуют, чтобы он основал монархию, чтобы он стал королем или императором;
они хотят, чтобы он развелся с Жозефиной и женился на баденской принцессе,
не осмеливаясь еще допустить мысли о браке Наполеона с сестрой царя или
одной из дочерей Габсбургов! Своими беспрерывными интригами они все больше
оттесняют его от старых товарищей, от старых идей, от республики в сторону
реакции, от свободы к деспотизму.
Этому вечно интригующему, ненасытному, неприятному клану одиноко и
довольно беспомощно противостоит Жозефина, супруга консула. Она знает, что
каждый шаг к величию, к самодержавию удаляет от нее Бонапарта, ибо она не
может дать королю или императору то, что совершенно необходимо для
поддержания династической идеи: наследника, а с ним и прочную власть. Только
немногие из советников Бонапарта стоят на ее стороне (у нее нет денег, чтобы
давать взятки, она сама кругом в долгах), и тут-то ее самым верным другом
оказывается Фуше. Уже давно с недоверием наблюдает он, до каких неожиданных
размеров благодаря неожиданным успехам вырастает честолюбие Бонапарта, с
каким упорством освобождается он от каждого искреннего республиканца и
заставляет преследовать его как анархиста и террориста. Своим острым,
недоверчивым взглядом он видит, что, говоря словами Виктора Гюго: "Deja
Napoleon percait sous Bonaparte"
28, что из-за облика генерала уже
выглядывает император, за гражданином угрожающе возникает самодержавный
властелин. Для него, навсегда связанного с республикой голосованием против
короля, сохранение республики, республиканской формы правления - вопрос
жизни и смерти. Поэтому он боится всего, что напоминает монархию, поэтому
тайно и явно борется на стороне Жозефины.
Этого клан не может ему простить. И с корсиканской ненавистью они
следят за каждым шагом Фуше, чтобы, едва он споткнется, столкнуть в пропасть
неудобного человека,, мешающего им устраивать свои дела.
Они ждут долго и нетерпеливо. Внезапно появляется возможность
подставить ножку Фуше. 24 декабря 1800 года Бонапарт отправляется в оперу,
чтобы присутствовать на премьере оратории Гайдна "Сотворение мира"; вдруг на
узкой улице Никез, позади его кареты, взлетает такой сильный фонтан
осколков, пороха и мелких пуль, что обломки перелетают через крыши домов:
это покушение, пресловутая адская машина. Только бешеная скорость, с какой
гнал лошадей его,- как говорят,- пьяный кучер, спасла первого консула, но
сорок истерзанных, истекающих кровью прохожих лежат на земле, а карета, как
раненый зверь, вздымается на дыбы, подброшенная напором взрывной волны.
Бледный, с окаменевшим лицом, продолжает Бонапарт свой путь в оперу, чтобы
продемонстрировать свое хладнокровие восторженной публике. С равнодушным,
непроницаемым видом внемлет он нежным мелодиям старика Гайдна и с притворным
спокойствием благодарит за шумные приветствия, в то время как сидящая рядом
с ним Жозефина дрожит от нервного потрясения и не может скрыть слез.
Но то, что это хладнокровие было лишь искусно разыгранной комедией,
почувствовали все министры и государственные советники, как только он
вернулся из оперы в Тюильри. Его гнев обрушивается главным образом на Фуше;
Наполеон неистово набрасывается на бледного, неподвижного министра: он, как
министр полиции, давно должен был выследить подобный заговор, но он с
преступной снисходительностью щадит своих друзей, своих бывших соучастников
- якобинцев. Фуше спокойно возражает, что еще не выяснено, подготовлено ли
это покушение якобинцами; он лично убежден, что в этом деле играют главную
роль роялистские заговорщики и английские деньги. Но спокойный тон
возражений Фуше еще сильнее озлобляет первого консула: "Это якобинцы,
террористы, эти вечно мятежные негодяи, сплоченной массой действующие против
любого правительства. Эти злодеи готовы принести в жертву тысячи жизней,
чтобы убить меня. Но я расправлюсь с ними так, что это послужит уроком для
всех им подобных". Фуше осмеливается еще раз высказать свои сомнения. Тут
вспыльчивый корсиканец готов уже прямо наброситься на министра, так что
Жозефине приходится вмешаться и взять супруга за руку. Но Бонапарт
вырывается и в потоке прорвавшихся слов перечисляет Фуше все убийства и
преступления якобинцев - сентябрьские дни в Париже, республиканские кровавые
ночи в Нанте, резню заключенных в Версале,- явный намек на Mitrailleur de
Lyon, на его собственное прошлое. Но чем больше горячится Бонапарт, тем
упорнее молчит Фуше. Ни один мускул не дрогнул на его непроницаемом лице,
пока сыпались обвинения, пока братья Наполеона и придворные насмешливо
перемигивались, глядя на министра полиции, который, наконец, попался. С
ледяным спокойствием отвергает он все подозрения и невозмутимо покидает
Тюильри.
Его падение кажется неизбежным, Наполеон остается глухим ко всем
уговорам Жозефины, защищающей Фуше. "Разве он сам не был одним из их вождей?
Разве мне неизвестны его проделки в Лионе и на Луаре? Только Лион и Луара
могут объяснить мне поведение Фуше",- гневно восклицает он. Уже стараются
угадать имя нового министра полиции, придворные уже начинают презрительно
третировать опального Фуше, уже кажется (как часто случалось и раньше), что
он окончательно устранен.
В последующие дни положение не улучшается. Бонапарт продолжает
утверждать, что это покушение - дело рук якобинцев, он требует принятия
решительных мер, строгого наказания виновных. И когда Фуше намекает
Наполеону и остальным, что он подозревает кое-кого другого, его встречают
насмешками и презрением; все глупцы смеются и издеваются над простоватым
министром полици
...Закладка в соц.сетях
