Жанр: Драма
Пойти и не вернуться
...все.
- Не скажи. Девчата заприметят. Приметный.
Антон с легкой улыбкой посмотрел ей в глаза.
- В этом смысле согласен. Приметный. Но что мне девчата! Я сам заприметил одну.
- Где? - встрепенулась Зоська.
Антон легонько похлопал ее тяжелой рукой по плечу.
- А в отряде. Разведчицу одну. Славненькую такую малышку.
- Ай, неправда, - намеренно с недоверием сказала Зоська, почувствовав, как сладко
защемило у нее под ложечкой.
- Нет, правда. Сама же понимаешь, на что пошел. И ради кого, Зосятка ты моя...
Он глядел на нее уже без тени иронии. Крепкое его лицо с тронутым щетиной
подбородком стало серьезным и придвинулось вплотную к ее лицу. Зоське стало неловко,
и она сконфуженно взяла его левую руку, легшую ей на колени, деликатно пожала ее.
- За это спасибо. Только...
- Не надо теперь про только. Дело, видишь ли, в том... - сказал он и, притихнув,
осторожно, будто в раздумье, обнял ее. Она вздрогнула, напряглась и молчала. - Дело в
том, что...
Она напряженно ждала, замерев в его странно томящих объятиях, а он вдруг запрокинул
ее голову и с каким-то отчаянием, резко поцеловал в губы.
- Антон!
- Что я могу поделать, - прерывисто вздохнул он, не расслабляя на ней своих цепких
рук. - Полюбил я тебя.
- Правда? - изумленно прошептала она, огорошенная этим его признанием. Никто еще
не объяснялся с ней так серьезно и такими словами, она вся обмерла в ужасе, в
совершенном, ни с чем не сравнимом восторге.
- Да, знаешь, теперь я готов на все, - еще решительнее сказал он, и голос его странно
дрогнул. Она, не шевелясь, сидела в его теплых, уютных и таких сладостных теперь
объятиях, с удивлением слушая, как сильно стучит ее сердце.
- Вот я сказал тебе все, знай. А ты что мне скажешь?
Зоська помедлила, с трудом собираясь со своими смятенными мыслями. Ей было очень
непросто так вот, в глаза, сказать обо всем, что она чувствовала к этому человеку, и даже
самой до конца понять свое к нему чувство. Ей было и приятно, и радостно, и
одновременно страшно чего-то, и она не знала, какому из этих чувств отдать
предпочтение. Но, кажется, в эту минуту он понимал ее лучше, чем она могла разобраться
в себе сама.
- Ведь ты меня тоже... знаю я, любишь?
- Знаешь, я тоже, - тихо сказала она. - Хороший ты...
- Ну вот, спасибо, - жарко выдохнул он у самого ее уха и снова поцеловал ее в щеку, в
переносье, а потом длинным продолжительным поцелуем - в губы.
- Ой, так не надо! - задохнулась Зоська.
- Нет, надо. Надо...
Печка с огнем качнулась, уходя в сторону, Зоська ощутила близкое тепло кожушка и
странно сковавшую ее мужскую силу Антона, поспешные движения его властных рук, от
которых у нее нечем было защититься.
- Антон!.. Антоша...
- Все хорошо, все хорошо, малышечка, - шептал он.
- Не надо, Антон... Не надо...
Он, однако, уже не ответил, и она с отчетливой безнадежностью поняла всю
неотвратимость его властной силы. Ее же сила и воля пропали, уйдя в теплое блаженство
его объятий. Она лишь чувствовала, что так не надо, что они поступают плохо,
затуманенным сознанием она почти отчетливо понимала, что погибает, но в этой
погибели была какая-то радость, а главное, было сознание, что погибала она вместе с
ним. В этом было единственное ее оправдание и ее утешение, а может, и единственное ее
счастье.
Она не помнила, что было потом. Возможно, наступил сон или странное всеобъемлющее
небытие, когда совершенно исчезают память и чувства, несколько долгих часов она
перестала ощущать себя в этом мире, словно отсутствовала в нем, лишившись сознания.
...Проснулась она так же, как и уснула, - вдруг от какого-то тревожного толчка изнутри
и, боясь шевельнуться, раскрыла глаза. В тесной каменной каморке было темно, но
несколько щелей в заткнутом соломой окошке уже рассветно светились, концы соломин
там беззвучно трепетали от задувавшего снаружи ветра. Было прохладно, в черном
прямоугольнике топки не светилось ни одного уголька, тускло серел обшарпанный
закоптелый бок печи и зловеще чернели закопченные углы каморки. Не шевелясь, Зоська
обвела их пугливым взглядом, догадываясь, что когда-то тут была кубовая или котельная,
где запаривали корма и грели для скота воду. Потом она перевела взгляд ниже,
почувствовав на себе знакомое прикосновение кожушка и рядом - источавшую живое
тепло широкую спину Антона, его спокойное дыхание. Антон спал, и Зоська боялась
пошевелиться, чтобы не разбудить его. Ей надо было чуток времени, чтобы собраться со
своими невеселыми мыслями, понять, что с ней случилось. Случилось, конечно, скверное,
она была виновата и корила себя, как могла. Но она понимала, что теперь поздно
угрызаться, случившегося не исправить. И, поразмыслив, она утешилась единственной
возможной в ее положении мыслью, что с каждой девушкой это должно когда-либо
случиться. Может, правда, не так, - иначе и красивее, но теперь все в жизни не так, как
заведено испокон веков, хуже, потому что теперь - война. К тому же с Октябрьских
праздников ей пошел девятнадцатый год, она уже не девочка, так, чего доброго, недолго и
состариться в девках или, что еще хуже, погибнуть, никогда не узнав ни любви, ни
мужчины. Во всяком случае, полежав немного и обдумав свое положение, Зоська
успокоенно-робко вздохнула с ощущением того, что ее, казалось, непоправимая беда
вроде бы оборачивалась, хотя и неожиданным, но, может, еще не наихудшим образом.
Одно было бесспорно: на ее нелегком, полном многих страхов военном пути появился
этот решительный симпатичный парень. Пусть не навсегда, ненадолго. Но что теперь
навсегда и надолго?
Свернувшись калачиком в ласковом тепле Антонового кожушка, она тихонько вздохнула:
что ж, чему быть, того не миновать. Конечно, было удивительно и необычно все, что
произошло с ней за эти две ночи. Она встретила на болоте своего суженого, испугалась,
обрадовалась, разделила с ним на двоих этот ее полный опасностей путь, приведший их
наконец к одинокой ночной оборе. Но что ей, мокрой, замерзшей, еще оставалось? Он
славный, видный из себя мужчина, смелый и не охальник, а в том, что произошло между
ними, наверно, большая доля вины падает и на нее тоже. Видно, такова воля случая.
Зоська уже слышала от умных людей, что с того дня, как разразилась война, в мире
воцарились сплошные случайности, одна из которых, видно, выпала и на ее долю.
Поэтому стоит ли очень расстраиваться, не лучше ли спокойно, без угрызений пережить
все случившееся и продолжать свое дело - выполнять задание, которое, чувствовала она,
еще принесет ей немало других бед, и среди них эта, может, не самая худшая.
И все же ей было крайне неловко перед Антоном, особенно когда она представила себе,
как он проснется и они выберутся из этой темной оборы. И еще она чувствовала свою
вину перед Сашкой, с которым дружила перед войной и даже собиралась за него замуж.
Уходя по мобилизации, Сашка наказывал ждать, и вот дождалась... Правда, ей теперь
стало ясно, что Сашку-то она и не любила по-настоящему, скорее это он к ней присох и
однажды предложил пойти в сельсовет расписаться. Сашка тоже был, в общем, неплохим
парнем, они вместе росли на одной улице, но что-то ее удерживало тогда от замужества, и
она все откладывала. Но вот, странное дело, подумала Зоська, предложи ей такое Антон,
не стала бы тянуть и недели - согласилась бы тотчас, хоть в первой попавшейся на их
дороге деревне. Что значит любовь с первого взгляда или что-то еще, чему и названия,
наверно, не придумали люди. С Антоном она готова была хоть на край света, особенно
теперь, после этой дороги и этого ночлега в оборе.
Стараясь не потревожить сонного Антона, Зоська осторожно повернулась на бок. Ее глаза
уже привыкли к едва поредевшим в каморке сумеркам, и она снова увидела его
запрокинутое на соломе лицо и его четкий, словно вырубленный из твердого камня,
профиль с прямым, ровным носом и мускулистым подбородком, который, словно
осколком, был помечен на конце маленькой ямкой, - такие подбородки у мужчин всегда
нравились Зоське. Ощутив прилив ласковости к нему, она тихонько высвободила из-под
кожушка свою теплую руку и кончиками пальцев дотронулась до его плеча. Он не
почувствовал ее прикосновения и продолжал; мерно дышать во сне. Она подумала: пусть
спит, время, наверно, еще раннее, и только попыталась убрать под кожушок руку, как в
глухой тишине оборы услышала какой-то долетевший снаружи звук. Она еще не поняла,
что это был за звук, и обмерла, вся уйдя в слух. Но вот звук повторился, он был похож на
несильный отдаленный удар по мягкому, и тотчас до нее отчетливо донеслось
восклицание: "Но-о, пошел, падла!"
- Антон! Антон, слышь?
Резко сбросив с себя кожушок, она подхватилась и села, опять замерев, Антон тоже
вскочил на соломе и с расширенными от сонного испуга глазами затих, соображая и
вслушиваясь. Потом, не сказав ни слова, сунул в сапоги ноги и в одном свитере широко
шагнул за порог. Дверь за ним медленно широко растворилась, и порыв ветра, дунувшего в
каморку, сразу вынес из нее все накопленное за ночь тепло. Вздрогнув, Зоська стала
поспешно натягивать ссохшиеся, покореженные у огня сапоги, ежесекундно ожидая, что
Антон крикнет и надо будет бежать.
Но продолжительное время Антон не подавал голоса, и она кое-как успела обуться,
повязала платок и надела просохший, задубевший на плечах сачок. Снаружи ничего
больше не было слышно, и это немного успокаивало. Но Зоська все вслушивалась, стоя
возле настежь раскрытой двери за притолокой. Свернутый Антонов кожушок она держала
в руках, не зная, выходить из каморки или дожидаться Антона здесь.
Выходить ей не пришлось. Минуту спустя Антон воротился с наганом в руке, прикрыл за
собой дверь и молча засунул наган в карман брюк.
- Ну? Кто там? - тревожно спросила Зоська.
- Садись. Куда собралась? - вместо ответа бросил Антон и сел на солому.
Мало что понимая, Зоська во все глаза смотрела сзади на его сильные плечи под
свитером, круглую голову со всклокоченными без шапки волосами. Лицо у Антона
выглядело крайне озабоченным или злым, и она повременила с расспросами. Антон
рассеянно заглянул в потухшую печку.
- Полицаи, кто же, - запоздало ответил он с раздражением, уронив с колен длинные
руки. Зоська шагнула от двери и накинула ему на плечи еще теплый его кожушок.
- Что же теперь делать? - озабоченно спросила она.
- Что сделаешь? Сидеть надо.
Он с потерянным видом глядел перед собой в потухшую топку, и Зоська не могла взять в
толк, что с ним случилось. Неужели тут так опасно сидеть и так его напугали полицаи?
Или он недоволен ею? Может, он жалеет и раскаивается, что пошел за ней из отряда? Что
с ним случилось за это утро, почему он так вдруг переменился, обвял и стал так мало
похож на себя прежнего? - думала Зоська.
10
Пока Зоська обувалась в каморке, Антон, перебежав через наметенный в обору сугроб,
глянул в одну дверь, в другую и вдруг, подавшись назад, обмер за обгорелой притолокой.
В полутораста шагах от оборы небыстро тащились по раскисшему снегу двое саней с
седоками в черных шинелях. Антон сразу понял: полицаи. В обору долетали обрывки их
разговора, смех, кто-то, матерно выругавшись, с ожесточением хлестнул кнутом лошадь.
Стоя за притолокой, Антон, однако, быстро опомнился от первого испуга, поняв, что
полицаи направлялись не к ним, а мимо, по какой-то своей надобности, в сторону
Немана. На обору никто из них не обратил внимания, ночных следов в снегу нигде не
осталось, все хорошо заровнял снегопад. Антон перевел дыхание и вслушался в
долетевшие с дороги слова, но смысл разговора уловить было трудно. Однако первое
услышанное слово заставило его насторожиться. Он явственно разобрал "Сталинград",
потом еще раз произнесенное кем-то из полицаев это же слово и едва различил затем
"дали" или, может быть, "взяли". Это его заинтересовало. Он напряг все свое внимание,
но ветер относил слова в сторону, и ему удалось разобрать еще лишь "наступление".
Далее, сколько он ни вслушивался, понять ничего не мог - сани отъехали далековато и
вскоре совсем скрылись на повороте дороги за каменным углом оборы.
Опасность вроде бы миновала, полицаи уехали, но Антон все еще стоял у притолоки,
озадаченный и заинтересованный тем, что услышал. В каком смысле они упоминали о
Сталинграде? Что значит "дали"? _Сдали_ или, может быть, _взяли_? И что может
означать "наступление"? Чье наступление? А возможно, они говорили: отступление? Нет,
скорее всего смысл был в том, что немцы предприняли новое наступление на Сталинград,
где всю осень шли ожесточенные бои, и, наверно, взяли наконец этот далекий город на
Волге.
Но что же тогда получалось?
Совершенно растерянный и озадаченный, он вошел в каморку, все продолжая ломать
голову над этой полицейской шарадой. Зоська спрашивала его о чем-то, но он не слушал
ее, он думал, _что_ все это может означать для него лично. Конечно, сколько-нибудь
убедительных фактов у пего не имелось, были только загадки. Но он особенно и не
нуждался в фактах, он уже был подготовлен к единственно приемлемому для него выводу:
надо спешить! Надо, пока не поздно, кончать с партизанством, позаботиться о
собственной голове, пока она еще на плечах, и внедряться в новую, на немецкий лад,
жизнь, коль ничего не вышло с советской.
- Зось, ты понимаешь? - сказал он, не поворачивая к ней головы. - Немцы Сталинград
взяли.
Он думал, что Зоська начнет сокрушаться или даже заплачет, он бы тогда ее утешил. Но, к
его удивлению, она только моргнула и с наивным видом спросила:
- Это когда?
- Не знаю, - пожал он плечами. - Слыхал, полицаи там разговаривали.
- Враки, наверно, - подумав, сказала Зоська. - Хотя, может, и правда. Столько
понахапали, что им. Сила!
- Сила, да, - согласился Антон, не совсем представляя, как ему вести разговор дальше.
Он не ожидал со стороны Зоськи такой легкости по отношению к главной сути его
вопроса и мучительно подыскивал в уме возможные подходы к главному. Зоська же, вроде
безразличная к его известию, деликатным прикосновением холодных пальцев запахнула
на нем кожушок.
- Застегнись, а то холодно. Полицаев много поехало?
- Человек шесть, наверно.
- Поехали мимо?
- Ну. Тут рядом дорога.
- Это хуже. И печку затопить нельзя?
- Печку нельзя, - сказал он и добавил не очень решительно: - Может, выйдем и
потопаем в Скидель?
- Днем? Ну, что ты...
Нет, кажется, она оставалась при прежнем решении, подумал Антон, и намерена
выполнять данное ей задание. А то, что вот-вот могла окончиться война и немцы всей
своей мощью навалятся на их пущу и, как зайцев, перестреляют всех партизан, этого она
вроде бы не допускала и в мыслях.
- Слушай, а ты знаешь, где находится Сталинград? - спросил Антон.
- Далеко, - сказала Зоська.
- Вот это ответ! - кисло усмехнулся Антон. - В школе за такой ответ ставили двойку.
Антон встал, надел в рукава кожушок. Зоська, стоя напротив, положила руки ему на
плечи.
- Мы же не в школе, Антоша. Мы свой экзамен сдали, - сказала она со вздохом.
- Как бы не так, - сказал он и нетерпеливо высвободился. - Кажется, главный экзамен
еще впереди.
- Наверно, - охотно согласилась Зоська. - Так трудно добраться до этого Скиделя, а
там что будет - одному богу известно.
- Вот именно, - подтвердил он и спохватился, поняв, что каждый из них имеет в виду
свое. - Поэтому слушай. Давай, пока есть время, обмозгуем все. Чтоб в дураках не
остаться.
- Давай! - сказала она. - Только... Ты побудь, я на минутку...
Она выскользнула из каморки, тщательно притворив за собой дверь. Антон стоял, занятый
своими мыслями, они кружились возле Зоськи, от благоразумного поведения которой
слишком многое зависело в его решении. Конечно, он понимал, что прямолинейности
партизанского мышления в ней будет достаточно, видно, не так просто склонить ее к
единственно правильному выводу, придется, пожалуй, начать издалека и постепенно
подвести к неизбежному. Главное, чтобы она поняла всю безнадежность их партизанских
мытарств, несравнимость их скромных сил с силой фашистского гиганта, с которым не
может справиться вся Красная Армия. Зоська к тому же не вправе забывать, что в Скиделе
у нее мать, и должна понимать, какой опасности подвергает ее как партизанка. Если до
сих пор все в этом смысле сходило благополучно, то это вовсе не значит, что немцам или
полиции в конце концов не станет известно, где находится доченька одной скидельской
мамы. Антон чувствовал, что в этом был его главный козырь и он выбросит его под конец,
если не подействуют все прочие козыри. Правда, в его неплохо продуманном плане было
одно уязвимое место: то, что касалось Копыцкого. Как он отнесется к Голубину и его
подруге, когда те явятся на жительство в Скидель, все-таки оставалось неизвестным. И
даже если сам он отнесется к ним благосклонно, то как на это посмотрят его начальники,
немцы?
Антон топтался на примятой соломе каморки, задумчиво глядя под ноги. В глаза ему
попался растоптанный окурок на полу, нагнувшись, он подобрал его и понюхал. Это был
окурок немецкой сигареты - тонкий, из желтоватой бумаги, хотя, конечно, курить тут
мог кто угодно - от немцев до партизан, наверное, народу тут перебывало немало.
Беглым взглядом Антон окинул выпиравшие из стены гранитные бока камней и под
окошком в углу увидел грязный обрывок бинта. Потянул за него - из-под соломы
вытянулся целый клубок замусоленных, ссохшихся от крови бинтов, которые он брезгливо
отбросил в сторону носком сапога и стал заталкивать поглубже в солому. В это время в
каморку вбежала Зоська с неестественно бледным лицом.
- Антон! Там...
- Что такое?
- Там убитые!
Убитые - не живые, убитых можно было не бояться, подумал Антон, убирая руку из
кармана с наганом. Зоська выскочила из каморки, и он не спеша пошел за ней через языки
снежных суметов в дальний, с обрушенной крышей, конец оборы.
- Вот, видишь? Я гляжу, думала - камни, подхожу, а это убитые. Глядь, боже! Да это же
наш Суровец! - вся содрогаясь от волнения, говорила Зоська.
Антон подошел к стене, где в сумраке нависшей полуобвалившейся крыши за грудой
камней лежали убитые.
Действительно, один из них был Суровец. Антон сразу узнал его по венгерскому
песочного цвета кителю со множеством пуговиц на борту - такого шикарного кителя не
было ни у кого в отряде. Других признаков удалого подрывника осталось немного, разве
что его непокорная, всегда распадавшаяся надвое шевелюра, которая теперь была примята
и смерзлась от залепившего ее снега. Суровец лежал на спине вдоль стены, раскинув
босые, в грязных потеках ноги, с правого бока чернела у него рваная дыра в кителе.
Видно, еще у живого из нее наплыло много крови, которая темной лужей смерзлась на
грязном, в навозе, земляном полу. Рядом, привалясь правым плечом к стене, сидел,
согнувшись и низко уронив голову, другой партизан, в грязной голубой майке. Все верхнее
с него было снято, и в майке на спине чернели три кровяных дыры от нуль, вышедших гдето
спереди, - все там у него, на груди, животе и коленях было залито заскорузлой
спекшейся кровью. Этого второго Антон знал мало, даже не помнил его фамилии, он
появился в отряде недавно, говорили, какой-то комсомолец из местных.
- Вот видишь? Антон! - схватила его за руку Зоська. - Это как же? Ведь это же их
убили?
- Ну, понятно, убили. Не удавили же, - сказал Антон и тронул сидящего за плечо. Труп,
покачнувшись на коленях, мягко завалился на бок, не двинув ни одной закостеневшей
конечностью, - поджатые к животу руки и согнутые в коленях ноги так и остались в
прежнем, согнутом, положении.
- В спину. Видишь, из автомата сзади. Полицейская работа, сразу видать, - сказал
Антон и посмотрел на Зоську, которая изменилась в лице; Антон переживал тоже, но не
очень сильно. Он уже разучился сильно переживать за других, настало время
позаботиться о себе. Чтобы не пришлось кому-либо переживать за него самого.
- Антоша, как же так? Они ведь пошли в Лиду, как же они оказались здесь? И где
остальные? Ведь никто же из шестерых не вернулся.
- Теперь как узнаешь? - сказал Антон. - Теперь тут все - темный лес.
- Слушай, а почему полицаи их не забрали? Почему здесь оставили? - не унималась с
вопросами Зоська, кажется, готовая вот-вот заплакать. Обеими руками она вцепилась в
кожушок Антона.
- А я откуда знаю? Может, для приманки. Вот мы пришли, а они и нагрянут. Кто их,
сволочей, знает.
Зоська, побледнев, во все глаза смотрела на Антона.
- Что же нам делать, Антон? - испуганно вопрошала она.
- Черт его знает, что делать. Пойдем пока отсюда.
Они перелезли через обрушенную со стены груду камней и вернулись в свой конец оборы.
Зоська все оглядывалась, остро переживая гибель знакомых людей, у Антона же было
такое чувство, словно он попал в западню и не спешит из нее вырваться. Он уже знал по
опыту, что промедление никогда не сулит хорошего и запросто может погубить любого.
(Не оно ли погубило в этой оборе и Суровца?) Вполне возможно, что полицаи при случае
или регулярно наведываются в это одинокое в поле убежище и кое-кого застают тут. Нет,
надо скорее смываться отсюда, думал Антон. Но как смоешься, когда в этом поле ты
виден на пять километров и в любой момент тебя могут настичь полицаи?
- Придется пока торчать тут, - сказал он, заглядывая в широкий проем сорванных с
петель ворот. - Только наблюдать надо. А то...
Зоська поняла и тоже остановилась, выглянув на ветреный снежный простор. Поле перед
оборой лежало пустое, с едва заметным отсюда следом саней на дороге; в ворота задувал
промозглый, насыщенный влагой ветер; рыхлый, нападавший за ночь снег всюду осел,
будто подтаял; кустарник возле оборы резко зачернелся на его белизне; с толстых сучьев
мощного вяза то и дело валились вниз мокрые комья снега. Там где-то, на невидимой из
оборы верхушке, возилась и громко кричала ворона.
- Цыц, зараза! - сказал Антон, подумав, что ворона теперь ни к чему, ворона может их
выдать. Подняв из-под стены обломок стропила, он ступил на шаг из ворот и замахнулся.
На вязе, оказывается, расположилась целая воронья стая, Антон запустил палкой -
вороны одна за другой нехотя снялись и низко полетели куда-то за обору.
- Зося! - сказал Антон, возвращаясь в обору. Зоська все еще с бледным лицом
внимательно посмотрела на него, и в этом ее взгляде была бездна безысходной печали. -
Зося! Ты понимаешь наше положение? - сказал он, тоже заглядывая ей в глаза.
- Ну, понимаю, - тихо ответила она.
- Нет, ты не понимаешь, - сказал он. - Если действительно Сталинград взят, то...
войне конец. Или они замирятся, или... Ведь России ничего не остается. Сибирь? Но что в
той Сибири? Ведь они зашли вон куда, за Москву. Ты понимаешь?
- Я понимаю, - но-прежнему тихо ответила Зоська.
- Поэтому чего же мы дождемся в этой Липичанской пуще? Они же нас собаками
перетравят. Если мы раньше с голоду не дойдем.
Зоська слегка отвернулась от него и с прежней горькой тоской в глазах глядела из ворот в
пасмурную даль поля, на котором поблизости решительно ничего не было, лишь вдали по
горизонту тянулась сизая полоса леса.
- Может, и так, - горестно сказала она.
- Так вот, малышка! У тебя в Скиделе мать, у меня там, я говорил тебе, начальником
полиции Копыцкий, мой землячок из Борисова. Он должен помочь. Давай останемся у
тебя. Будем жить, как люди, как муж и жена. Я же полюбил тебя, Зоська.
Кажется, он сказал все и, осторожно обняв ее за плечи, привлек к себе, не почувствовав,
однако, ответного ее движения. Зоська ничем не выказала ни радости, ни несогласия. Она
будто одеревенела в его руках, и он тихо воскликнул, вложив в свое восклицание всю
ласку, на которую был способен:
- Зоська!
- Да, - вздохнув, сказала она. - Ты это пошутил? Ведь пошутил, правда? - И
отстранилась, деликатно, но настойчиво высвобождаясь из его рук.
- Нисколько! Я вполне серьезно.
Она сделала три вялых шага и остановилась у притолоки, все наблюдая за полем. Антон
снова порывисто обнял ее сзади и легонько поцеловал в щеку.
- Не надо, Антон.
- Ну как же... Ведь я люблю тебя.
- За это спасибо. Но... То, что ты предлагаешь, в другое время было бы... было бы
счастьем. А теперь...
- Ну а теперь что?
- А теперь подло. И даже больше, чем подло.
- Чудачка! - сказал он, почувствовав, что начинает нервничать. - Вот ты наслушалась
пропаганды... А ты не подумала, кроме всего, о своей матери? Что с ней будет?
- Не знаю, что будет, Антон, - каким-то чужим, изменившимся голосом сказала Зоська.
- Но в такое время бежать из отряда... Знаешь, так даже шутить нельзя. Это чересчур
страшно.
- А я тебе говорю, самое время. В отряде оставаться больше нельзя.
- Время действительно трудное. И потому бежать - это предательство. Это ты сказал не
подумав.
- Нет, я все хорошо обдумал. Я хочу сохранить тебя, и твою маму, и себя, конечно.
Иначе, ведь ты понимаешь, мы все обречены на гибель. Как те вон, - кивнул он в
дальний конец оборы.
- Что ж, возможно, - согласилась Зоська, во второй раз ставя его в тупик. Он больше
всего боялся, что она не поймет его доводов, а она, оказывается, доводы хватала на лету,
но никак не могла принять следовавшие за ними выводы.
- Возможно, возможно! - начал терять рассудительное спокойствие Антон. - Так что
же ты хочешь? Погибнуть? Может, тебе жить надоело?
Зоська со вздохом повернулась к нему лицом и взяла его за большую пуговицу на
кожушке.
- Антон, ты понимаешь... Кому жить не хочется! Я совсем и не жила еще. Но что же ты
предлагаешь? Идти к фашистам? Что же это такое? Это же хуже смерти. Тут надо
потерять всякую совесть. Они же чума двадцатого века. Против них поднялся весь мир. С
ними жить невозможно, они же звери.
- Ну, это смотря для кого звери. Если с ними по-хорошему...
- Ты смеешься: по-хорошему? Они вон перебили столько и тех, кто к ним по-плохому, и
тех, кто по-хорошему, и тех, кто никак. Люди для них - скот на убой, а не люди.
- Ну ладно! - сказал он нетерпеливо. - Я разве говорю, что они золото? Но у нас нет
выбора. Что же нам делать? Они - сволочи, но они побеждают. И мы вынуждены с этим
считаться.
- Во-первых, еще не победили. И победят ли, это еще неизвестно. Даже если взяли
Сталинград и если возьмут Москву. Есть еще Урал. Сибирь...
- Что в той Сибири?..
- Мы - люди. И мы никогда
...Закладка в соц.сетях
