Жанр: Драма
Жозеф Фуше
...на
его ставленника Кутона. Он знает по Конвенту этого двуличного депутата,
зорко следит за всеми превращениями и перебежками Фуше, торопящегося теперь
укрыться от грозы. Но недоверие Робеспьера имеет железные когти: от них не
укроешься. Двенадцатого жерминаля он добивается в Комитете общественного
спасения издания грозного декрета, в котором Фуше предписывалось немедленно
явиться в Париж и представить отчет о лионских происшествиях. Он, в течение
трех месяцев творивший жестокий суд и расправу, теперь должен сам предстать
перед судом.
Перед судом? За что? За то, что он за три месяца казнил две тысячи
французов? Быть может, его будут судить так же, как коллегу Карьера и других
массовых палачей? Но именно в этот момент обнаруживается политическая
гениальность последнего, поражающе наглого поворота Фуше: оказывается, он
должен оправдаться в том, что подавил радикальное "Societe
populaire"
17, что преследовал якобинских патриотов. Mitrailleur
de Lyon, палач двух тысяч жертв, обвиняется - незабываемый исторический
фарс! - в самом благородном преступлении, известном человечеству: в излишней
гуманности.
Глава третья. БОРЬБА С РОБЕСПЬЕРОМ. 1794
Третьего апреля Жозеф Фуше узнает, что Комитет общественного спасения
требует его для отчета в Париж, пятого - он садится в дорожную карету.
Шестнадцать глухих ударов сопровождают его отъезд, шестнадцать ударов
гильотины, в последний раз разящей по его приказанию. И еще два самых
последних приговора торопливо приводятся в исполнение в этот день, два очень
странных приговора. Кто же эти заключительные жертвы великого избиения,
которые (по шутливому выражению эпохи) "выплюнули свои головы в корзину"?
Это лионский палач и его помощник. Те самые, кто с одинаковым равнодушием
гильотинировали по приказу реакции Шалье и его друзей, а затем, по приказу
революции,- сотни реакционеров; теперь и они дождались своей очереди попасть
под нож гильотины. При самом настойчивом желании из судебных протоколов
нельзя выяснить, в чем именно они обвинялись; вероятно, они были принесены в
жертву только затем, чтобы некому было рассказать преемникам Фуше и грядущим
поколениям о лионских событиях. Мертвые умеют молчать лучше всех.
Карета умчалась. У Фуше есть о чем поразмыслить по дороге в Париж. Он
может утешать себя, что еще не все потеряно: у него много влиятельных друзей
в Конвенте, прежде всего Дантон-великий противник Робеспьера; быть может,
все же еще удастся сдержать грозного Максимилиана, угрожая ему самому. Но
откуда знать Фуше, что в эти решающие часы революции события катятся намного
быстрее, чем колеса почтовой кареты? Что вот уже два дня, как его близкий
друг Шомет сидит в тюрьме, что громадную львиную голову Дантона Робеспьер
уже вчера швырнул на плаху, что именно в этот день Кондорсе, духовный вождь
правых, бродит голодный в окрестностях Парижа и на следующий день отравится,
чтобы избежать суда. Всех их свалил Один-единственный человек, и как раз
этот единственный - его злейший политический противник. Только восьмого
числа вечером, добравшись, наконец, до Парижа, Фуше узнает размеры
опасности, навстречу которой он мчался. Одному лишь богу ведомо, как мало
спал проконсул Жозеф Фуше в эту первую ночь в Париже.
На следующее утро Фуше прежде всего отправляется в Конвент и с
нетерпением ожидает начала заседания. Но странно - просторный зал не
наполняется, больше половины скамей пусты. Разумеется, многие депутаты могли
отправиться исполнять поручения Конвента или по каким-либо другим делам, но
все же - какая зияющая пустота там, справа, где сидели вожди жирондистов,
блестящие ораторы революции! Куда они исчезли? Двадцать два самых отважных,
среди них - Верньо, Бриссо, Петион - погибли на эшафоте, покончили
самоубийством или растерзаны волками во время бегства. Шестьдесят три
соратника, осмелившиеся их защищать, изгнаны решением большинства,- одним
ударом Робеспьер освободился от сотни своих противников справа. Но не менее
энергично обрушился его кулак на собственные ряды, на "гору": Дантон,
Демулен, Шабо, Эбер, Фабр д' Эглантин, Шомет и десятка два других - все, кто
сопротивлялся его воле, его догматическому тщеславию, отправлены им в
могилу.
Всех устранил этот невзрачный человек, низенький, тощий, с желчным
лицом, невысоким, скошенным назад лбом, маленькими, водянистыми, близорукими
глазами, так долго остававшийся незамеченным за гигантскими фигурами своих
предшественников. Но коса времени расчистила ему путь: с тех пор как
устранены Мирабо, Марат, Дантон, Демулен, Верньо, Кондорсе, то есть трибун,
мятежник, вождь, писатель, оратор и мыслитель молодой республики, все эти
функции объединились в одном лице, и он, Робеспьер, стал Pontifex
maximus
18, диктатором и триумфатором. С тревогой смотрит Фуше на
своего противника; все депутаты заискивающе толпятся вокруг него с
назойливой почтительностью, а он с невозмутимым равнодушием принимает их
славословия; защищенный своей "добродетелью" как панцырем, неприступный,
непроницаемый, оглядывает Неподкупный своим близоруким взором арену, в
гордом сознании, что никто уже не осмелится восстать против его воли.
Но один все же осмеливается - единственный, которому нечего терять -
Жозеф Фуше; он требует слова для оправдания своих действий в Лионе.
Это желание оправдаться перед Конвентом - вызов Комитету общественного
спасения, ибо не Конвент, а Комитет потребовал от него объяснений. Но он
обращается к высшей, к основной инстанции, к собранию нации. Смелость этого
требования очевидна, однако президент предоставляет ему слово. Ведь Фуше не
первый попавшийся: слишком часто произносили его имя в этом зале, еще не
забыты его заслуги, его донесения, его подвиги. Фуше поднимается на трибуну
и читает обстоятельный доклад. Собрание выслушивает его, не прерывая, не
выказывая ни одобрения, ни порицания. Но кончилась речь - и никто не
хлопает. Ибо Конвент напуган. Год работы гильотины лишил этих людей
душевного мужества. Некогда свободно отдававшиеся своим убеждениям как
порывам страсти, смело бросавшиеся в битву слов и мнений, все они теперь не
любят высказывать свою точку зрения. С тех пор как палач словно Полифем
вторгся в их ряды, хватая людей и справа и слева, с тех пор как гильотина
мрачной тенью стоит за каждым их словом, они предпочитают молчать. Каждый
прячется за другого, каждый бросает взгляды то направо, то налево, прежде
чем сделать малейшее движение; страх, подобно гнетущему туману, кладет серый
отпечаток на их лица; ничто так не унижает людей и в особенности толпу
людей, как страх перед незримым.
И на этот раз они не осмеливаются высказать своего мнения. Лишь бы не
вторгаться во владения Комитета, этого незримого трибунала! Оправдательная
речь Фуше не принимается, но она и не отвергается, ее пересылают на
рассмотрение Комитету. Другими словами, она причаливает к тому берегу,
который Фуше тщательно старался обойти. Его первая битва проиграна.
Теперь и его охватывает страх. Он слишком далеко забрел, не зная
местности: лучше всего побыстрее отступить. Лучше капитулировать, чем
вступать в единоборство с самым могущественным. И вот Фуше в раскаянии,
преклонив колени, склоняет голову. В тот же вечер он отправляется на
квартиру к Робеспьеру, чтобы высказаться, или, говоря откровенно, просить
пощады.
Никто не присутствовал при этом разговоре. Известен лишь его результат,
но по аналогичному посещению, с жуткой отчетливостью описанному в мемуарах
Барраса, можно его вообразить. Прежде чем подняться по деревянной лестнице
маленького дома на улице Сент-Оноре, где Робеспьер выставляет напоказ свою
добродетель и свою нищету, Фуше должен подвергнуться допросу хозяев,
оберегающих своего бога и жильца, как священную добычу. Вероятно, Робеспьер
принял его так же, как и Барраса, в тесной, тщеславно украшенной лишь
собственными портретами комнате, не пригласив сесть, стоя, холодно, с
нарочито оскорбительным высокомерием, как жалкого преступника. Ибо этот муж,
страстно любящий добродетель, столь же страстно и порочно влюбленный в
собственную добродетель, не знает пощады и снисхождения к тому, кто хотя бы
однажды держался иных взглядов, чем он. Нетерпимый и фанатичный, Савонарола
разума и "добродетели", он отвергает всякое соглашение, не признает даже
капитуляции своего противника; даже там, где политика властно требует
соглашения, упорство ненависти и догматическая гордость не позволяют ему
уступить. Что бы ни говорил тогда Фуше Робеспьеру и что бы ни отвечал ему
судья, одно несомненно: его встретили не добром, а уничтожающим, беспощадным
разносом, неприкрытой холодной угрозой, смертным приговором en
effigie
19. И, возвращаясь по улице Сент-Оноре, дрожа от гнева,
униженный, отвергнутый, обреченный, Жозеф Фуше понял, что с этой поры лишь
одно может спасти его голову: голова Робеспьера должна раньше свалиться в
корзину, чем его собственная. Война не на жизнь, а на смерть объявлена.
Поединок между Робеспьером и Фуше начался.
Этот поединок Робеспьера и Фуше-один из самых интересных, самых
волнующих психологических эпизодов в истории революции. Оба незаурядно умны,
оба политики, они все же оба - и вызванный и вызывающий-впадают в общую
ошибку: они недооценивают друг друга, каждый полагает, что давно уже знает
другого. Для Фуше Робеспьер все еще изможденный, тощий, провинциальный
адвокат, забавлявшийся вместе с ним шутками в аррасском клубе, фабриковавший
слащавые стишки в духе Грекура и впоследствии утомлявший Национальное
собрание 1789 года своим пустословием. Фуше слишком поздно заметил, или,
быть может, вовсе не заметил, как в результате упорной, беспрерывной работы
над собой, воодушевленный своей задачей, Робеспьер из демагога превратился в
государственного деятеля, из ловкого интригана - в прозорливого политика, из
краснобая-в оратора. Ответственность большей частью возвышает человека, и
Робеспьер вырос от сознания важности своей миссии, ибо среди жадных
стяжателей и шумливых крикунов он чувствует, что судьба возложила на него
одного спасение республики, и в этом задача всей его жизни. Осуществление
именно своих представлений о республике, о революции, о нравственности и
даже о божестве он считает священным долгом человечества. Эта непреклонность
Робеспьера составляет и красоту и слабость его характера. Потому что,
опьяненный собственной неподкупностью, зачарованный своей догматической
твердостью, он всякое инакомыслие считает уже не разногласием, а
предательством и ледяной рукой инквизитора отправляет каждого противника,
как еретика, на современный костер - гильотину. Нет сомнения: великая и
чистая идея воодушевляет Робеспьера 1794 года. Вернее сказать, она его не
воодушевляет, она застыла в нем. Она не может покинуть его, так же как и он
ее (судьба всех догматических душ), и это отсутствие теплоты, способной
передаваться другим, отсутствие человечности, способной увлечь других,
лишает его подвиг подлинной творческой силы. Его мощь только в упорстве, его
сила - в непреклонности: диктатура стала для него смыслом и формой его
жизни. Либо он наложит отпечаток своего я на революцию, либо погибнет.
Такой человек не терпит противоречий, не терпит несогласия, не терпит
даже соратников, а тем более противников. Он выносит лишь тех людей, которые
отражают его собственные воззрения, пока они остаются рабами его духа, как
Сен-Жюст и Кутон, всех же иных неумолимо вытравляет едкая щелочь его
желчного темперамента. Но горе тем, кто не только не разделял его воззрений
(он преследовал и таких), но и сопротивлялся его воле или же сомневался в
его непогрешимости. Именно в этом провинился Жозеф Фуше. Он никогда не
спрашивал у него совета, никогда не склонялся перед бывшим другом, он сидел
на скамьях его врагов и смело перешагнул установленные Робеспьером границы
умеренного, осторожного социализма, проповедуя коммунизм и атеизм. Но до сих
пор Робеспьер не интересовался им всерьез, Фуше казался ему слишком
незначительным. В его глазах этот депутат оставался скромным монастырским
преподавателем, которого он помнил еще в сутане, знал как жениха своей
сестры, как ничтожного честолюбца, изменившего своему богу, своей невесте и
всем своим убеждениям. Он презирает и ненавидит его так, как только может
непоколебимость ненавидеть изворотливость, непреложное постоянство -
беспринципную погоню за успехом, со всей недоверчивостью, с какой
религиозная натура относится к неверию; но эта ненависть была направлена до
сих пор не на личность Фуше, а лишь на ту породу людей, представителем
которой тот был. Робеспьер высокомерно пренебрегал им до этих пор: зачем
трудиться из-за интригана, которого можно раздавить в любую минуту?
Робеспьер до сих пор наблюдал за Фуше, но не боролся с ним всерьез лишь
потому, что так долго его презирал.
Только теперь оба замечают, как недооценивали они друг друга. Фуше
видит огромную силу, приобретенную Робеспьером за время его отсутствия: все
подвластно ему - армия, полиция, суд, комитеты, Конвент и якобинцы. Побороть
его представляется невозможным. Но Робеспьер принудил его к борьбе, и Фуше
знает, что погибнет, если не победит. Великое отчаяние всегда порождает
великую силу, и вот он, в двух шагах от пропасти, с мужеством отчаяния
набрасывается на преследователя, как затравленный олень на охотника.
Первые военные действия начинает Робеспьер. Сперва он собирается лишь
проучить наглеца, предостеречь его пинком ноги. Как предлогом он
воспользовался своей знаменитой речью 6 мая, призывавшей все духовенство
республики "признать высшее существо и бессмертие как руководящую силу
вселенной". Никогда Робеспьер не произносил речи прекраснее, вдохновеннее
той, которую он словно писал на вилле Жан Жака Руссо: здесь догматик
становится почти поэтом, туманный идеалист - мыслителем. Отделить веру от
неверия и в то же время от суеверия, создать религию, возвышающуюся, с одной
стороны, над обычным идолопоклонническим христианством, а с другой - над
бездушным материализмом и атеизмом, соблюдая таким образом середину, которой
он всегда пытается придерживаться в идеологических вопросах,- такова
основная идея его обращения, которое, несмотря на напыщенную фразеологию,
исполнено искренней нравственности и страстного стремления возвысить
человечество. Но, даже витая в высоких сферах, этот идеолог не сумел
освободиться от политики, даже к этим его, рассчитанным на вечность мыслям
желчная, угрюмая злоба присоединяет личные нападки. С ненавистью вспоминает
он о мертвых, которых сам толкнул на гильотину, и издевается над жертвами
своей политики, Дантоном и Шометом, как над презренными образцами
безнравственности и богохульства. И вдруг он обрушивает сокрушительный удар
на единственного проповедника атеизма, пережившего его гнев,- на Жозефа
Фуше. "Поведай нам, кто дал тебе миссию возвестить народу, что бога нет!
Чего хочешь ты достигнуть, убеждая людей, что слепая сила определяет их
судьбу, случайно карая то добродетель, то порок, и что душа не что иное, как
слабое дыхание, угасающее у врат могилы! Несчастный софист, кто дает тебе
право вырвать у невинности скипетр разума, чтобы доверить его рукам порока?
Набросить траурное покрывало на природу, сделать несчастье еще отчаяннее,
оправдать преступление, затемнить добродетель и унизить человечество!..
Только преступник, презренный для самого себя и отвратительный для всех
других, способен верить тому, что лучшее, чем может нас одарить природа,-
это ничто, небытие..."
Несмолкаемые аплодисменты звучат после блестящей речи Робеспьера.
Конвент внезапно чувствует себя освобожденным от мелочности повседневных
споров и единогласно принимает решение устроить предложенное Робеспьером
празднество в честь верховного существа. Один Жозеф Фуше хранит молчание и
кусает губы. Такой триумф противника вынуждает к молчанию. Он знает, что
публично не может состязаться с этим мастером риторики. Безмолвный, бледный,
он принимает это публичное унижение, но про себя решает отомстить,
отплатить.
В течение нескольких дней, нескольких недель о Фуше ничего не слышно.
Робеспьер полагает, что он устранен: пинка ногой было достаточно для
наглеца. Но Фуше не видно и не слышно потому, что он действует подпольно,
упорно и планомерно, как крот. Он посещает комитеты, заводит новые
знакомства среди депутатов, он любезен, обязателен с каждым в отдельности и
для каждого старается быть привлекательным. Больше всего он вращается среди
якобинцев, где ловкое, гибкое слово имеет большое значение и где милостиво
относятся к его лионским подвигам. Никто не знает точно, к чему он
стремится, какие у него намерения, что предпримет этот деловитый, повсюду
шныряющий, повсюду протягивающий нити невзрачный человек.
И внезапно все разъясняется - неожиданно для всех и неожиданнее всего
для Робеспьера: 18 прериаля громадным большинством голосов Жозеф Фуше
избирается президентом якобинского клуба.
Робеспьер насторожился: этого ни он, ни кто-либо другой не ожидал.
Теперь лишь дает он себе отчет, сколь хитрого, сколь смелого противника
обрел он в лице Фуше. Вот уже два года не было случая, чтобы человек,
публично им задетый, отваживался защищать свои права. Все они быстро
исчезали, лишь только его взор останавливался на них: Дантон скрылся в своем
имении, жирондисты рассеялись по провинциям, остальные сидят дома и не
подают голоса. А этот наглец, которого он в открытом собрании заклеймил как
нечистоплотного человека, спасается теперь в алтаре, в святыне революции, в
якобинском клубе, и добивается там самого высокого назначения, которое может
получить патриот? Ведь не следует забывать в самом деле, какую громадную
моральную мощь приобрел этот клуб как раз в последний год революции. Самую
высокую пробу чистейшей патриотической полноценности ставит якобинский клуб,
удостаивая званием члена клуба; и тот, кого он изгоняет, кого он
порицает,-уже тем самым заклеймен как кандидат на плаху. Генералы, народные
вожди, политики - все они склоняют голову перед этим судом, как перед
высшей, непогрешимой инстанцией гражданского сознания. Члены клуба являются
как бы преторианцами революции, лейб-гвардией, стражей храма. И эти
преторианцы, эти строжайшие, честнейшие, непреклоннейшие республиканцы
избрали Жозефа Фуше своим вождем! Гнев Робеспьера безграничен. Ибо среди
бела дня этот негодяй ворвался в его царство, в его владения, туда, где он
сам обвиняет своих врагов, где он закаляет собственную силу в избранном
кругу испытанных друзей. И теперь, собираясь произнести речь, он должен
будет просить разрешения у Жозефа Фуше, он, Максимилиан Робеспьер, должен
будет подчиняться хорошему или дурному настроению Жозефа Фуше?
Тотчас же он напрягает все свои силы. Это поражение требует кровавого
возмездия. Долой его немедленно не только с кресла президента, но и из
общества патриотов! Он сейчас же натравливает на Фуше нескольких лионских
граждан, возбуждающих против него обвинение, и когда, застигнутый врасплох,
всегда беспомощный в открытой ораторской борьбе, Фуше неловко защищается,
Робеспьер сам берет слово и уговаривает якобинцев, чтобы они "не дали
обмануть себя жуликам". Этим первым ударом ему почти удается свалить Фуше.
Но пока тот все же обладает полномочиями президента и благодаря этому может
своевременно прекратить обсуждение. Бесславно обрывает он прения и
возвращается во мрак, чтобы подготовить новое нападение.
Теперь Робеспьер осведомлен. Он понял метод борьбы Фуше; он знает, что
этот человек не вступает в поединок, но каждый раз снова отступает, чтобы
тайно, в тени, подготовить нападение с тыла. Недостаточно просто отшвырнуть
и отхлестать такого упорного интригана; его нужно преследовать до самого
последнего укрытия и раздавить ногой. Необходимо его задушить, обезвредить
окончательно и навсегда.
Поэтому Робеспьер нападает вторично. Он повторяет свое обвинение перед
якобинцами и требует присутствия Фуше на следующем заседании для объяснений.
Фуше, разумеется, избегает этого. Он знает свою силу, знает и свою слабость,
он не желает дать Робеспьеру публично торжествовать, чтобы тот лицом к лицу
унизил его в присутствии трех тысяч человек. Лучше вернуться во мрак, лучше
быть побежденным н выиграть время, драгоценное время! Поэтому он вежливо
пишет якобинцам, что, к сожалению, должен уклониться от публичных
объяснений; он просит якобинцев отложить суд, пока оба комитета не придут к
соглашению в оценке его деятельности.
На это письмо Робеспьер набрасывается как на добычу. Именно теперь
необходимо схватить, окончательно уничтожить Жозефа Фуше. Речь против Жозефа
Фуше, произнесенная им 23 мессидора (11 июня),-это самое ожесточенное, самое
грозное и желчное выступление из всех, которые Робеспьер когда-либо
предпринимал против своих врагов.
Уже в первых словах чувствуется, что Робеспьер стремится не только
поразить своего врага, но и сразить его, не только унизить, но и уничтожить.
Он начинает с притворным спокойствием. Вступление еще довольно
снисходительно, он говорит, что "индивидуум" Фуше его не интересует:
"Я, быть может, когда-то был с ним до известной степени связан, так как
считал его патриотом, и не столько его былые преступления заставляют меня
теперь выступить с обвинением, сколько то, что он скрывается для совершения
новых преступлений, а также потому, что, как я уверен, он является главой
заговора, который мы должны уничтожить. Вдумавшись в только что оглашенное
письмо, я должен сказать, что оно написано человеком, не желающим
оправдаться перед своими согражданами, когда ему предъявлено обвинение. Этим
положено начало системе тирании, ибо кто не желает оправдаться перед
народным собранием, членом которого он состоит, тот оскорбляет авторитет
этого народного собрания. Удивительно, что тот, кто прежде так домогался
одобрения нашего общества, теперь перед лицом обвинения пренебрегает им и
чуть ли не обращается в Конвент за помощью против якобинцев". И вот внезапно
прорывается личная ненависть Робеспьера, даже внешнее уродство Фуше он
использует как желанный повод для унижения врага. "Неужели он боится,-
продолжает издеваться Робеспьер,- глаз, ушей народа, боится, что его жалкий
вид слишком явно будет свидетельствовать о его преступлениях? Что шесть
тысяч обращенных на него глаз прочтут в его глазах всю душу, хотя природа и
создала их такими коварно запрятанными? Не боится ли он, что его речь
обнаружит смущение и противоречиями выдаст виновного? Всякий благоразумный
человек должен признать, что страх - единственное основание его поведения;
каждый избегающий взоров своих сограждан - виновен. Я призываю Фуше к
ответу. Пусть он защищается и скажет, кто: он или мы достойнее охраняем
права народного представительства и кто мужественнее уничтожал партийные
раздоры: он или мы". Робеспьер называет Фуше "низким и презренным
обманщиком", поведение которого равнозначно признанию вины, коварно намекает
на "тех, чьи руки полны добычей и преступлениями", и кончает грозными
словами: "Фуше достаточно охарактеризовал себя; я высказал эти замечания
лишь для того, чтобы раз и навсегда дать понять заговорщикам, что они не
ускользнут от бдительности народа". Хотя эти слова предвещают смертный
приговор, но собрание все же слушается Робеспьера и без промедления изгоняет
своего прежнего президента, как недостойного, из клуба якобинцев.
Теперь Фуше отмечен для гильотины, как дерево для порубки. Исключение
из клуба якобинцев - это клеймо; обвинение Робеспьера, и к тому же столь
озлобленное,- это приговор. Фуше среди бела дня завернут в саван. Каждый
теперь ежечасно ждет его ареста, и больше всех он сам. Уже давно не спит он
в своей постели, опасаясь, что за ним, так же как за Дантоном и Демуленом,
явятся ночью жандармы. Он прячется у некоторых храбрых друзей,-ибо надо
обладать мужеством, чтобы дать убежище публично опозоренному, опальному,-
мужеством даже для того, чтобы открыто с ним разговаривать. За каждым его
шагом следит руководимая Робеспьером полиция Комитета общественного спасения
и доносит о его знакомствах, о его посещениях и свиданиях. Он незримо
окружен, все его движения связаны, он уже обречен ножу гильотины.
И на самом деле: в это время ни один из семисот депутатов не находится
в такой опасности, как Фуше, у которого нет пути к спасению. Он еще раз
попытался хоть где-нибудь найти поддержку - прежде всего у якобинцев,- но
суровый кулак Робеспьера лишил его этой поддержки; теперь голова точно чужая
сидит на его плечах. И чего ждать от Конвента, от этого трусливого,
запуганного стада овец, покорно блеющего свое "да", когда Комитет хочет
отправить на гильотину кого-нибудь из их среды? Они без сопротивления выдали
революционному трибуналу всех своих прежних вождей-Дантона, Д
...Закладка в соц.сетях
