Жанр: Драма
Про Клаву Иванову
...нал, да и Тамарка, верно, поняла. Клава не думала, не гадала, что подруга
в тот вечер совсем обыскалась ее.
Началось на первой же неделе ее работы, и все пошло не как у людей.
Клаве попала в глаз стружка. Девчонка согнулась у станка, прилепив к лицу
грязные ладони, не плакала, только дрожала, будто в ознобе. Он проходил по
цеху, увидел, должно быть, первым беду, подхватил Клаву, как маленькую,
под коленки и вскинул на плечо. У нее сбилась косынка, растрепалась
светлая коса, а он, крича, чтоб давали дорогу, тряско бежал через все
депо, ощущая плечом ее мягкий живот и под руками круглые упругие ноги.
Паниковать, однако, не было причины. Горячая стружка вцепилась в веко и
ожгла кожу, не затронув глазного яблока. Тогда Клава в первый раз
взглянула на него - грязного, как все слесари, особенно грязного в белизне
медпункта. Он не заметил робкой благодарности в ее глазах, окинул Клаву
нахальным взглядом и, открыв дверь, фыркнул:
- Чего это я тебя сюда пер?
И без того у Клавы все валилось из рук, а после этого случая она совсем
потерялась. Станок-то она знала, только очень уж боялась, что ее сразу
выгонят, когда увидят, какая она неумеха. Клаве хотелось, чтобы никто даже
не замечал ее, а тут вдруг через все депо протащили.
Нет, она никогда не разберется, что происходит вокруг! Все зачем-то
орут друг на друга, катают взад-вперед тележки с теми же деталями.
Почему-то у батарей весь обед сидят люди в мазутках, курят и плюют на пол.
Она прошмыгивала мимо, а они смотрели вслед, и ей казалось, что эти люди
видят ее насквозь - знают, что на ней надето и какая она глупая, и даже
сны ее угадывают.
А тот парень, что таскал Клаву к медицинской сестре, теперь
останавливался у ее станка, заговаривал и в разговоре внезапно, пугающе
ржал.
- Проморгалась? - спрашивал он, скаля зубы. - А ну покажь глаз-то! А ну
покажь! Проморгалась?
Клаве с самого начала не надо бы обращать на него внимания, однако он
прилипал как банный лист.
- Слушай, где ты взяла такие семафоры? - приставал он.
- Что?
- Да глаза! Синие, будто спиртягу подожгли, - нагибаясь, он заглядывал
под ее разлетные брови. - Вот я и спрашиваю: откуда ты?
- С Китата.
- Чудеса.
- Какие чудеса? - опять не поняла она.
- Вы же, чалдоны, все с татарами перемешаны!
Был он длиннорукий, зубастый и смелый - никого не боялся. Клава
обмирала, когда подходил к ее станку наш добродушный мастер, а этому
поругаться - одно удовольствие.
- Ты кто такой? - кричал он. - Мастер? А я рабочий! Понял? И ты еще мне
будешь права качать, когда я те сам качну! Почему сетки на стенке нету, а?
У девки волосы закрутит - всю жизнь будешь платить за уродство такой
красоты!..
Сетку поставили, а парень все ходил и надоедливо выспрашивал,
Проморгалась Клава или нет, будто ему не о чем больше было спросить.
Тамарка, худущая ласковая Тамарка, разузнала, что работает он на подъемке
гарнитурщиком, зовут его Петькой Спириным, но парень он плохой - срок
отбывал за хулиганство.
У Тамарки-то работка была ничего себе. Она затачивала в инструменталке
зубила и резцы. Красиво! Сыплются красные или белые искры, а она
посредине. По знакомству Тамарка снабжала Клаву самыми лучшими,
победитовыми сверлами. Она многих уже знала в депо и смеялась над Клавой,
которая уверяла, что никогда, наверно, не разберет отдельных людей среди
рабочих, потому что все они одинаковые и скучные.
Может, еще кто-то скажет - вот, мол, живут где-то посреди Сибири
неинтересные людишки, работают в грязном депишке, ну и пускай себе живут,
пускай работают, чего о них писать-то? Но я считаю, что нет на земле ни
одного человека, про которого неинтересно было бы рассказать. Нету! И
работ стыдных тоже нет. А деповский народ только с виду одинаковый:
посмотришь, когда идет толпой наша "деповщина", - совсем жуки большие
ползут, и вправду одинаково черные, блестящие; на самом же деле можно про
каждого свою историю рассказать.
Раз подруги решили осмотреть депо. Они сходили в "брехаловку", где
вечно стучат в домино машинисты и кочегары, побывали на промывке,
наполненной сырым теплым паром, прошли по синей окалине через кузнечный
цех, прокопченный наподобие деревенской бани, через котельный, колесный и
медницкую. Везде было тесно, грязно и шумно, как в механическом, даже еще
хуже.
На подъемке, куда сходились все цехи, было потише. Пахло тлеющим
тряпьем, керосином, и струями задувал от широких ворот свежий воздух.
Из-под паровозов тут выкатывали колеса и снимали с котла все железо, какое
можно было снять. Вдоль смотровой канавы валялись в беспорядке какие-то
части, и Клава не представляла, как тут потом все найдут и ко всему
приладят.
Спирина они увидели на передней площадке холодного паровоза. Он
властно, как генерал, покрикивал на своего напарника и рывками дергал из
котла длинные дребезжащие трубки. Петька увидел Клаву, спрыгнул вниз, но
подруги поспешили скрыться за паровозом. В высоком цехе звуки раздавались
гулко, как в туннеле, и девчата услышали незнакомый голос.
- К тебе, что ль, Петро?
- Кто? - спросил Спирин.
- Да это-то - не шкильда, а...
- Глазастенькая-то?
- Ну. Твоя?
- Поглядим, - самодовольно сказал Спирин. - Сопливая еще.
- А что глядеть-то? На вокзал ходит?..
Есть у нас такое заведенье - гулять летними вечерами вокруг вокзала.
Это, пожалуй что, одно такое обихоженное место на станции, где в ненастье
не хлюпает под ногами грязь, а в погоду не пылит. Деповские парни
заглядывают сюда пивка пропустить, знакомятся тут с девчатами, дерутся
из-за них или по какой другой причине.
Если все ладом, то ничего. Я и сам туда похаживаю, куда ж денешься? В
тепло и пожилые даже тянутся. Надевают лучшее и ходят по перрону кругами,
как в больших городах по театру. А когда прибывает дальний поезд, местные
замирают и молча разглядывают женщин в брюках и мужчин в полосатых
пижамах, что выскакивают из вагонов и, сшибая друг друга, бросаются в
пустой вокзальный ресторанчик, будто там всего навалом и все задаром.
А еще был на станции клуб, который очень нравился Клаве. Большой зал -
таких, наверное, и в городах немного. Красный занавес весь переливается. А
люстра-то! Клава раньше даже не знала, что бывают такие.
У меня-то к нашему клубу особое отношение. Я в клубном совете состою,
но не в этом дело, совсем не в этом. Вот как уеду в отпуск и потянет
назад, то весь наш Перелом этим клубом смотрит. И на самом деле хорош! По
ленинградским взять меркам - он, понятное дело, кроха, но все ж два
каменных этажа, мраморная лестница, а паркет свежей натирки так сияет, что
аж горит, глаза жмуришь. Но и это не главное.
Клубу нашему уже сорок лет, и строили его на рабочие копейки. Деповские
тогда сговорились и брали в получку одни круглые рубли, а всю мелочь
собирали меж собой, копейка к копейке. Старики любят вспоминать то время.
Подсядешь другой раз, помолчишь с ними, а потом вопросик подкинешь. И вот
какой-нибудь бывший машинист, невесомый, скрюченный - ему под старость
язва желудок съела, потому что он всю жизнь пил воду из тендера, с
антинакипином, - и вот такой сухонький дедуля сощурит правый глаз, у всех
старых машинистов он слабее левого, откашляется, распрямится, чтоб ордена
были видны, и начнет: "Помню, еще Ленин был живой. Да... А мы молодые
были, зда-рро-вые обломы. Теперь уж нет таких людей. Не-е-ет! Что ты! Не
тот народ пошел..."
А стоит наш клуб даже не знаю как и сказать, до чего хорошо! Рядом депо
коптит, чернота, мазутище, а он всегда белый-белый. Говорят, что его
ставили по розе ветров - распадок за ним начинается, и оттуда тянут лесные
ветры.
А в тот осенний вечер, когда Клава убегала от станции, от паровозов
лишь бы подальше, я встретил Глухаря на мосту. Возвращался из тайги со
снастью и рыбешкой, поднялся на виадук, - а тут он.
Есть на Переломе одна такая точка, с которой все видно - и депо оттуда
будто на ладони, и оба товарных парка просматриваются насквозь, и
пакгаузы, и поворотные треугольники, и совсем тоже рядом окрестные леса с
их синим неясным горизонтом. А особенно интересно смотреть с моста, как на
сортиворочной горке распускают веером составы, словно игрушечные издали,
как шныряют под вагонами крохотные сцепщики и башмачники и как разбегаются
своим ходом платформы, цистерны, думпкары, останавливаясь, ровно по
команде. От этого зрелища мне всегда радостно и охота работать, потому что
на горке вечное движение, и чисто там все делается, и, хоть тебе какие
события, она погромыхивает да полязгивает, будто говорит: нет, есть все же
порядок на железной дороге, есть...
Глухаря и раньше я нередко заставал на мосту. Не думаю, чтобы он
специально поднимался туда любоваться видами. Старик, должно быть, просто
перебирался на другую сторону поселка, к своему дому, а крутая виадучная
лестница была уже не для его возраста, и, чтоб сердце стало на место,
Глухарь подолгу отдыхал наверху, сутулился и кашлял. Завижу там его и уж
знаю, что будет. Как только поравняюсь с ним, он, не глядя, отведет назад
свою длинную руку, поймает меня за плечо и притянет к чугунной решетке,
приглашая постоять вдвоем. А рука-то у него хваткая и сильная, привыкшая
обращаться с железом, другой раз даже плечо заболит от такого приглашения.
Но это ничего, со стариком хорошо. Он молчит, разглядывает станцию, будто
что-то свое вспоминает, и на неподвижном его лице ничего не прочитаешь.
Иногда только вздохнет поглубже, не спуская глаз с сортировки, протянет
уважительно, задумчиво:
- Да-а-а...
А через минуту вдруг вскрикнет отрывисто и лихо:
- Да!
Глухарь вообще тяжел на язык. Рыбачим когда, он тоже такой. Сидит у
костра вечером, рассматривает тяжелые корни кедров, округлые густые
вершины и чуть слышно, шепотом обращается в мутнеющую глубину:
- Тайга-а-а...
И у меня перед глазами плывет вся она, от Урала до океана, зеленая,
одинаковая как бы, а на самом деле разная каждой своей хвоинкой, с
бездонными тайнами в любом листочке и любом семени...
- Тайга! - крикнет тут Глухарь грозно, так что я дрогну.
Забавный старик. А в тот памятный вечер мы стояли с ним на мосту дольше
обычного. Дождь кончился. Над станцией не пахло привычно паровозной
изгарью - она ведь отдает горечью, даже когда сядет на землю, а тут ее,
видно, прибило, снесло в канавы. Свежим ветром опахивало из тайги. Меж
паровозных гудков доносился шелест зажелтевших уже тополей, что росли по
всему поселку. Сиял белый, омытый дождем клуб. Над западным парком
отцветали холодеющие небеса.
Глухарь о чем-то думал рядом, ничего не говорил, смотрел, как там, под
закатом, рвался из лесу черный дым - какой-то паровоз вытаскивал на подъем
тяжелый состав, буксовал, знать, на мокрых рельсах, стрелял плотными
клубами в небо и почти не подвигался сюда, к нам. Я ждал, когда старик
скажет свое "да", однако не дождался. Он даже про рыбалку не спросил, хотя
Глухарь - рыбак закоренелый. Вот голова поезда показалась на границе
станции, и мы пошли в поселок, а Глухарь так и не произнес ни слова, думал
всю дорогу, будто решал, как ему быть. Только позже я узнал, о чем он
думал.
Глухарь назавтра пришел в цех и увел с собой Клаву. Она скоро вернулась
к станку. Уже после я восстановил, что у них был за разговор. В блокноте
того дня Клавиным почерком семиклассницы было написано всего несколько
строк.
"Нет".
"Спасибо, я теперь самостоятельная".
"Не могу, я и так у чужих людей жила".
"Не пропаду, наверно".
"Нет, не могу".
А Глухарь - Клава мне потом рассказывала - говорил ей примерно так:
- Такое дело, дочка, женских мест в новом общежитии нету. И тут такое
дело: мы со старухой решали вчера насчет тебя. Дом у нас большой, места
хватит...
- А что такого? Ты у нас в обиде не будешь, прямо тебе заявляю...
- Это ты-то самостоятельная? Нет уж, дочка, ты давай думай...
- Одной с ребенком и пропасть недолго...
- А старуха моя ждет тебя сегодня чай пить. Я сказал, что придешь.
Придешь?..
Короче, Клава сильно обидела Глухаря, и тут я его еще как понимал. У
него был сын, красавец парень. Он погиб зимой сорок первого под Москвой. А
жена-то у Глухаря после первых родов болела болезнями, и так остались двое
стариков без никого, в пустом доме, и это может кому хочешь всю жизнь
подернуть тенью.
И я ведь один раз так же огорчил Глухаря. Когда после войны умерла моя
мать, старик Тоже звал нас с сестренкой к себе. Но я-то был мужик -
как-никак семнадцать лет, уже зарабатывал, и в депо меня к тому времени
знали, я даже раз на собрании выступил. А главное, у Глухаря квартировала
тогда большая ленинградская семья - куда же еще мы?
Но вот Клава не приняла доброты старика, может, и зря. Хотя в таких
делах каждый человек исходит из своего. Наверно, в Клаве заговорило такое,
что раньше пригнеталось. Или просто она не знала, как тяжело будет одной
растить ребенка? Девичество-то прошло у нее быстро, считай, одной весной,
и ничего она еще не понимала.
Неужто эти парни в белых рубашках наши, деповские? На работе они такие
чумазые. Было пока просторно и прохладно в зале, и радиола играла сильно.
Кружились пары под люстрой, больше всего девчата с девчатами. Клава с
Тамаркой тоже пошла, и на подружку никто не смотрел, а на нее смотрели.
Она отстояла трудную, работную смену, но после душевой и в летнем
ненадеванном платье совсем не слышала себя, лишь коса тяжело льнула к
спине. Потом ее пригласил какой-то по моде одетый Федя, скромный, с белыми
кудрями надо лбом. Он успел ей сказать, что работает в гореме. И это не
что-нибудь другое, а головной ремонтный поезд. Федя где только не скитался
по Сибири, а сейчас живет в бараках недалеко от депо.
Федя, наверно, еще бы танцевал с Клавой, но появился Петька Спирин в
тенниске. Он оглядел зал - и прямо к ней. От его взгляда она убрала ноги
под стул, сжалась вся, но Петька властно взял ее за руку. Отмытый, он
оказался рыжеватым, даже немного с краснинкой, а зубы у него были не
такими большими, как раньше казалось.
Спирин сильно выкаблучивал в танце, зачем-то дергал ее, а она путалась
ногами и краснела. Если он уходил в коридор курить, то ее уже почему-то
никто не приглашал. Только подошел один раз Федя, но Спирин тут же
вернулся, схватил его за плечо и прошипел:
- Отвали, понял?
- Что-что? - спросил Федя.
- Моя она. Понял?
- Да? А я думал, общая.
- А ну выйдем поговорим! Фуфло! А ну выйдем!
Но Федя не захотел говорить. Спирин плотно схватил своей длинной рукой
Клавину неподатливую спину, потянул в зал. Девушка постепенно
приспособилась к его фигурам, ничего в них сложного не было. И даже голову
подняла, чтоб смотреть вокруг, как другие девчата, но видела только его
кадыкастую, не пробритую как следует шею.
А после танцев Спирин задержал ее у раздевалки, хотя она изо всех сил
рвалась к подругам.
- Щас пойдешь, щас, - снисходительно говорил он, крепко держа ее за
руки и улыбаясь; от него плохо пахло табаком. - Кто теперь тронет тебя,
мне скажи. Ясно?
- А кто меня трогать будет? - Со страхом Клава рассматривала его
хулиганские руки - на них были наколоты кинжал, сердце, бутылка водки и
надписи: "Что нас губит", "Нет щастя в жизни", "Петя с 37 года". Клава
едва вырвалась. Как она завтра войдет в цех? Все уже, конечно, знают, чья
она ухажерка.
К лету станок ее будто другим сделался. Всю весну он ознеблял правую
руку и пригибал девчонку книзу. А мелкие детали вырывались из-под сверла,
как живые, их надо было хорошо держать, а к обеду она не владала и левой
рукой. Но потом руки попривыкли, да и спина не болела уже.
Станочек был старше ее раза в три. Он порядочно потрудился на своем
веку и уже весь трясся от натуги, когда Клава нажимала на сверло. Однако
дело свое нехитрое он делал исправно, и Клава полюбила его даже, как она
любила и жалела в деревне стариков, которым пора бы уже на покой, а они
безответно работают на конюшне и в поле.
Вечерами ходила она с Тамаркой на перрон и в кино. В жизни нашего
Перелома кино занимает большое место, а это Клаве было на руку - всю жизнь
мечтала, чтоб не пропускать ни одной картины. Раз во время журнала
пробрался по ряду Спирин, согнал кого-то и сел рядом с Клавой. На экран
смотрел плохо, гнулся сбоку, жарко дышал и перебирал, тискал ее тонкие
горячие пальцы.
Ну зачем она пошла тогда на эту проклятую массовку! Было тем
воскресеньем душно в поселке. Деповские собрались у клуба и двинулись к
Анисимовой горе кто пешком, кто на мотоциклах-велосипедах. Сзади ехала
орсовская машина с буфетом и баянистом. Лес стоял живой, зеленый, как
вокруг деревни. А цветов-то! Огоньки на еланьках, медунки под кустами,
кандыки где ни попадя. Хорошо! Чтобы рвать цветы, надо было сгонять с них
пчел. Пахло пасекой. И птицы, видать, только что вывели, потому что больно
уж хлопотливо носились по лесу. А когда налетел ветер на березняк под
горой, он ожил, засветился весь, зарябел и зашумел, словно тысячи
ребятишек захлопали в ладошки.
Я-то с Глухарем ушел тогда подальше от шума - заядлые рыбаки, мы не
могли случая упустить, хотя знали, что в речонке, текущей под Анисимовой
горой, ничего, можно сказать, не водилось. Однако нам было хорошо - от
тихой воды, от леса, от тепла. Мы выпили по маленькой и задумчиво смотрели
на недвижимые поплавки. Вот Глухарь понаблюдал, как ветер касается глубин
леса, негромко заговорил:
- Тайга-а-а. Всех питает, и в тайге человек возвращается к свому
исходу... Я перебил тебя, Петр? Говори, говори, будто я слышу, - может,
чего и пойму по губам? Говори!
Но я молчал.
- А что ты так долго не женишься, Петр? - спросил Глухарь. - А?
Помню, я засмеялся и махнул рукой.
- Ты не маши, а отвечай! - заворчал старик. - Почему не женишься?
- Не встретил, - сказал я.
- Не понимаю, - подосадовал Глухарь и протянул мне блокнот с
карандашом.
"Не встретил", - написал я.
- Это причина, - заглянув в блокнот, серьезно проговорил Глухарь. - Что
ты там еще пишешь?
Я задумался, вспомнив сестренку; пора бы ей денег послать в
Новосибирск, да и съездить к ней не мешало, с зимы не был.
- Да-а-а, - протянул Глухарь. - Сестру, тоже надо было поднять, Петр...
Тащи!
Дернул я удочку, и мы засмеялись - рыбка была маленькая, смотреть не на
что. Глухарь ловко поймал мою леску, осторожно снял добычу с крючка,
опустил в речку.
- Эта пусть еще поживет... Может, пойдем к народу?
Массовка шла своим чередом. Кое-кто из деповских приложился с утра, и
уже слышался возбужденный говор, нестройные запевки. И тут я скажу про
песни, потому что очень уж люблю, когда деповские поют. Я не про те песни
говорю, что появляются каждый год, - новое тоже в охотку поется, и не про
те, что заводят по пьяной лавочке, когда уж ничего путного не приходит и
голову.
Мне нравится, когда наши поют старинные сибирские песни. А делают они
это серьезно, истово, будто молятся. И на самых обыкновенных семейных
вечерах или когда соседи соберутся в складчину, голоса можно встретить, да
еще какие! И командир всегда находится, которого вдруг слушаются все. А
нашего токаря Еремея Ластушкина даже специально зовут в гости, чтоб он
преподнес какую-нибудь старую и редкую песню. И вот, как подойдет время,
прищурится он или прикроет ладонью глаза и начнет осторожно, едва слышно и
как бы рассказывая:
По пыльной дороге телега несется...
Все замрут, смотрят на него, ждут, когда он подаст знак, а Еремей чуть
погромче и в другом уже, песенном ключе:
В ней по бокам два жандарма сидят...
Тут Еремей рванет кулаком, и подымут все разом, а он правит песню,
находит за столом тех, кого ему надо, чтоб оттенили подголосьем басы, либо
молит глазами, просит поддержать, вывести какое-то место; он то приглашает
взять повыше, то укрощает всех взглядом, то бережно несет песню над столом
тяжелой-легкой рукой - засмотришься и заслушаешься!
Наверно, это ссыльные завезли сюда и оставили песни, что не забылись и
через сто лет. И от гражданской войны тоже кой-чего еще сохранилось,
только таких напевов, как на Переломе, я нигде больше не слыхал. Заводят
суровую и тяжелую бывальщину про палача-генерала и еще одну, широкую, как
сибирская сторонушка, песню любят - названия ее тоже не знаю, но начинают
густо так и вольно:
Отец мой был природный пахарь,
И я работал вместе с ним...
Нет, есть в народной песне такое, что возвышает и очищает человека. Раз
я засек нашего Глухаря в одной певучей компании. Видно, он совсем не
страдал от того, что не слышит, ревностно следил за нами, впиваясь глазами
в меня, в других, шевеля губами, покачиваясь в лад, а потом улыбался
вместе со всеми, и взгляд его был теплым, со счастливой слезой. Бывают,
знаете, такие лица у людей после песни - все отдашь! И она, хорошая
песня-то, если ее неуменьем или озорством не испортить, может потом неделю
греть...
А на массовках у нас больше частушки поют, для веселья. Так было и в
тот раз, на той горькой массовке. Общежитские девчата уселись кружочком на
газетах. Клава, как все, выпила стакан красного и смотрела на пляшущих
деповских женщин, веселых, румяных, одетых в пестрые платья. Плясать они
не умели, а просто перебирали ногами, откидывая назад руки и выпячивая
груди, или, взяв друг дружку за кончики пальцев, мелко тряслись.
Одна только - крепенькая да поворотистая - выделывала своими хромовыми
сапожками. Она была в юбке гармошкой и совсем прозрачной блузке.
Попереди кружева,
И позади кружева,
Неужели я не буду
Кондукторова жена?
Плясунья плавно отмахивала в стороны руками, дурашливо подкрикивала,
смеялась над частушкой и над баянистом, который очень уж серьезно
относился к своему делу. Он, будто невыносимо страдая, кривил лицо,
отворачивал его в сторону и, надувая на шее жилы, взывал надрывным
голосом:
Ты гармонь, моя гармонь
Четырехугольная!
Ты скажи мине, гармонь,
Чем ты недовольная?
Сразу несколько женских голосов, перекрикивая друг друга, отвечали ему,
и Клава ничего не могла разобрать, только в конце припевки выделился
чей-то визг:
Я наемся пирогу
И работать не могу!
А потом еще раз, выше и тоньше, будто перетянутая балалаечная струна:
"Я наемся пирогу и работать не могу!" Клаве стало смешно, и она никак не
могла успокоиться - все смеялась да смеялась. Потом она вместе со всеми
пошла к патефону, где начались танцы, но как-то незаметно рядом с ней
очутился Петька Спирин, прикоснулся к руке:
- Пройдемся, Клашка.
- Еще чего? - она повела плечами, оправила платье.
- Как хочешь, - равнодушно сказал Петька. - А то пройдемся?
- Пусти.
Они вроде бы спорили, а сами уже шли кустами вокруг поляны, с нее
доносились взвизги и грубые мужские голоса вразнобой. Миновали березняк, в
котором гулял ветер, взяли в гору.
- Будто за этим бугром моя деревня! - воскликнула Клава.
- Поглядим, - сказал Спирин.
- Да нет, - улыбнулась она извинительно и пояснила: - Это кажется
только.
- Все одно поглядим.
Они поднялись до средины горы. Отсюда было видно, как уходили зеленые
холмы все дальше и дальше, теряя подробности, растворяясь на горизонте в
синем дыму.
- Не устала, Кланя? - Он протянул к ней руки, и она увидела, что в
вырезе рубахи у него тоже сине. - Может, понесу?
- Тише! - Клава приложила палец к его губам.
- Чего там? - оглянувшись, спросил Спирин, однако рук не отнял. - Кого
ты боишься? Дрожишь, как стюдень...
Они прислушались к едва слышной частушке. На поляне тот же тонкий голос
выводил:
Мой миленок парень бравый,
Парень бравый, не простой, -
В основном депо женатый,
В оборотном холостой!
- Понесу, может? - снова предложил Петька. - А то круто.
- Я крепкая, - сказала Клава.
- Вон ты какая.
Она, как на танцах, ощутила его сильное, будто деревянное тело. Но
почему он так странно смотрит?
- Крепкая, - повторил Петька. - И с парнями?
- А я с парнями не гуляла.
- Ври!
Клава решительно крутнула головой и глянула на него, как она всегда
смотрела, неосторожно, во все глаза.
- Еще ни с кем...
- Ни-о-о-о? - протянул он. - Что же мне с тобой делать?
- А что? - спросила Клава и тут же смятенно зашептала сквозь слезы: -
Пусти! Тебе говорят? Дурак! Не тронь!..
Новое, "комсоставское" общежитие стояло на краю поселка. Из окон его
были видны лес и поселковые огороды с кучами заиндевевшей картофельной
ботвы да не срубленной еще капустой. Излилась и ушла последняя туча,
разъяснело. Однако все быстрее меркли дни, а долгими лунными ночами уже
захолаживало. Клава знала, что в эти светлые ночи капуста вбирает в себя
предзимнюю свежесть, наполняется снежной белизной и хрупом.
До депо отсюда было дальше, зато станционные звуки смягчались, глохли
на расстоянии, и Клава могла спать. Только перед началом смены "кормилец"
подымал ее своим властным ревом. Его было слышно, если даже целый день
уходить от станции в тайгу, - Клава проверила.
Когда ей дали декретный отпуск, она стала часто бывать в замирающем
лесу. Земля сделалась уже неподатливой, твердой. Под ногами, в коровьих
переступах, тонко хрустели примерзиночки. Опушка была попорчена - пробита
и прорежена скотом, но стоило пройти немного, и дорожки с тропками
разбегались из-под ног, терялись в голых кустах: иди куда хочешь, что ни
шаг, то твой.
Было блаженно тихо в этом сквозном лесу и просторно - он
...Закладка в соц.сетях
