Жанр: Драма
Победа. книги 1-3.
... Трумэн не возражал против отсрочки. Черчилль же не хотел, боялся ее. Этим
позиция американского президента отличалась от позиции британского премьерминистра.
Трумэн был уверен в том, что Сталин не имеет никаких новых аргументов в пользу
Польши. Черчилль придерживался того же мнения - здесь они сходились. Неизменным
оставалось и соотношение сил за столом Конференции: два к одному в пользу
западных партнеров...
Со стороны могло показаться, что Трумэн и Черчилль были правы, когда оценивали
позицию Сталина как безнадежную.
Не располагая какими-либо новыми аргументами в пользу расширения польских
границ, Сталин мог лишь повторять, что это расширение было предусмотрено в Ялте.
Но в том же ялтинском документе говорилось, что окончательное утверждение границ
Польши остается за Мирной конференцией. И за это цеплялся Трумэн.
Соотношение сил за столом переговоров складывалось не в пользу Сталина. С точки
зрения арифметики он рано или поздно должен был проиграть. Чтобы изменить
соотношение сил, ему надо было придумать совершенно новый ход, выдвинуть новые,
неотразимые аргументы. Но ни того, ни другого в его распоряжении как будто не
было и не могло быть.
Так полагали Черчилль и Трумэн. Но оба они ошибались. Они даже не могли
предположить, что уже на сегодняшнем заседании Конференции Сталин поставит их
обоих в тупик.
Сталин, разумеется, понимал, что Трумэн менее заинтересован в скорейшем решении
польского вопроса, чем Черчилль. Уверен он был и в том, что вряд ли кто-нибудь
из них считал, будто без согласия Советского Союза можно заставить поляков уйти
с уже занятых ими территорий бывшей гитлеровской Германии. Но Сталину было
очевидно, что союзники попытаются представить дело так, точно поляки - всего
лишь послушное орудие в руках Советского Союза и что не против них, а против
"советской экспансии в Европе" направлены сейчас усилия и Соединенных Штатов и
Великобритании.
Для чего? Прежде всего, размышлял Сталин, наверное, для того, чтобы впоследствии
мировое общественное мнение не обвинило их в антипольской политике. Но,
возможно, и потому, что западные партнеры, и в первую очередь Черчилль, все еще
надеются, что, захватив контроль над предстоящими в Польше выборами, они сумеют
создать послушное им правительство, с которым куда легче будет иметь дело, чем с
нынешним, и уж наверняка гораздо проще, чем со Сталиным. Вокруг дворца
Цецилиенхоф царила тишина.
За тысячи километров отсюда - в Соединенных Штатах и на Дальнем Востоке, в
Пентагоне и в штабе генерала Макартура - снова и снова проверялись варианты
применения атомной бомбы против Японии. Американский крейсер "Индианаполис"
резал тихоокеанские воды, направляясь к острову Тиниан с порцией урана-235 -
составной частью атомной бомбы на борту. Заряд плутония предполагалось доставить
самолетом несколько позже.
На Дальний Восток прибывали все новые и новые войска. Командующие армиями и
командиры соединений являлись в ставку маршала Василевского, чтобы представиться
и получить указания.
В Бабельсберге представители вооруженных сил трех стран-союзников собрались в
одном из особняков, чтобы в предварительном порядке обсудить план предстоящих
совместных боевых действий против Японии.
В Карлсхорсте генерал Карпов, выполняя задание Сталина, вел переговоры по ВЧ с
Москвой и Варшавой.
...Было двадцать пять минут седьмого по среднеевропейскому времени, когда Трумэн
объявил, что, согласно утвержденной повестке дня, обсуждение вопроса о польских
границах возобновляется.
Черчилль тотчас поспешил заявить, что согласен с точкой зрения, изложенной
американской стороной, и ничего не имеет добавить к тому, о чем уже сказал
вчера.
- У вас есть что-нибудь добавить? - спросил Трумэн, обращаясь к Сталину.
- Вы с заявлением польского правительства ознакомились? - деловито осведомился
Сталин.
Черчилль и Трумэн переглянулись. Не имевший никаких других аргументов, Сталин,
видимо, делал попытку представить этот малозначительный документ в качестве
нового, якобы важного обстоятельства...
- Да, я его читал, - небрежно ответил Трумэн.
- Это письмо Берута? - еще более пренебрежительно произнес Черчилль.
- Вот именно, - утвердительно кивнул Сталин. - Письмо Берута и ОсубкиМоравского.
- Да, я его прочитал, - сказал Черчилль. Сталин, казалось, не замечал явного
пренебрежения, которое слышалось в тоне его западных партнеров.
- Все ли делегации остаются при своем прежнем мнении? - спросил он.
- Но это же очевидно! - ответил Трумэн так, будто сама мысль, что польское
заявление может изменить его позицию, была по меньшей мере неуместной.
- Что ж, - пожимая плечами, сказал Сталин. - Тогда вопрос по-прежнему остается
открытым.
"Явная попытка сыграть на противоречиях между нами и Черчиллем", - подумал
сидевший рядом с Трумэном Бирнс. Он уже склонился к президенту, чтобы шепнуть:
"Надо кончать! Объявляйте, что по вопросу о границах мы не пришли к соглашению.
И все!"
Но Бирнс ничего не успел шепнуть, так как раздался громкий голос Черчилля.
- Что значит "остается открытым"?! - оправдывая опасения Трумэна, заносчиво
спросил Черчилль. - Выходит, что по этому вопросу ничего не будет предпринято? Я
надеялся, что мы все же примем решение до нашего отъезда!
- Возможно... - неопределенно и, как показалось Черчиллю, загадочно ответил
Сталин.
- Было бы очень жаль, - с досадой продолжал Черчилль, - если бы мы разошлись, не
решив вопроса, который, безусловно, будет обсуждаться в парламентах всего мира!
Выслушав Черчилля, Сталин спокойно сказал;
- Тогда давайте уважим просьбу польского правительства и покончим с этим
вопросом.
Достойно удивления, как Черчилль - такой многоопытный и тонкий политик - не
сознавал, что Сталин играет с ним в "кошки-мышки".
"Не хотите считаться с мнением поляков? - как бы говорил Сталин. - Что ж, тогда
вопрос остается открытым, хотя фактически он решен. Хотите вынести официальное
решение? Тогда согласитесь с предложением Берута и Осубки-Моравского".
Премьер-министр, конечно, понимал, что идет игра нервов. Но обстоятельства, в
которых он сейчас оказался, лишали его хладнокровия и способности реалистически
оценивать положение.
Еще вчера - только вчера! - он находился в состоянии атомной эйфории. Один
только факт существования новой бомбы, казалось ему, должен был разрешить все
вопросы, устранить все сомнения...
Вчера, наблюдая за поведением Трумэна и видя, насколько решительнее стал
президент, Черчилль еще более укреплялся в своем убеждении.
Из состояния этой эйфории его, как, впрочем, и самого Трумэна, вывел ответ
начальников американских штабов. Черчилль присутствовал на их совещании и понял,
что этот ответ связывает президента по рукам и ногам, по крайней мере до тех
пор, пока с Японией не будет покончено. Значит, ему, Черчиллю, придется драться
со Сталиным если не "один на один", то, во всяком случае, не имея надежного
тыла.
Но сдаваться без боя Черчилль не хотел.
- Это предложение совершенно неприемлемо для британского правительства! -
запальчиво воскликнул он и произнес длинную речь, которая была, однако, не более
чем повторением всего, что он уже говорил вчера. "Расширение территории не
пойдет на благо Польши... Подорвет экономическое положение Германии... Создаст
катастрофическое положение с топливом".
Сталин ни словом, ни жестом не дал понять, что Черчилль просто повторяется.
Наоборот, советский лидер, казалось, приветствовал любую попытку продолжить
обсуждение, даже если она и не вносила ничего нового...
- Я не берусь оспаривать все, что сказал сейчас господин Черчилль, - учтиво
произнес Сталин, -однако вовсе не отказываюсь обсудить некоторые из упомянутых
им вопросов. Например, о топливе. Говорят, что в Германии его не остается. Но
так ли это? Ведь у нее по-прежнему остается рейнская территория, а там
достаточно топлива. Следовательно, никаких особых трудностей для Германии не
будет, если от нее отойдет силезский уголь. Общеизвестно, что основная топливная
база Германии расположена на западе...
Трумэн слушал Сталина с явным выражением скуки. Но в том, что бесплодная
дискуссия продолжалась, виноват был не Сталин, а Черчилль. Именно он, бесконечно
повторяясь, заставлял повторяться и Сталина...
- Второй вопрос, - неторопливо продолжал Сталин, - насчет перемещения населения.
Я уже сказал, что на занятых поляками территориях никаких немцев нет. Они были
взяты Гитлером в армию и затем погибли, либо оказались в плену, либо просто ушли
из этих районов. Если немцы там и есть, то в небольшом количестве. Но... - Сталин
сделал паузу, - это ведь можно проверить! - Он опять помолчал и закончил
словами: - Не следует ли нам, обсуждая вопрос о границе Польши, выслушать мнение
польских представителей? Пусть их пригласят на Совет министров иностранных дел в
Лондон.
Черчилль сразу насторожился. Трумэн с тревогой посмотрел на Бирнса, но тут же
облегченно вздохнул. Нет, ничего нового и необычного в предложении Сталина не
было. Он сам рассеял возможные опасения своих партнеров, сказав, что имеет в
виду всего лишь вызов поляков в Лондон.
Такая возможность была предусмотрена ялтинскими соглашениями и не беспокоила
Трумэна, потому что соответствовала его желанию отодвинуть польский вопрос как
можно дальше.
- У меня нет никаких возражений против этого, - сказал он.
- Но, мистер президент, - в отчаянии воскликнул Черчилль, - ведь Совет министров
соберется только в сентябре!
Этим своим восклицанием Черчилль решил все.
- Тогда... - медленно произнес Сталин, - тогда давайте пригласим поляков сюда и
выслушаем их здесь.
Ни раскат грома, ни блеск молнии в безоблачном небе Бабельсберга, ни разрыв
артиллерийского снаряда не произвели бы такого впечатления, как это неожиданное
предложение. Ведь если бы оно было принято, то соотношение сил на Конференции
разом изменилось. Против Трумэна и Черчилля Сталин выступал бы уже не один, а
вместе с поляками. Но дело не сводилось только к арифметике. Письменное
заявление польского правительства можно было забыть, замолчать, утаить, на веки
вечные похоронить в американских и английских архивах. Но приезд в Бабельсберг
руководителей Польского государства скрыть было бы невозможно. До тех пор, пока
поляков как бы представлял здесь Сталин, дело можно было изобразить так, будто
спор идет не с поляками, а с ним. Но прямо сказать руководителям Польши, что
Соединенные Штаты и Великобритания, вопреки ялтинским решениям, не желают
расширять границы их страны, что будущие интересы Германии для них важнее, чем
судьба многострадальной Польши - первой жертвы Гитлера в этой войне, - значило
на долгие, долгие годы скомпрометировать себя в глазах миллионов поляков...
Трумэн молчал. Если бы он стал возражать, Сталин немедленно сослался бы на
ялтинские решения, в которых прямо говорилось, что необходимо выслушать мнение
польского правительства. Правда, имелся в виду Совет министров в Лондоне, куда
рекомендовалось пригласить поляков. Но если бы Трумэн напомнил сейчас об этом,
Сталин, естественно, мог ответить, что в Ялте сама Потсдамская конференция еще
не предусматривалась, а значит, не предполагалось и вторичное обсуждение
польских границ "Большой тройкой".
Теперь такое обсуждение происходило. Почему же не выслушать представителей
польского правительства именно здесь?
Своей ссылкой на то, что Совет министров соберется только в сентябре, Черчилль
сыграл на руку Сталину, дал ему повод внести свое неожиданное предложение.
Трумэн ждал, как теперь поведет себя премьер-министр. Но Черчилль молчал.
- Я... У меня нет возражений, - наконец произнес он нерешительным тоном. - Но, -
уже громче и тверже продолжал Черчилль, - можно заранее предсказать, чего будут
требовать поляки! Они, конечно, пожелают больше того, на что мы можем
согласиться.
Сталин незамедлительно возразил:
- Но если мы пригласим поляков, они по крайней мере не будут обвинять нас, что
мы решаем судьбу Польши за их спиной. Я хочу чтобы такое обвинение против нас не
могло быть выдвинуто со стороны поляков.
- Я никаких обвинений против них не выдвигаю! - теряя самообладание, крикнул
Черчилль.
- Не вы, а поляки скажут: решили вопрос о границе, не заслушав нас, -
сочувственно-поучительно произнес Сталин.
Трумэн понимал: отступать некуда. Нежелание выслушать представителей Польши
принесет ему не меньше вреда, чем приезд поляков в Бабельсберг. Он с надеждой
смотрел на Черчилля, ожидая какого-нибудь демарша с его стороны. Но премьерминистр
неожиданно сник, как будто из него выпустили воздух. Не глядя на
Сталина, он пробормотал:
- Да... Я понимаю.
Видимо, Черчилль решил сложить оружие. Эта столь неожиданная его покорность
надоумила Трумэна предпринять новую попытку нейтрализовать предложение Сталина.
Он решил обойти вопрос о приглашении поляков и вернуться к своей исходной
позиции.
- Нужно ли вообще решать эту территориальную проблему так срочно? - заявил
Трумэн. - Ведь вынести окончательное суждение о польских границах мы здесь все
равно не можем. Это, как я уже напоминал, прерогатива Мирной конференции. Нет,
нет, - торопливо продолжал он, наткнувшись на колючий взгляд Сталина, -
состоявшийся обмен мнениями был весьма полезен! Но я просто не уверен, что
вопрос в целом столь уж срочен...
Президент, в свою очередь, допустил ошибку. Он не учел, что любая попытка
отсрочить решение польского вопроса подействует на Черчилля, как прикосновение
электрода к обнаженному нерву.
- Мистер президент, - встрепенувшись, сказал Черчилль уже со своей обычной
запальчивостью, - при всем моем уважении к вам я не могу не заявить, что вопрос
этот имеет несомненную срочность. Я прошу понять, что, отложив решение, мы тем
самым фактически закрепим положение, существующее в Польше. Потом уже трудно
будет что-либо изменить!..
Сталин, сощурившись, глядел на Черчилля. Интуиция подсказывала ему, что нервы
премьер-министра натянуты до предела и что в отчаянии он готов сейчас полностью
раскрыть карты, высказать те свои тайные мысли, которые до сих пор предпочитал
скрывать.
Сталин не ошибся.
Резким движением сломав пополам незажженную сигару, Черчилль громким,
прерывающимся от волнения голосом стал говорить, что еще со времен Тегеранской
конференции он, соглашаясь в принципе на расширение польских границ, никогда не
поддерживал предложение генералиссимуса Сталина о столь большом их расширении.
Необходимо, говорил он, сейчас же, немедленно принять решение о границах Польши
по Одеру и по восточной Нейсе, именно по восточной, а не по западной, как все
время настаивает Сталин и поляки вместе с ним. Отсутствие определенного решения
по этому вопросу позволит полякам навсегда остаться на той территории, которую
они сейчас заняли...
Это была откровенно антипольская речь. В ней открыто проявилось и желание
сохранить за счет Польши военно-промышленный потенциал Германии, и стремление
урезать новые польские территории до минимума., и явное опасение, что Сталин,
ратуя за максимальное расширение польских границ, добьется того, что не Запад, а
именно Советский Союз станет в глазах поляков самым последовательным и наиболее
активным защитником их интересов...
Время от времени Черчилль, точно спохватываясь, пытался маскировать свои
истинные цели старыми аргументами о "польском угле" и о "продовольственных
ресурсах". Он снова и снова требовал признать сегодняшние фактические границы
Польши "временными", а новые польские территории - "советской зоной оккупации".
Закончил он патетическим обращением к Конференции во что бы то ни стало решить
польский вопрос здесь, в Бабельсберге.
Трумэн шепотом переговаривался с Бирнсом. Президент оказался между двух огней.
Если бы он еще раз предложил отложить решение, это вызвало бы новую обструкцию
со стороны Черчилля. А Сталин конечно же вновь поднял бы вопрос о приглашении
поляков...
Наконец Трумэн поспешно схватил бумагу, которую протягивал ему Болен, и, видимо
о чем-то уже договорившись с Бирнсом,сказал:
- Премьер-министр напомнил нам, что никогда не соглашался с генералиссимусом в
вопросе о польской западной границе. Давайте, в целях установления истины,
вернемся к первоисточнику. Вот выдержки из решения Крымской конференции.
Поднеся лист бумаги к своим близоруким глазам, Трумэн стал читать: "Главы трех
правительств считают..."
Сталин и Черчилль знали это решение почти наизусть. Трумэн прочел ту его часть,
где говорилось, что Польша должна получить "существенное приращение территории
на севере и на западе", что о размерах этого "приращения" будет спрошено мнение
нового польского правительства национального единства и что окончательное
определение западной границы Польши будет отложено до Мирной конференции.
Окончив чтение, Трумэн веско произнес:
- Это соглашение было подписано президентом Рузвельтом, генералиссимусом
Сталиным и премьер-министром Черчиллем. Я согласен с этим решением.
Наступило молчание. Цель Трумэна была ясна - он хотел призвать к порядку
Черчилля и одновременно побить Сталина его же собственным оружием. Ведь под
ялтинским решением стояла подпись не только Черчилля, не только покойного
президента, к которому Сталин относился с подчеркнутым уважением, но и самого
советского лидера. В решении было черным по белому сказано: окончательно решить
вопрос о границах Польши на Мирной конференции. Но разве он, Трумэн, не
предлагал то же самое? "Спросить мнение польского правительства"? Но разве он,
Трумэн, возражал против того, чтобы представители этого правительства были
приглашены в Лондон? Кто же последовательно проводит "линию Ялты" здесь, в
Бабельсберге? Конечно, не Черчилль, требующий решить вопрос о границах
немедленно. И уж конечно не Сталин, настаивающий на таких границах, которые в
Ялте согласованы не были...
Вместе с тем всем присутствующим было ясно и другое. Заявление президента, в
сущности, ничего не означало, кроме желания уйти и от предложения Сталина
пригласить поляков, и от настояний Черчилля отбросить польский вопрос к его
исходной, ялтинской позиции, полностью игнорируя тот факт, что в результате
разгрома Германии Польша уже получила обещанные "приращения" и теперь их
необходимо было признать...
Тем не менее Бирнсу, Идену, всем остальным членам американской и английской
делегаций казалось, что Трумэн выиграл битву и что любое возражение Сталина
автоматически станет теперь попыткой ревизии ялтинских решений. Но Сталин думал
иначе. Когда он вновь заговорил, стало ясно, что ему надоела эта игра.
Резким движением Сталин положил, скорее, бросил свою погасшую трубку в
пепельницу. Шепотом сказал несколько слов Молотову. Тот обернулся и взял из рук
Подцероба папку...
- Если вам не надоело обсуждать этот вопрос, - нахмурившись, громко сказал
Сталин, - я готов выступить еще раз. Итак: я тоже исхожу из решения Крымской
конференции, которое цитировал сейчас президент. Однако из точного смысла этого
решения вытекает, что после того, как образовалось правительство национального
единства в Польше, мы должны были проконсультироваться с этим новым польским
правительством. Оно должно было высказать свое мнение по вопросу о западной
границе. Так? Это мнение мы получили. Заявление польского правительства имеется
у всех трех делегаций. Так или не так? Все молчали.
- Теперь у нас две возможности, - продолжал Сталин, - либо согласиться с этим
мнением, либо, если мы не согласны, заслушать польских представителей, дать им
возможность развить свою аргументацию, ответить на вопросы, если они у нас
имеются, и только после этого принять решение. Президент напомнил о Мирной
конференции. Я тоже не забываю о ней. Но пусть мне кто-нибудь объяснит, что
плохого будет в том, если эта конференция получит твердое мнение трех держав -
основных сил антигитлеровской коалиции, к тому же согласованное с польским
правительством.
Все по-прежнему молчали.
- Господин президент напомнил нам, - снова заговорил Сталин, - кем было
подписано ялтинское решение. Теперь я в свою очередь хочу напомнить, что по
вопросу о географической линии новых границ Польши мы в Ялте к соглашению не
пришли, и господин Черчилль это прекрасно знает. Но в чем состояло разногласие?
Во избежание недомолвок, догадок и намеков обратимся к карте.
Сталин взял папку из рук Молотова, вынул карту и, расстелив ее перед собой,
сказал:
- Господин Черчилль настаивал, чтобы западная граница проходила по Одеру,
начиная от его устья, и затем следовала по Одеру до впадения в него реки Нейсе...
- Сталин провел по карте коротко остриженным, желтоватым ногтем указательного
пальца. - Мы же, - продолжал он, - отстаивали линию западнее Нейсе. По схеме
президента Рузвельта и господина Черчилля Штеттин, а также Бреслау и район
западнее Нейсе оставались за Германией. Я был против этого. Почему? Потому что
такая граница Германии только усилила бы ее прусскую, милитаристскую элиту. Наша
же цель, цель всей минувшей войны в том, чтобы эту элиту уничтожить! А господин
Черчилль, видимо, хочет ее сохранить. Я был против этого раньше. Остаюсь против
и сейчас. И последнее, - уже не глядя на карту и откидываясь на спинку кресла,
сказал Сталин. - Мы рассматриваем сейчас вопрос о границах Польши. О границах, а
не о временной линии, как пытается доказать господин Черчилль. Если мы с мнением
польского правительства согласны, вопрос может быть решен без приглашения
поляков. Если не согласны - необходимо заслушать их мнение здесь. Это вопрос
принципиальный.
Сталин закончил свою речь столь твердо и непреклонно, что всем стало ясно:
советский лидер не отступит ни на шаг.
- Что ж, - обреченно произнес Трумэн, - у меня нет возражений против приглашения
польских представителей. Они могут переговорить здесь с нашими министрами...
- Конечно, могут! - согласился Сталин.
- А результаты переговоров министры доложат нам, - тихо, не поднимая головы,
проговорил Черчилль.
- Правильно, правильно, - поощряюще произнес Сталин.
- Кто же пошлет им приглашение? - спросил Черчилль, глядя на Сталина и точно
ожидая, что Сталин возьмет это на себя.
- По-моему, наш председатель, - как о чем-то само собой разумеющемся сказал
Сталин.
- Хорошо, - едва слышно произнес Трумэн. - Переходим к следующему вопросу...
Глава одиннадцатая.
"КОКТЕЙЛЬ-ПАРТИ"
Как только американские машины разъехались, офицер военной полиции размашистозалихватским
взмахом руки дал знать вороновскому шоферу, чтобы тот проезжал.
Они миновали американскую зону, проехали английскую и оказались перед
шлагбаумом, с которого начиналась советская. "Трехфлажный" пропуск действовал
безотказно. Очень скоро "эмка" остановилась перед домом, куда полторы недели
назад Карпов привез Воронова и где помещался сам.
Но генерала на месте не было. Он уехал в Карлсхорст и должен был вернуться не
раньше вечера.
Воронов сказал Гвоздкову, чтобы тот отвез его домой, то есть в особняк на
параллельной улице, в котором жили кинематографисты и где у самого Воронова была
комната.
Добравшись до дому, Воронов уже направился к подъезду, когда его остановил голос
водителя:
- Как дальше-то, товарищ майор? Еще куда-нибудь поедем?
Воронов хотел отпустить Гвоздкова, но вспомнил, что хоть и не очень определенно,
но все же согласился поехать с Брайтом к Стюарту.
- Приезжайте сюда, Алексей Петрович. К семи, - сказал он Гвоздкову, - чтобы
заблаговременно встретиться с Чарли в Потсдаме.
"На кой черт я согласился? - подумал Воронов, когда машина скрылась за
поворотом. - Зачем ехать к этому мерзкому Стюарту, да еще без приглашения?
"Коктейль-парти"!.. Чего я там не видел?.. Стоять в толпе со стаканом виски или
джина, отвечать на нарочито приветливые "Hallo!" и "How are you" [2 - Как
поживаете? (англ.)] со смутной надеждой услышать что-нибудь интересное и
важное..."
В то же время Воронов невольно вспомнил все, что так недавно говорил ему Брайт.
Английская зона, немецкие военные формирования, Шлезвиг-Гольштейн, Стюарт,
который что-то затевает...
Возможно, между всем этим есть какая-то тайная связь...
Нет, он должен пойти, он пойдет в логово этого Стюарта! Пусть тот знает, что
советский журналист не прячется в кусты, если что-то замышляется против его
страны или против него самого...
"Впрочем, - спрашивал себя Воронов, - что, в сущности, может предпринять этот
Стюарт? Не будет же он распространяться о том, что увидел Брайт в английской
зоне! Тогда что же он сделает? Расскажет очередную антисоветскую басню о том,
что якобы происходило на Конференции? Будет снова жаловаться на то, что русские
ограничивают "свободу печати" и не пускают журналистов в Цецилиенхоф?"
Что ж, посмотрим! После того, как Чарли был с ним так дружески откровенен и с
такой настойчивостью уговаривал его ехать к Стюарту, Воронов просто уже не мог
отказаться.
Однако в глубине души он все-таки ощущал недоверие к Брайту. Может быть, его
искренность лишь напускная? Может быть, она только составная часть плана, цель
которого - усыпить подозрения Воронова и заманить его к Стюарту...
"Ладно! - решил Воронов. - Если мне суждено получить от Брайта еще один урок, я
его получу. Но это будет последний урок!"
...В доме было пусто. Киногруппа куда-то уехала. Воронов медленно поднялся наверх,
в свою комнату. Мысли его были по-прежнему прикованы к тому, что он услышал от
Брайта.
В надежде найти что-нибудь имеющее отношение к тому, о чем рассказал Брайт,
Воронов обратился к своему необъятному блокноту. Заведенный еще в годы войны,
этот блокнот распух от сырости и времени.
Листая его, Воронов волей-неволей погрузился в воспоминания. Беглым
журналистским почерком, с сокращениями, которые он сам сейчас с трудом понимал,
в этом блокноте фиксировались многие события, эпизоды, впечатления фронтовой
жизни.
Воронов делал заметки почти с первых дней войны. Став корреспондентом
Совинформбюро, он особенно тщательно относился к своим записям.
Почерк у него был ужасный и часто подводил его. Чтобы установить, какой смысл
таился за начертанными им самим иероглифами, неоконченными словами, сокращенн
...Поділитися у соцмережах
