Жанр: Драма
Пойти и не вернуться
...тившей его приятной истоме, он какое-то время еще
напрягал слух, боясь прозевать опасность. Но, кроме невнятного шелеста соломы на
крыше, сюда не проникало никаких больше звуков, было покойно, тихо и глухо. Готовясь
уснуть, Антон думал, что не прошло еще двух суток, а как все катастрофически
изменилось в его судьбе. Два дня назад с ним была Зоська, и с ней в нем жила надежда.
Пусть глупая, несбыточная надежда, но ею тешилась его очерствевшая в лесных дебрях
душа. Но вот стало так, что они разошлись врагами, жить на этой земле вместе с Зоськой
сделалось невозможным. Он обрел одиночество, Зоська навсегда ушла из его жизни, но
ему оттого легче не стало. По-прежнему он пребывал в безысходности и перестал
понимать почему. Неужели все дело в Зоське? Но как тогда понять, что он, здоровый,
неглупый мужик, попал в такую зависимость от этой сморкачки? Разве Зоська сильнее
его, умнее или более приспособлена к этой кровавой войне? Ведь после своего ранения
она уже дышала на ладан, одной ногой стояла в могиле, и он лишь тихонько толкнул ее. И
тем не менее она выжила, где-то укрылась, и по-прежнему власть над его судьбой
находилась в ее руках.
Он задремал, как ему показалось, не более чем на пять минут, и тут же проснулся от
близкого голоса за стеной. Кто-то, вяло матерясь, беззлобно понукал лошадь. Как и два
дня назад, Антон испуганно выскочил из кубовой и сразу же в проеме ворот увидел на
дороге сани. В них, стоя на коленях, какой-то мужичок в стеганке глухим голосом
материл рыжую, с облезлыми боками лошадку. Правил он в сторону Скиделя.
- Эй, стой! - крикнул Антон, появляясь в проеме ворот.
Мужичок оглянулся на обору и придержал коня, не зная, однако, как поступить дальше.
Антон тоже не знал, зачем он остановил его, разве чтобы разжиться поесть? Или
разузнать про обстановку в окрестностях и принять какое-либо решение. Он чувствовал,
что без определенного решения протянуть долго не сможет. Невозможно жить между
землей и небом, надо поскорее спускаться на землю. Где только найти лестницу на эту
утраченную им землю?
В поле и на дороге вроде никого больше не было, можно было выйти из оборы, но Антон
предпочел подозвать мужичка к себе.
- Ты, давай сюда!
Он не сомневался, что мужичок без промедления исполнит его команду, и для пущей
убедительности удобнее перехватил винтовку. И в самом деле мужичок бросил на солому
вожжи и, оставив на дороге сани, не спеша, с явной опаской пошел к оборе. Пока он шагал
по свежему снегу, Антон рассматривал его самодельный, из овчины треух на голове,
старую латаную стеганку и лапти-чуни с перевязанными поверх грязных портянок
веревками. Маленькие, часто мигающие глазки на заросшем лице еще издали
настороженно уставились в вооруженного человека у оборы.
- Стой! - приказал Антон, когда мужичок шагов на пять не дошел до ворот, и тот
послушно остановился. - Хлеба нету?
- Не-а, - удивленно сказал мужик. - Яки ж хлеб? Дома...
- Ясно. И ничего больше? В смысле пожрать...
- Ничога. Дорога ж не дальняя. Так што ж...
- А куда едешь?
- Так в Скидель, - махнул он рукой на дорогу и замер в ожидании новых вопросов.
- На базар?
- Не. Яки ж базар в понедельник? К доктору еду.
- Заболел?
- Ды не. Я не заболел. Але...
- Баба, значит? - вел малоинтересную беседу Антон, имея в виду исподволь выпытать у
этого случайного проезжего кое-что из того, что его интересовало в первую очередь.
- Не баба - девка.
- Ах, девка... А там, на дороге, не видел - полицаев нет?
- Не, не видел. Можа, где и есть, а на дороге не видел.
- И партизанов не слышно?
- Не-а. Не слыхать. У нас, знаете, не слышно ничого. Глухо живем.
- А ты из какой деревни?
- Да из Княжеводцев, - сказал мужичок и показал в обратный конец дороги.
Антон испуганно замер. Упоминание о Княжеводцах заставило его забыть вое другие
вопросы - кажется, появилась возможность выяснить, может, самое для него главное, и
он, сузив глаза, резко спросил мужичка:
- Ах, за доктором едешь?
- Ну.
- К девке?
- Ну.
- К дочке?
Моргнув слезящимися глазами, мужичок вдруг замялся, словно поперхнулся перед
ответом, и Антон, не давая ему оправиться, схватил за куцый отворот стеганки.
- Говори, к кому доктора! Быстро!
- Так к девке, сказал...
- Какой девке? К Зоське из Скиделя? Ну? Раненной в голову? Да? Да? Говори скорее!..
Но скорее говорить, наверное, уже не было надобности. Мужичок, беспомощно заморгав
глазами, казалось, в мгновение лишился речи, руки его затряслись, растерянным взглядом
он бессмысленно водил по рассвирепевшему от роковой догадки, обросшему колючей
бородкой лицу Антона. Антон тоже зашелся в странной охватившей его лихорадке,
смекнув яростно и самоочевидно, что судьба в последний раз бросала тонущему свой
спасательный круг, за который он должен схватиться или пойдет ко дну. И, не размышляя
долго, он из последних, еще оставшихся у него сил рванулся к этому кругу. Пока Зоська
жива, он должен настичь ее в этих лесных Княжеводцах. То, что ему не удалось на хуторе,
должно удаться теперь. Конечно, это не очень красиво по отношению к девушке, которую
он любил, но в этом его спасение. В конце концов, не он придумал эту проклятую войну,
где если не предашь - не уцелеешь. Что же ему остается?
- Так, ясно! - сказал Антон, резко оттолкнув от себя мужичка. - А ну - в Скидель! В
Скид ель скорее! - закричал он. - Быстро!!!
В испуге и явном смятении мужичок повернул к дороге, но Антон обогнал его и,
подбежав к саням, схватил вожжи.
- Но-о! Скорей, рысью!
Хлестнув лошадь, он ввалился на ходу в розвальни, мужичок едва успел ухватиться за
поперечину сзади, лошадка натужно рванулась по переметенной за ночь дороге, и Антон,
став на колени, принялся нахлестывать ее вожжами.
Главное для него было - успеть.
21
Все последующее доходило до Зоськи в неясных, порой кошмарно-пугающих образах,
бессвязных урывках чужих разговоров. Она слышала, как кто-то окликнул ее, как громче
залаяла собачонка. Потом ее бережно подняли на руки и долго несли куда-то.
Она все время молчала, не находя сил ответить на тревожные чьи-то вопросы, да к ней и
не очень приставали с вопросами, видно, скоро поняв, что она чуть жива. Зоське ничего
не оставалось, как целиком положиться на этих людей, зная, что в Княжеводцах ей
плохого не сделают. В Княжеводцах всегда помогут, если только ей еще можно помочь.
Она пришла в себя снова от острой, ударившей под самое сердце боли, раскрыла глаза и
увидела близко над собой лампу с надбитым закопченным стеклом. Свет лампы поначалу
ослепил ее, но все-таки она успела заметить рядом чье-то немолодое, озабоченное, со
сведенными бровями лицо. Чьи-то холодные руки деликатно касались ее обнаженного
бока, и она поняла: перевязывают. Зоська с напряжением стонала, не в состоянии молча
выдержать боль, и женский, обращенный к ней голос сочувственно заговорил:
- Болит, девчатка? Такая рана!.. Потерпи, девчатка.
Конечна, она будет терпеть, она стерпит все, только бы остаться жить. Как никогда
прежде, именно теперь она очень хотела жить. Если это еще возможно...
- И кто тебя так? - голосом погромче участливо спросил мужчина, но она только
промычала в ответ. Разговаривать она не могла. Даже сама удивилась: слышать -
отлично все слышала, а сказать ничего не могла. Как во сне.
Новый болевой приступ отбросил ее в забытье, долгий промежуток времени она
нестерпимо мучилась в фантастическом мире кошмаров. Наверно, она стонала, возможно,
у нее начался жар, потому что, когда она снова очнулась, услышала вое тот же ласковый
голос женщины:
- На, девчатка, молочка попей. Тепленькое молочко, гляди, полегчает...
Она сделала усилие и чуть приподняла голову. Чужими иссохшими губами не сразу нашла
край шершавой посудины и торопливо сглотнула что-то безвкусное.
- Ну, еще немножко попей... Молочко те-еплое...
"Молочко те-еплое", - звучит милым голосом мамы, которая третью неделю хлопочет
возле пятилетней Зоськи и тихонько украдкой плачет. Зоська тяжело больна, вся в жару,
ничего не ест, только пьет молочко. Она пластом лежит в углу на кровати, укрытая
кожушком поверх лоскутного маминого одеяла, и очень ослабла. Но у нее ничего не
болит, только все время хочется спать. И она спит - днем, утром, ночью, просыпаясь
лишь затем, чтобы попить молочка. Болеть ей, однако, нетрудно, даже в общем приятно,
потому что все к ней предупредительно-ласковы, добры и с радостью исполняют каждое
ее желание, главное из которых - чтобы не плакала мама. Но это желание редко
сбывается, и коротенький мамин всхлип резкой тревогой вырывает девочку из сна, вернее,
из тягостно-липкой дремы, Зоська пугается и тоже хочет заплакать. Но она такая слабая,
что только тихонько шепчет обметанными губами: "Не надо, мамочка... Мамочка, не
надо..." И мать, заслышав ее, сразу утихает, приходит за занавеску и, склонясь над
дочерью, бережно гладит ее заостренное исхудавшее личико шершавыми, не по-женски
большими руками. Зоська успокаивается, хочет улыбнуться в ответ и слабым голосом
пытается утешить маму:
"Мамочка, я не умру. Я не умру, мамочка..."
Но ее наивное утешение вызывает у матери новый, безудержный приступ плача. Уронив
на постель голову, мать долго сотрясается в безутешном рыдании, и Зоська с недетской
решимостью думает: нет, она ни за что не умрет, она будет жить, потому что как же тогда
ее любимая, бедная мама?
Мама для нее - главная радость жизни, так же, как и она для мамы. Зоська знает это с
раннего детства и думает, что никогда на свете не расстанется с мамой.
Но вот рассталась...
Люди говорили, что лицом она вышла в маму, что у нее материнский характер. Зоська и
сама иногда думала, что свою доброту и покладистость определенно переняла от матери.
Часто она страдала оттого, что нынешнее время меньше всего подходило для этого ее
качества, иногда ненавидела в себе эту доброту, принимая ее за слабость, в то время как
ей нужна была сила. Но всякий раз ее отвращал один вид людей, явно лишенных доброты,
заскорузлых в черствости, и она понимала, как важно быть добрым. Значит - быть
справедливым.
...Потом в полудреме она слышит чей-то тихий недалекий разговор-шепот, но там уже
новые голоса, похоже - мужские, и до сознания ее доходит обеспокоенное слово
_доктор_. Она догадывается, что это значит, и хочет сказать, что не надо ее везти к
доктору, который ей неприятен с детства, потому что доктор - человек из другого,
неизвестного ей мира и с ним связаны малоприятные для нее переживания. Теперь у нее
другие, не менее важные причины избегать доктора, но у нее нет сил сказать об этом, и
она лишь тихонько стонет.
- Попей молочка, девчатка. Попей тепленького...
- Ну что ты пристала к ней с молочком? Видишь, не может! - раздраженно гудит
мужской голос, в котором Зоське слышатся знакомые ноты, и она вся напрягается. Но нет,
это не отец...
Отца она меньше любила, наверно, потому, что он был неразговорчив и строг, а иногда
круто обходился с матерью. Но в раннем далеком детстве Зоська, может, больше других
боготворила именно отца, особенно в редкие для него минуты досуга, когда он не был
занят работой и находил возможность заняться детьми. Из каких-то глубинных уголков ее
памяти выплывает давнишний день кануна праздника троицы в начале лета, полузаросшая
муравкой дорога в теплой мягкой пыли за околицей, и они с сестрой, семенящие за отцом.
Вытянутой в сторону рукой Зоська ведет по стеблям колосящейся ржи, вспугивая осевших
на ночлег серебристых бабочек, острохвостые ласточки лихо носятся в погожем
предвечернем небе, и за отцом тянется горьковатый аромат березовых веток, целую
охапку которых они наломали в роще. Дома их ждал предпраздничный порядок в избе,
только что вымытый мамою пол был густо забросан пахучими стеблями аира, они сразу
принялись украшать хату ветками и обильно понатыкали их всюду, где только могла
держаться хотя бы самая малая веточка. Всю ночь в хате стоял удивительный аромат леса
и луга, Зоське снились счастливые сны, и вся ее детская жизнь была преисполнена
предвкушения какой-то огромной и скорой радости.
...Она снова ощущает себя во власти знакомой с детства болезненно-немощной
расслабленности, когда хочется только покоя, тишины и небытия, потому что в яви -
страдания и боль. И вместе с тем в ней немая апатичная успокоенность за свою судьбу,
которая теперь от нее не зависит.
Со временем она замечает, что ритмично раскачивается и плывет куда-то, словно во сне.
Но сна нет, это уже явь. Зоська полураскрывает глаза, перед которыми - косматый край
укрывшего ее кожушка и яркая синь рассветного неба. Мерные плавные толчки куда-то
влекут ее, и ей даже приятно от этого ровного убаюкивающего движения в неизвестное.
Не сразу она догадывается, что ее везут по полевой санной дороге. Она не может
спросить, куда, но она и не тревожится. Значит, так надо.
Она лишь хочет понять, кто с ней? Чувствуется чье-то присутствие рядом, наверно, это
возница, но кто? Ей бы только взглянуть на своего спасителя и ничего больше. Об Антоне
она не думает - будь он проклят, убийца! Главное, она спасена, даст бог - поправится, и
тогда она с ним посчитается. Она посмотрит в подлые его глаза, еще он поваляется у ее
ног. Если раньше не перебежит к немцам.
- Но-но, шевелися, милая...
Это все та же поившая ее молочком тетка, и Зоське становится покойно, она уже
привыкла к ее, схожему с материнским, голосу. Невысказанная благодарность щемящей
тоской сжимает что-то внутри, и из Зоськиных глаз скатываются к уголкам губ две
щекотные студеные слезинки.
- Ничего, девчатка, все будет хорошо. Перепрячем тебя в хорошее место, как-нибудь
очуняешь. Молодая еще, жить будешь, деток народишь. Не век же этой проклятой войне
продолжаться, - как свежий родничок в летний полдень, обнадеживающе звучит рядом,
и Зоська благостно успокаивается под теплым кожушком.
Авось в самом деле правда: страшное позади, и она как-нибудь еще выкарабкается из
своей беды.
1978 г.
Закладка в соц.сетях
