Жанр: Драма
Про Клаву Иванову
.... - Пойдешь?
- Нет, - ответила она, не поднимая глаз.
- Как это - нет? - Голос его был строже, чем всегда. - Что значит -
нет!
- Он в яслях.
- Кормить-то все равно надо... Иди, иди, ничего!
- Так он же... - Клава жалко улыбнулась. - Он же у меня искусственник.
- Вон оно что-о-о! - понимающе протянул мастер и отошел с озадаченным
лицом.
Потом двое каких-то парней остановились посреди цеха и что-то стали
говорить друг другу, гадко ухмыляясь и поглядывая на Клаву. Она совсем
склонилась к станку и не видела, как к ним подошел кто-то из токарей. Уже
потом она неприметно огляделась. Парней не было, и опять никто не смотрел
на нее - все были заняты работой. Только год спустя Клава узнала, кто
турнул тогда парней из цеха. Я.
К обеду прибежала из инструменталки Тамара, котенком прижалась к ней, и
Клава выключила станок.
- Меня, наверно, прорабатывать собираются, - прошептала она подруге.
- Ты что? - округлила глаза Тамарка. - За что?
- За поведение.
- Вот дура-то!
- А почему они не смотрят даже?
- Кто их разберет? Может, некогда! Или договорились.
- О чем?
- А я почем знаю? Может, будто бы ты не была в отпуске.
Клава устала к концу смены, спина болела и руки. Но это было ничего,
она знала, что через два дня все пройдет и усталые руки только после
работы, уже дома, будут гудеть. Она убирала станок, когда подбежал
инженер. Как тогда, он уперся ногой в станину, а Клава не смотрела на
него. Ей было неудобно - ведь она его выселила из комнаты. Зачем это он
подошел?
- Тебе мастер ничего не говорил? - спросил инженер. Он первый раз за
все время обратился к Клаве. - Ты что, не слышишь, что ли? Мастер не
говорил тебе...
- Думаете, что рабочая, так можно и "тыкать"? - сказала она и
посмотрела на него испуганно.
- Виноват, - улыбнулся инженер. - Вам ничего не говорил мастер?
- Насчет чего? - помедлив, спросила Клава.
- Выбрасываем вашу рухлядь. - Инженер пнул ногой станок и глянул на
соседний, новый. - Придется вот эту игрушку осваивать. Только он барахлит
еще, а наладчика в депо нет. Вы никогда не работали на радиальном?
- Нет.
- С гидравлической подачей?
- Не работала.
- Досадно, досадно, - весело проговорил инженер. - Ну ладно, обмозгуем
потом, сейчас некогда...
И Жердей пошел интересной такой походкой по цеху, как всегда ходил: он
спешил - будто падал вперед, но упасть не мог, потому что вовремя
подставлял свои голенастые ноги.
А в депо, как увидела Клава, действительно всем было некогда. Суматохи
и шуму явно прибавилось. В механическом не разбери-пойми что творилось.
Все проходы были завалены неготовыми деталями, и Клава не понимала, откуда
они берутся. Может, все еще консервировали старые паровозы? Или готовили
ФД - чтоб ни сучка ни задоринки! - для перегона за Байкал? Или
строительство новых цехов требовало столько железа?
За весну станцию незаметно оплели толстые провода, и паровозы куда-то
подевались. Старые механики собирались в "брехаловке", рассуждали о том,
что паровоз - он-де машина живая, надо голову иметь, чтобы держать в
порядке пар, воду и огонь, не то что в этом: включил ток - и поехал. И
каждый паровоз свой характер имел. А идет-то, бывало! Попыхивает,
погуживает, и парок от него, и тепло, и все втулочки в масле плавают. А
этот гремит, будто мертвец костями.
Стариков можно было понять, но оправдать - никак. Сколько паровоз
сжирал угля - сам, наверно, того не стоил. И товарную станцию мы бы ни в
жизнь не расшили без новых машин. Паровозы эти давно в печенках у нас
сидели, а мы приспособились и думали, что так и надо. Ведь в ремонте к ним
без кувалды не подступить. И в поездке ребята другой раз так уработаются -
шатаются идут, честное слово. Покидай-ка уголек, покачай колосники, взрежь
разок-другой шлак в топке тяжелыми резаками - запоешь. Да и это не все.
Что паровоз требовал грубой силы - ладно, много еще разных работ, где сила
нужна. Нас крушила грязища до глаз да зима. Одна поездка могла душу
вынуть. По нашим местам сорок градусов - обычное дело, а тут вперед гляди,
воду набирай, дышла смазывай. То золой горло закупорит, то морозом
перехватит. Забежит другой раз кочегар с экипировки в "брехаловку" -
мазутка на нем аж гремит, не человек, а черная сосулька. И что ты ему
скажешь, если он начнет после поездки уравнивать, чтоб сорок градусов
снаружи, сорок градусов внутри? Пошлет он тебя подальше с твоей моралью, и
будь здоров. Нет уж, старики, спасибо! Хватит.
Закоренелые наши паровозники перешли на ветку работать, сели на
маневровые, чтобы как-то докантовать до пенсии. Кое-кто, правда, из старой
гвардии с грехом пополам переучился, однако все больше силы набирала в
депо молодежь, совсем зеленая. Мне и то они уже не были ровесниками, но
ничего себе ребята подросли, не щеглы какие-нибудь. А старикам казалось,
что путь их не по праву легок. Раньше человек полжизни кочегарил да
помощничал, пока не сядет на правое крыло, а сейчас требовалось только
образование да желание, и машинистов пекли, как оладушки.
Хуже было в деповских цехах. Котельщики, промывальщики, слесари по
паровым машинам, дышловики, гарнитурщики стали не нужны, а моторы да
электрические схемы враз не изучишь. Некоторые не выдержали, бросили
курсы, попродавали домишки и уехали дальше на восток, куда электровозы еще
не дошли. Один мой давний товарищ - Захар Ластушкин - тоже собрался.
Разговор помню с ним.
- Понимаешь, Петр, - доверительно шепнул он мне, - почему еще я уезжаю.
- Ну?
- Только ты не смейся, - попросил Захар.
- Ладно.
- Понимаешь... Он один, электровоз-то, будет брать току больше, чем вся
наша электростанция дает.
- Сила, - согласился я. - Ну?
- И в нем есть камера высокого напряжения.
- Есть.
- Туда надо входить, - печально сказал Захар.
- Ну и что?
- Боюсь... Понимаешь?
Я понимал и не смеялся, потому что сам такой. Ничего на свете не боюсь,
а вот электрического тока - извините...
Что это я? Начал рассказывать про деповские перемены, а про Клаву
Иванову забыл. Нет, она не сожалела о паровозах. Только не знаю, отдавала
ли она себе отчет в том, что страх перед ними помешал ей тогда решиться на
непоправимое. Теперь она уже не боялась поездов, хотя проходные товарняки
по-прежнему налетали на станцию с таким грохотом, будто рушился с высокой
горы сыпучий камень. Да и новые машины не были тихонями. Они гремели так,
что казалось, вот-вот расколют рельсы или сами развалятся. И выли
неистово, словно станцию обслуживали глухие стрелочники.
Мир для Клавы разделился на две неравные части - сын и все остальное. В
будни она нетерпеливо достаивала смену и бежала за ним в ясли, а по
воскресеньям тащила его в лес. Снег там давно истаял. Даже в тенистых
пихтарниках было сухо. Лес оделся, зажил своей чистой и праведной жизнью.
Клава не понимала, что она ищет в лесу. Успокоенья, тишины, свежести? Ее,
я думаю, тянуло туда то, что тянет тебя, меня, всех, - мы ищем в природе
общности с тем, что боимся потерять в себе.
Семья располагалась на одеяле, в теплой мягкой траве. Мать и сын
грелись под ласковым, не успевшим еще разъяриться солнцем, слушали
глубокий и гулкий голос кукушки. Клава ничего не загадывала - зачем
испрашивать счастья у того, кто сам жалкует и ничего не знает про счастье?
А уготовано ей было еще всякого. И полной чашей. При теперешнем
расположении станков мне еще лучше было видно Клаву. Она как будто
попрямела и словно бы подросла, потому что у радиально-сверлильного
положили на пол помост.
За любым человеком наблюдать интересно. И сколько бы ты его ни знал,
всегда что-то новое найдешь, если присмотришься или подивишься вдруг,
почему это не видел такое, что должно бы сразу заметиться. Однажды я
узрел, как в деповской грязи Клава ухитрялась не замазюкаться. За работой,
знаете, то лоб вытрешь незаметно, то ухо либо нос тронешь и к концу смены
становишься чумазый, почти такой же, как в те далекие времена, когда мы с
парнишками нарочно обсыпались котельной сажей, чтобы идти по поселку
настоящими рабочими. Вижу сейчас себя огольцом и смеюсь - шагаешь, бывало,
этаким рабочим и прохожих в чистом вроде бы не замечаешь. Не торопясь
идешь, враскачку, а самому до смерти хочется подпрыгнуть и побежать, чтоб
скорей отмыться да пожевать чего-нибудь...
По утрам Клава туго повязывала косынку, однако тяжелые, собранные в
узел волосы ее постепенно ослабляли узел. Она поправляла косынку
мизинцами, потом сгибом кисти. Руки все больше чернели, и она действовала
уже локтями, а перед самым обедом - плечами, и эти движения были так легки
и красивы, что передать не могу. А плечи-то у нее узкие, плавные в линиях,
и к ним под блузку бегут от шеи две светлые, едва заметные дорожки - пух,
будто цыплячий.
А вот глаза у нее другие стали - приклудные. Я долго искал слово, в
котором бы виделось новое выражение Клавиных глаз, и не нашел другого,
кроме этого, его моя мать говорила когда-то. Что оно значит, я вам ясно не
могу растолковать. Словари смотрел - там нет его, но вот чувствую, что
слово это хорошее и в точности объясняет теперешние глаза Клавы, из
которых будто бы слышался тихий зов, как у ласкового ребенка.
У матери, оказывается, я вообще перенял много слов. Мои родители родом
с Рязанщины, когда-то там нас, Жигалиных, была целая деревня. Отец с
матерью после революции переехали в Питер без ничего, только рязанский
говор взяли с собой. Мать-то у меня имела ликбезовское образование,
расписывалась с грехом пополам, но только сейчас я стал понимать, как
хорошо она говорила!
Раз прочитал я у Паустовского, что когда-то его надолго озадачило одно
стихотворение Есенина:
И меня по ветряному свею,
По тому ль песку
Поведут с веревкою на шее
Полюбить тоску...
Что такое "свей"? - мучился этот хороший писатель, тонко слыша
незнакомое ему слово. А я у Есенина нигде не встретил непонятных слов и
еще с детства, от матери, знал, что свеем называют приречный песок, когда
ветер пересеет его и соберет рябью. Надо сказать, что в Сибири живет тоже
много народных слов, не тронутых никакой порчей. Помню, я очень
обрадовался, когда услышал, что снежные ветряные сугробики зовут здесь
сувоями. Эти вот два слова - "свей" и "сувой" - по-моему, совсем родные, и
я доволен, что сам заметил такую близость.
Еще я про слова сказал бы тут, а то дальше, пожалуй, будет негде.
Словами наш язык не обижен, их - море-океан, бери! Да только это нелегкое
дело. А хорошо, если б все они при тебе были: просторные, крепкие,
богатырские слова и раскудрявые завитушечки - прямо из руки
мастера-затейника, слова острые, будто шилья, и нежные, словно шепот
ночной. И как часто совсем простой с виду человек смело и будто бы без
труда возьмет слово, поворотит нежданным манером, приложит его,
одно-единственное, к своему месту - и ничего уже не прибавишь, не убавишь.
Есть в русском языке какая-то глубокая и святая тайна, что помогает
слову, идущему из-под сердца, подбираться к сердцу другого человека.
Слово, будто солнышко, может обласкать тебя, может и враз высушить душу.
Эту силу, что таится, дышит в слове, я не умею назвать, и, сознаться, о
русском языке даже писать как-то боязно: что ни скажешь, все будет
неполно, как неполно все сказанное до сих пор о хозяине этого чудо-языка -
русском народе...
Однако я снова сильно отвлекся. Но тут такое дело - я чувствую, когда
что надо сказать как бы со стороны. А кому эти отвлечения неинтересны, тот
может пропускать их и читать только там, где есть действие или разговоры.
В радиальном поковырялись первое время, потом бросили. Клаву заваливали
деталями, а она ничего не могла поделать. Приспособилась сверлить на одной
скорости, да только, можно сказать, пыль подымала, а не работала. Потом
отказала гидравлическая подача, и Клава, чуть не плача от досады,
рукоятками двигала тяжелую станину. А я что мог поделать? Утешителя тут не
требовалось, да и не могу я утешать, если надо помогать делом. Один раз
подложил незаметно набор своих зенкеров и разверток - в Томске на базаре
купил, а она возьми да отнеси этот золотой инструмент Тамарке. Понятное
дело, я не пошел в инструменталку его разыскивать - скажут, а ты-то, мол,
тут при чем?
Таких станков в депо раньше не было, и поди-ка разберись в новой
кинематике, если специалисты наши галдели-галдели, целой толпой чинили и
только напортили. Словом ободрить девчонку? Но люди ведь по-разному
смотрят, особенно наши кержаки. Ухмылочки начнутся, а это для меня нож
острый. Скоро я понял, что надо наплевать на ухмылочки, да было поздно. И
все, можно сказать, из-за меня самого вышло. Я стоял у станка Клавы,
говорил с ней о чем-то по-хорошему, и тут мастер наш подошел.
- Что же это у нас делается? - спросил я.
- А что?
- Не тянет машинка.
- Новая техника, - презрительно сказал мастер. - Придется оформлять
протест заводу.
- Специалиста надо.
- А где его взять?
- Постойте! - осенило меня. - Может, в воинской части есть кто
подходящий с гражданки? Позвоним?..
И верно - нашелся в стройбате такой солдат, что до армии работал
наладчиком автоматов и вроде бы даже не то техникум какой, не то курсы
окончил по станкам. Он культурненько так отшил всех советчиков, попросил
принести документы на станок. Просмотрел их бегло и сказал:
- Понятно.
- Что понятно? - спросила Клава.
- А то понятно, девушка, что станок авральный.
- Как это авральный?
- А так, что в последнюю декаду он собирался.
- А что с ним?
- Инструмент мне надо, девушка.
Он провозился у радиального до конца смены, не обращая никакого
внимания на Клаву, и она поняла, что девчата зря говорили, будто все
солдаты одинаковые - как только вырвутся на волю, так сразу за кем попало
приударяют. У солдата были короткопалые неторопливые руки и совсем без
наколок. Инструмент они брали небрежно, словно бы даже совсем не замечали
его, как не замечается ложка, когда ешь. Зато каждый мелкий шурупчик
солдат подолгу вертел в пальцах, сдувал с него какие-то соринки,
разглядывал, щурясь, на свет и чуть ли не облизывал. Он будто не слышал
шабашного гудка, а когда Клава засобиралась, спросил:
- Вы уже домой, девушка?
- Ну.
- Как хотите. - Он просто и дружески смотрел на нее. - Мне на этом
станке не работать.
- Но мне надо идти.
- Я вас не держу, девушка.
Назавтра он пустил станок. Обработал несколько деталей, так ловко
регулируя скорость и подачу, что сверло в любой металл погружалось, как в
масло. До конца смены он торчал возле Клавы и, когда она ставила ногу на
педаль гидравлической подачи, подбадривал:
- Смелей, смелей, девушка!
Клава сначала смущалась, не зная, что это он так внимательно
разглядывает - педаль или ее ноги без чулок, однако потом заработалась,
потому что уж очень был хорош радиальный! Руки совсем не уставали, и спина
тоже, а сверло или развертка шли мягко и как-то даже красиво. Цех шумел, в
проходах бегали какие-то люди. Клава ничего не замечала, но мне-то было
видно, как солдатик, сидящий подле, внимательно разглядывает стеклянную
крышу цеха, большой узел волос на голове Клавы, тонкую ее шею, босоножки
на резиновом ходу, розовые пятки меж ремешков и снова крышу.
Из депо они вышли вместе. Клава заспешила, и он тоже прибавил ходу,
застучал сбоку сапогами.
- Где вы живете, девушка?
- А вам-то зачем?
- Может, по пути.
- Нет, мне в другую сторону.
- И мне в другую. Пройдусь с вами?
- Не надо.
А он все же молча поспешил за ней, позванивая подковками сапог. Было
тепло, по улицам летел тополиный пух, устилал сухую канаву вдоль тротуара,
а какие-то парнишки поджигали его спичками и бежали с криками за синим,
исчезающе-легким пламенем. Дети замерли, рассматривая солдата, когда Клава
и ее провожатый проходили мимо, а потом закричали издалека:
- Жених и невеста! Жених и невеста!
Клава покраснела, а солдат ровно не слышал, невозмутимо и споро шагал
рядом, помалкивал. У калитки яслей он запнулся.
- Вы куда, девушка?
- Я не девушка. - Она посмотрела ему в глаза, спокойно сказала: - Я
мать-одиночка.
Клава думала, что солдат уйдет, а он, чудило, оказывается, дождался ее
и попросил понести малыша. Она, однако, побоялась, что скажут люди, если
увидят, и отдала ему только авоську с бутылочками. Когда они проходили
мимо мальчишек, те уже только молча посмотрели вслед.
На улице Кирова строили. Машины возили шлакоблоки, маленький экскаватор
рыл фундамент, кое-где начали подниматься стены. А один дом был почти
готов. Внутри шла отделка, и там пели солдаты.
- Наши, - сказал Клаве спутник. - Стройбатовцы.
- А почему вы не на работе?
- Меня командир до вечера отпустил.
Начался новый день, и опять Клаву никто в цехе не замечал. Неужели так
уж некогда всем? И как бы это узнать, что о ней не думают плохо? Теперь
уже Клаве хотелось, чтобы ее замечали. Хоть бы мастер подошел и к
чему-нибудь придрался!
Через две смены пришлось звонить в воинскую часть, потому что станок
неладно загудел. Солдат прибежал быстро, будто дожидался вызова.
Гидравлическая подача была в порядке, а что-то случилось с
электропроводкой.
- Наладишь? - с надеждой спросил мастер.
Солдат попросил не мешать ему, засучил рукава гимнастерки, залез руками
внутрь станка.
- Ясно, - сказал он через минуту Клаве. - Ну и халтурщики!
В тот день он снова проводил ее, но назавтра все повторилось - станок
после обеда отказал. Мастер топтался рядом, что-то шипел - у нас шла
борьба с матом, и теперь те, кому было невмоготу, отводили душу шепотом.
Клава смотрела в пол. Она знала, что мастер сейчас пробормочется и побежит
звонить. Пока наладчик не явился, она работала на старом станке, где было
все привычно и ничего не ломалось.
К концу смены солдат пришел. Он послушал гул моторов, попросил
отвертку. Клава подбежала к моему станку - знала, что у меня в
инструментальном шкафу все есть. Солдат снял щиток, полез к проводам.
- Что за дьявольщина? - сказал он и недоуменно посмотрел на Клаву. -
Опять та же клемма!
Клава стояла рядом, уставившись в пол. Солдата вдруг словно озарило, и
он довольно улыбнулся:
- Все ясно!
- Что ясно? - Клава покраснела, украдкой глянув, не идет ли кто.
- Все!
- Что - все? - с сердцем спросил неожиданно появившийся мастер.
- Сейчас налажу.
- А в чем дело?
- Он сам, - нетерпеливо сказала Клава. - Без вашей помощи.
- Ладно, ладно! - проворчал тот, подозрительно покосившись на нее. - Ты
бы...
- Станочек - золото! - весело перебил его солдат. - Никакой рекламации,
товарищ мастер, не надо оформлять. Будет работать как часики. Нет ли у вас
закурить?
Осень припозднилась. Либо с задержкой отошла от северных морей, либо
остановилась где-то в раззолоченной, прогретой солнцем тайге. Поселковые
уже застоговали на стайках сено, сложили у крылечек свежие поленницы, а
дожди не подходили. Лес вокруг нашего Перелома отцвел и осеменился, однако
стоял еще зеленый, густой, шумел успокоительно, сонно. Солнце дожигало
сизое осеннее небо, к полудню даже разогревало землю и воздух.
Приходя по утрам в депо, Клава глубоко вдыхала его неистребимые запахи.
Она даже научилась угадывать, что произойдет в цехе через пять минут:
протопочет ли мимо распаренный мастер, шепча нехорошие слова, пробежит ли
долговязый, смешной, вконец исхудавший за лето инженер или у карусельных
станков подымется гам. А Клаву вроде бы никто не замечал, и в ней
неприметно нарождалось какое-то смутное недовольство. Ладно ли, что мы ее
оставили в так называемом покое? А может, мы просто привыкли к ней, как
привыкли ко всему, что нас окружало. Ладно ли, говорю, если это так?
А к деповским переменам, надо сказать, наши быстро пригляделись, и
пошло все по-старому: собрания, шефские заказы, воскресники. И мы,
извечные грязехлебы, уже словно бы перестали замечать чистоту и свет,
хлынувший в депо. Новый цех облицевали, будто ванную, белой плиткой, а мы
не удивились, ровно так и надо, хотя совсем недавно мазут хлюпал под
ногами и ел рабочие сапоги. Паровозники в своих жирно-глянцевых пухлых
ватниках всегда напоминали мне водолазов, только что вылезших из нефти, а
теперь машинисты приходили на работу в хорошо отглаженных белых рубашках и
прямо после поездки им можно было спокойно идти на свидание. Поселок уже
не затягивало горьким паровозным дымом. Да, очистилась, посветлела великая
река, текущая вдоль Сибири, а с нами-то самими сделалось что или нет?
Первое время к нам ездили из области и даже из самой Москвы
корреспонденты, потом перестали. И никто не потужил - уж больно они были
прилипчивы и будто по одной модели сшиты. Загоняли монтажников на провода
и заставляли смеяться. Мы потом долго смотрели газеты, но в них улыбались
люди из других мест, а наших не было.
Один раз корреспондент заглянул к нам в механический. Был обед, когда
он пришел. Я сидел в цеховой конторке и видел, с каким удивлением
поглядывал наш безобидный толстый мастер на быструю самописку. Он был до
невозможности серьезен, обирал со лба росу и трудно, натужно говорил:
- Шавлюгин-то? На карусельном-то? Ничего! Работает ничего. А на
револьверном Параша Ластушкина, Прасковья Тихоновна то есть. Работает! А
на другом станке Ефрем Размазов. Этот станочник? На ять! Сменщиком-то у
него Еремей Ластушкин, работает ничего! А дальше, на строгальном, его
сродный брат Захар Ластушкин, недавно работает, но тоже ничего...
Подошли, помню, из столовки все Ластушкины и остальные наши ребята,
молча послушали, а когда ушел корреспондент, долго смеялись. До сверловки
тогда очередь не дошла, но о Клаве Ивановой мастер сказал бы, наверно, так
же, как и о других: "На новом-то? Радиально-сверлильном? Клашка Иванова.
Ничего-о-о! А что? Работает". И это было бы тоже враньем, потому что
неполнота суждения - такая же ложь.
И тут - ради полной правды - я хочу еще сказать про электровозы. Машины
это добрые, ну такие, какие надо, и заработки они нам не усекли, чего
некоторые опасались. Но в одной только мелочи не подошли нам они -
приемники стали жутко трещать. Ведь до Перелома центральные газеты доходят
на третий день, и новости мы узнаем по радио. А я, например, без приемника
вообще не знаю, как жить. Раньше все время слушал музыку, а сейчас
психуешь больше, чем слушаешь. Но приемники - ладно. Мы боимся, главное,
что когда со спутников начнут на телевизоры передавать, то не будет ничего
видно. А мы ждем не дождемся этого дела. Народ-то у нас больше денежный, и
есть чудаки, что уже себе телевизоров понавозили - мол, спутники пустят,
тогда вряд ли достанешь. Ух и чудаки! Досадно будет, конечно, если разряды
от линии нам всю музыку испортят, только, я считаю, придумают какой-нибудь
способ, неправда.
А нашим старикам новые машины еще кой в чем поднапортили. Понимаете,
какая штука - пчелы! Кому могло прийти в голову, что пчелы с электровозами
у нас не уживутся? Деповские-то, пенсионеры особенно, любят, знаете,
пчелок. И не так, может, из-за меда, а вот нравится им это - повозиться с
ними, поговорить про них. Правда, в хорошее лето и взяток бывает добрый,
есть с чем чаи погонять. Но вот незадача - летают-то поселковые пчелы,
оказывается, через линию, к Золотому Китату. Старые гари за ним заросли
кипреем, а кипрейный мед - сами знаете - это мед! Электровозы же с их
бешеными скоростями, оказывается, секут пчел, сбивают их на лету. У многих
уже пчелиные семьи побиты изрядно. Первое огорченье, конечно, нашим
старикам, но ведь и мы когда-нибудь стариками будем? Жалко, понятное дело,
пчел, но тут уж, как говорится, ничего не попишешь. Хоть Глухарь как-то
собирал к себе дедов и они вроде бы решили на другое лето совместно
вывозить ульи к гарям. Депо выделит, конечно, транспорт - что и говорить
об этом...
А в общем, все это мелочи, пустяки по сравнению с тем добром, что дали
новые машины. Они же людьми нас сделали перед людьми. А еще, говорят,
сидели в московских креслах этакие замшелые пни, что были против
электровозов. Их бы к нам в канаву, под ФД! Там, вспоминаю, темно и сыро,
сверху за шиворот мазут капает, и грязно-желтая вода из люков течет. А тут
надо срочно буксовые распорки сымать, чтобы поднять котел и скат выкатить.
Мой слесарь Пашка Козлов, бывало, только зубами скрипит: не идут,
прикипели гайки и контргайки. Мы, помню, их срубать начинаем. Болты
здоровые, и длинное тяжелое зубило надо держать над головой. Руки
затекают, а Пашка - вот у кого тоже ручищи были! - выгадает в этой
темноте-тесноте место и, весь ломаясь, бьет с маху. Чуть стронь боек
зубила, и кувалда-пудовичок тебе по голове, только мозги брызнут. Вот я и
говорю, что этих, кто стоял за паровозы, к нам бы тогда, в канаву, -
небось с ходу бы перестроились!
Главное, электровозы помогли нам лучше делать наше большое дело.
Конечно, работа у нас не такая громкая, как другие, но вы, может быть, не
знаете одной интересной подробности про нашу работу, так я вам скажу -
пока грузы на колесах, они еще числятся в производстве, как бы недоделаны.
Это понимать надо.
Ну, правда, новая техника все-таки решает не все. Есть еще люди, что
трудно живут. Я не пойду далеко, возьму того же Козлова Павла, мо
...Закладка в соц.сетях
