Жанр: Драма

Его батальон

сторінка №5

где-нибудь лежали возле нее.
Комбат не спеша пошел вдоль цепи в направлении к роте Кизевича, Муратов с привычной
молчаливостью направился следом.
- Как вы распределили пополнение? - вполголоса спросил комбат.
- Всэх в одын взвод.
- Всех? А командир взвода?
- Сам буду командир взвода. Буду под рукой держать.
Сам - это уже стиль Муратова. Не любит ждать, медлить, перекладывать на других.
Впрочем, теперь но на кого было и переложить: командиров взводов не осталось,
сержантов уцелело два человека на роту, может, и лучше новичками командовать самому.
Восьмая кончалась, где-то поблизости должна была начаться цепочка девятой, разрыва у
нее с восьмой почти не было. Возле окопчиков, повылезав на поверхность, сидели и
стояли бойцы, некоторые копали, по-видимому, лишь бы напрасно не мерзнуть. Комбата
с командиром роты узнавали по разговору и почтительно оборачивались к ним, наверное,
тут были старослужащие.
- Ну и как настроение у новеньких?
- Какой настроение? Устали, спать хотят. Окопаться не хотят.
- Окопаться необходимо.
- Я сказал: одын ячейка на два человек.
- Вот как?
Конечно, это было неправильно. Двум бойцам в одной ячейке можно было разве что
прятаться от артобстрела, но не самим вести огонь. Надо было окопаться как следует -
каждому отрыть по ячейке в рост, но если бы было время. А так ночь проковыряются в
земле, устанут и завтра в бою будут как дохлые мухи - чего от них добьешься?
Муратов отчужденно молчал, будто обиженный кем-то, хотя обижаться вроде бы не было
повода. Комбат, выждав немного, спросил:
- А у вас самого как настроение?
- А что настроение? Плохой настроение, - просто ответил лейтенант.
- Это почему?
- Часы стал.
- Какие часы?
- Мой часы. Взял и стал. Послушал - стоит. Завел - стоит.
- Ну и что? - подумав, спросил комбат.
- Так, ничего, - скупо ответил ротный.
- Значит, барахло часы. Кировские?
- Немецкие.
- Ну, немецкие - штамповка. Дрянь, не часы. Мои вот не останавливаются.
Он вынул из карманчика свои швейцарские, живо почувствовав в руке металлическое
цоканье их механизма. На циферблате зеленоватым светом ярко горели все цифры и
стрелки, отмерившие уже без малого два часа ночи.
- Мой барахло, - согласился Муратов. - У Рубцова взял. Артподготовка был, Рубцов
смотрел: стоят. Говорит: бери, Муратов, мне будет не надо. В атаке пуля попал под каску.
- Да?
Смысл этих обычно сказанных слов недобрым предчувствием уколол сознание, комбат
поежился, но с видимым усилием превозмог себя и почти бодро заметил:
- Глупости! Простое совпадение - не больше.
Про себя он подумал, что сколько уже погибло в батальоне и с часами, которые не
останавливались, и без часов вообще, и с плохим предчувствием, и с самым наилучшим.
Однако не успел он сколько-нибудь убедительно успокоить мнительного ротного, как
поблизости, возле белевшего пятна свеженарытой земли, заметил знакомую сутуловатую
фигуру в коротком полушубке. Это был командир девятой Кизевич. Он также узнал
комбата и, повернувшись к нему, подождал, пока тот подойдет ближе.
- Уж не в пять ли атака? - спросил он хрипловато-ироническим басом.
- Атака в свое время, - сухо сказал комбат, подходя. - Как вы обеспечили фланг?
- Фланг? - переспросил Кизевич и переступил возле бруствера. Можно было подумать,
что он только сейчас вспомнил об этом своем фланге, который был для его роты открыт
на весь белый свет, и не знал, как ответить.
- Ну да, фланг, - подтвердил комбат и терпеливо ждал полминуты, привычный уже к
мешковатой неторопливости комроты-девять.
- Загнул два взвода, и роют.
- А пополнение?
- И пополнение роет. А что ж ему - спать?
- Пополнению дайте отдохнуть. Пусть старики поработают.
Кизевич умолк, и Волошин подумал, что вообще, если иметь в виду завтрашнюю задачу,
то копать отсечную позицию на фланге, может, и не было надобности. Но пусть. Может
так случиться, что понадобится и отсечная, тем более что и Кизевич тоже не забыл о ней.
- Возьмете для усиления взвод ДШК.
- Это всегда пожалуйста, - добродушно согласился Кизевич.
- И смотрите мне фланг. Атака само собой. А фланг - ваша особая задача.
- Будет исполнено, - все с той же иронической легкостью заверил Кизевич.
Что-то заподозрив в поведении своего комроты, комбат сделал шаг вперед и едва не
впритык стал перед ним. Кизевич, блаженно усмехаясь в темноте, даже не шагнул в
сторону.
- Что, опять? - недобро спросил Волошин.
- Наркомовские, товарищ комбат. Ей-богу, не больше.

- Кажется, вы у меня дождетесь, - после паузы тихо сказал комбат. Кизевич попытался
обидеться:
- Ну, скажете тоже! Что я, маленький? На холоде ведь, для сугревки.
Это объяснение он слышал уже не впервые, как не впервые предупреждал Кизевича,
который в общем был неплохим командиром роты, если бы не эта, иногда чрезмерная,
склонность к "наркомовским".
Кто-то в темноте швырял через бруствер землю, которой раза два осыпало сапоги
комбата. Сзади, дожидаясь чего-то, стоял молчаливый сегодня лейтенант Муратов, и
рядом лениво переминался с ноги на ногу явно удовлетворенный своим хмельноватым
сочувствием старший лейтенант Кизевич. Волошина тихо раздражало это его хмельное
благодушие; столько трудного ждало батальон завтра, а у этого, смотри ты, какая
успокоенность.
- Вот что, - сказал он, подумав. - Возьмите один ДШК. Второй пойдет в роту
Самохина.
Кизевич обиженно насторожился:
- Ну, это уже... Товарищ капитан, у меня же фланг. Сами же говорили...
- Вот одним пулеметом и обеспечите фланг, - несговорчиво отрезал комбат и
повернулся к тыловому пригорку. - Где Ярощук? Вроде бы где-то тут был?

8


Пулеметный взвод Ярощука размещался где-то в старых воронках между девятой и лесом,
но сейчас, в глухой темени ночи, комбат исходил вдоль и поперек почти весь косогор, и
напрасно; Ярощук будто провалился сквозь землю. Волошин уже начал тревожиться, не
случилось ли что-нибудь скверное с приданным ему взводом, как вспомнил, что
невдалеке от позиции Ярощука была небольшая гривка кустарника на обмежке, который
теперь тоже где-то запропастился в этой ночи. Значит, он заплутался. Подумав и
осмотревшись, комбат взял выше, влез в какие-то колючие заросли, расцарапал себе лицо
и руки, пока выбрался из них, перешел впадину с жестко хрустевшим на морозе, сизым в
потемках снегом, рискуя вывихнуть в щиколотках ноги, со слепой поспешностью перешел
подмерзший клин пахоты. И тогда он расслышал тихий голос поблизости, вскоре его
окликнули, и он подумал, что нашел пропажу, как окликнули снова:
- Стой! Кто идет?
- Свои.
- Пропуск?
- Боек.
- Стой!
- В чем дело?
- Пропуск?
"Что за черт? - подумал комбат. - Не забрел ли я на участок соседнего батальона, где на
сегодня, разумеется, был другой пропуск?" С неприятным чувством он остановился перед
наставленным на него автоматом человека в плащ-палатке, уже кричавшего в темень.
- Товарищ сержант Матейчук!
- Что такое?
Комбат едва не выругался с досады - это была батарея Иванова. Он узнал голос его
ординарца, который тем временем выбирался откуда-то из темени, наверно, из землянки.
- Кто такой?
- Это я, Матейчук.
- А, товарищ капитан? Проходите, - легко узнал его Матейчук, в одной гимнастерке
подошедший к комбату и донесший с собой запах дыма и еще чего-то, приятно-съестного.
Часовой с молчаливой бесстрастностью взял автомат на ремень.
- Капитан тут?
- Тут. Проходите.
Он протиснулся через узкий проход в землянку, в которой было тепло до духоты и возле
входа на полу стремительным пламенем сипела под синим кофейником паяльная лампа.
Напротив, на устланных лапником нарах, с книжкой в руках лежал командир батареи
Иванов. Землянка была полна бензинового чада, смешанного с приятным запахом кофе.
Маленькая аккумуляторная лампочка под потолком неплохо освещала это уютное
жилище.
- Привет, бог войны!
- Салют, салют, царица полей! - обменялись комбаты шутливым приветствием, и
Иванов сказал:
- Как раз вовремя. Будем пить кофе.
- Ты все еще кофе пьешь? Завидую, завидую. - Волошин, пригнув голову, приткнулся в
ногах командира батареи. - А я свой взвод ДШК потерял. Ходил, ходил...
- Да он тут, перед нами. В ста метрах ниже, - сказал сидевший на корточках Матейчук.
- Могу показать.
- Ладно, немного погреюсь у вас, - сказал Волошин, потирая озябшие руки. - Так как
настроение, бог войны?
- Соответственно обстоятельствам. Соответственно обстоятельствам, дружище.
С капитаном Ивановым они были знакомы еще с довоенного времени, когда командирами
взводов вместе служили в одном гарнизоне и вместе участвовали в спортивных
состязаниях по легкой атлетике. Потом встретились в окружении и относительно
счастливо пережили его, хотя Иванов и вышел оттуда с четырьмя бойцами, без пушек. С
первого дня наступления гаубичная батарея Иванова, выделенная из артполка,
поддерживала батальон Волошина, и, как только представлялась возможность, Волошин
не упускал случая лишний раз встретиться с другом, обсудить обстановку, увязать
некоторые моменты взаимодействия, а то и просто потрепаться, как с равным, чего он не
мог позволить себе в батальоне, где для всех был начальником, или в полку, где, наоборот,
почти все были для него начальством.

- Что читаешь? - заглянул Волошин на обложку книжки. - А, Есенин!
- Есенин, да. Представь себе, ребята у немца взяли. Убитого. Зачем ему был Есенин,
понять не могу.
- Может, по-русски читал?
- Может... Это же, знаешь, поэт! Поэзия, музыка, чувство! Жаль, до войны я его и не
почитал как следует.
- До войны его не читали. О нем читали: кулацкий поэт и так дальше.
- В чьих-то окосевших глазах кулацкий. А по-моему, самый что ни есть человеческий.
Вот послушай: "Ты жива еще, моя старушка? Жив и я. Привет тебе, привет! Пусть
струится над твоей избушкой..."
- "Тот вечерний несказанный свет", - закончил Волошин. - Это и я знаю.
- Или вот еще. Почти уже про нас: "Струилися запахи сладко, и в мыслях был пьяный
туман... теперь бы с красивой солдаткой завесть хорошо бы роман..." Ну как?
- В самый раз, - сказал Волошин. - Только романа и не хватает. Слышал, в шесть
тридцать атака?
Иванов с затаенным вздохом отложил книжку, и хорошее, почти простодушное оживление
разом стерлось с его лица.
- Как же, как же! Только что звонило мое начальство.
Он опустил с лежака ноги и принялся натягивать на трофейные шерстяные носки
хромовые сапожки. Ординарец приглушил лампу и поставил на землю кофейник.
- А как со снарядами? - спросил Волошин.
- Почти никак. Распорядились занять у соседей. Послал ребят, должны привезти штук
сорок. Значит, всего будет по двадцать на гаубицу.
- Да. Для моральной поддержки, - невесело заметил Волошин.
- Для моральной, конечно. Опять же я не могу расстрелять все за один раз. Мне же надо
и на случай чего. Для самообороны.
- Само собой...
Тем временем гостеприимный Матейчук налил из кофейника две эмалированные кружки,
отставил в угол треногу. Иванов вместо стола подвинул на лежаке квадратную доску
планшета в холщовом чехле, на которую ординарец поставил кофе. Потом он вынул из
вещмешка несколько обкрошенных ржаных сухарей.
- Ну, давай кейфанем, - гостеприимно пригласил Иванов. - Знаешь, люблю маленькие
приятности, которые в состоянии себе позволить.
- Вот именно, только и утешения. А у нас и этого нет. Пехота! Не то что вы, аристократы
войны: перина, кофе, ППЖ еще. Полный комфорт!
- ППЖ не держим, сам знаешь. А остальное почему не иметь? Была бы тяга.
- И тяги хватает. Трактора, автомашины. А у меня вон четыре клячи на батальон. Прежде
чем оседлать какую, надо подумать, куда поклажу девать.
- Зато у тебя Джим, - выпалил Иванов.
- Был. Нету Джима.
- Что, подстрелили?
- Генерал забрал. Попался на глаза.
- Э, сам виноват! Чудак! Разве можно такого пса генералам показывать? Просил, мне не
отдал. Ну и вот...
Кофе был огненно-горячий и вонял бензином. Волошин сгрыз пару сухарей, согрелся, ему
по-домашнему стало уютно и хорошо со старым другом. Если бы не завтрашняя забота,
которая тяжелым камнем лежала на душе, он готов был сидеть тут до утра.
- Еще налить? - спросил Иванов. - Матейчук!
- Нет, спасибо. Знаешь, я предпочитаю чаек. Слушай, а у тебя траншея пристреляна?
- Репер есть, - сказал Иванов. - За это можешь не беспокоиться. Точность
гарантируется.
- Знаешь, не бахай чересчур вначале. Вначале я уж как-нибудь сам. Мне потом надо.
Там, на высотке. Как зацепимся.
- С дорогой бы душой. Но ведь начальство потребует. Ему же, сам знаешь, главное -
вначале чтоб грохоту побольше. Чтобы залп был.
- Залп, да. А мне не залп надо. Мне хотя бы по паре снарядов на пулемет. Они же,
знаешь, имеют способность с того света возвращаться. Кажется, ты его уже разгрохал, два
попадания было, а он через пять минут опять лупит.
- Взаимозаменяемость номеров, чего же ты хочешь! - сказал Иванов, принимаясь за
вторую кружку. - Огневая подготовка.
- Подготовочка еще та, это я знаю. Под Звоновом взяли в плен немецкого снайпера. Два
креста на кителе, можешь себе представить, сколько он настрелял нашего брата. И всего
месячные курсы окончил. Спрашиваю, как обучались? Просто, говорит. Каждый день
шесть часов огневой подготовки на полигоне. Вот практика.
- А у нас черт-те знает чего только нет в программах. Вон артиллеристов учат. И ПХЗ, и
строевая обязательно. Будто на фронте каждый день парады.
- Грешно хвалить противника, но приходится, - согласился Волошин. Он давно уже
знал в характере Иванова этот критицизм, который свидетельствовал о наблюдательности
друга, его нередкой готовности открыто выложить правду-матку.
- А почему - грешно? Насчет войны они ведь мастера, ничего не скажешь. Не зазорно
кое-чему и поучиться.
- Поучиться, да, - сдержанно согласился Волошин. - Особенно что касается пехоты,
это точно. Вон сколько у нас до войны было разных уставов по тактике - и все насмарку.
Теперь в пожарном порядке сочинили новые: и БУП-один и БУП-два. Конечно, на другой
основе. На той основе, какую навязала война.

- Да, да. Но это у вас, у царицы полей. У нас, в артиллерии, все по-прежнему. Подовоенному.

- У вас что, у вас математика. Функции углов одни и те же у нас и у немцев.
- Вот если бы еще к этой математике да побольше снарядов, - вздохнул Иванов. - А
то, ну что за работа - на каждый выстрел разрешение у командира дивизиона просить. И
так уж бережешь, как скупой рыцарь. Над каждым снарядом трясешься.
- Это конечно. Ну что же, дружище, хорошо у тебя, но надо топать. Послал разведчиков
- жду результатов. Хотя бы косогор не заминировали. А то завтра будет сюрпризик.
Волошин вгляделся в свои швейцарские, было два тридцать.
- Не дай бог мины, - сказал Иванов. - Знаю.
- Под огнем тогда разминируй. Попробуй.
- Шпрингены эти, черт бы их взял. У меня же вот командир взвода управления на мине
подорвался. Теперь взводом Матейчук командует.
Волошин поднялся, застегнул на крючок воротник шинели. Томик стихов Есенина с
заломанной страничкой лежал на примятом лапнике, и он сгреб его большой рукой.
- Знаешь, ты все равно спать будешь, а мне не до сна. Хоть, может, душу отведу, -
сказал он. Иванов поморщился, но согласился.
- Только с возвратом. А то тут у меня очередь.
Они оба вышли из землянки на стужу ветреной ночи, молча посмотрели вниз, в сторону
невидимой отсюда высоты. Поодаль темнела настороженная фигура часового. Вокруг
сонно лежало ночное пространство, полное неясных отдаленных шумов, звуков, шума
ветра в кустарнике.
- Ну что ж, спасибо за кофе и беседу, - сказал Волошин, с тихой грустью пожимая
теплую руку друга. - Завтра другая беседа будет.
- Завтра другая, - согласился Иванов. - Ну как-нибудь. Желаю успеха. А впрочем,
зачем желать - вместе ведь будем.

9


С НП Иванова он направился к батальонной цепи, предполагая наконец наткнуться по
дороге на пулеметы Ярощука. Но этот Ярощук, наверно, был неуловим сегодня. Комбат
прошел по косогору до самого болота, а пулеметов так и не обнаружил. Он опять
проминул их и понял это, лишь когда заметил в темноте одиночные ячейки какой-то из
своих рот, дальше на болоте темнел кустарник, в котором серели пятна болотного льда.
Его никто не окликнул, но он сам уже услышал притишенный в ночи голос Муратова, еще
чей-то и догадался, что это вернулись посланные начальником штаба разведчики.
- Надо доложить на КП, - говорил Муратов. - Где старшина? Идите на КП.
- Не надо на КП, - сказал Волошин, приближаясь к нескольким темным фигурам. -
Все вернулись?
- Все, товарищ комбат, - тише сказал Муратов. - На высоте "Малой" паши.
Волошин подошел ближе, трое бойцов в шапках с оттопыренными ушами выжидательно
стояли, приставив к ногам винтовки.
- Были на высоте? - спросил он.
- Нет, товарищ комбат. До высоты не долезли, трясина там. И так вот, по колено, -
сказал один из разведчиков и, распахнув полы шинели, показал темные, наверно, мокрые,
ноги. - Но мы слышали.
- Что вы слышали?
- Наши там. Роют что-то. Слышно, как ругаются, и все такое. По-нашенски, по-русски.
Волошин молчал. То, что там наши, а не немцы, позволяло вздохнуть с облегчением, но
такой метод разведки этих бойцов - на слух - явно не удовлетворял его. Наверно,
заметив недоверие комбата к результатам своей работы, все тот же боец возбужденно
сообщил подробности:
- Влезли в кусты, сидим ждем, слышим, они там долбят. Хотели уж лезть по воде, да
слышим, по-нашему говорят. "Володя, - говорит, - куда ты подсумки положил?" - "На
шинели, - говорит, - мои и твои". Ну понятно, наши, - с уверенностью заключил боец.
- Если наши, то надо установить с ними связь, - сказал комбат. - Договориться о
взаимодействии на завтра. Вызовите сюда старшего лейтенанта Кизевича.
- Есть!
Боец побежал в направлении девятой роты, а Волошин задумчиво вглядывался в ту
сторону, за болото. Разумеется, в темноте он ничего не увидел, но он знал, что на
крохотном этом пригорочке больше взвода не расположишь. Впрочем, даже и взвод,
окопавшись, мог бы помочь батальону огнем по высоте "Большой". Только кто его мог
занять, этот бугор, - неужто подошел авангард соседа? Это было бы здорово.
Дожидаясь Кизевича, Волошин присел на твердые комья бруствера. Несколько стоящих
возле него бойцов принялись усердно стучать ботинками - греть ноги.
- Что там, в самом деле невозможно пройти? - спросил комбат.
- Вода там, товарищ капитан. Не замерзла. Мы попробовали, провалились, насилу
вылезли.
- А те как же прошли?
- А кто их знает. Может, где и есть проход. А ночью как найдешь?
"Так, так, - думал комбат. - Но вряд ли их там много. Может, секрет от соседа? Но все
равно надо связаться. Надо кого-то послать".
Когда неторопливым шагом подошел из темноты Кизевич, Волошин сказал:
- У вас найдется толковый сержант?
- Это зачем?
- Установить связь с высотой "Малой". Что за болотцем.
- Что устанавливать! - передернул плечом Кизевич. - Там никого нет.

- Как нет? Вот люди пришли, слышали - голоса. Наши, русские.
- Что они могли слышать? Я до вечера туда смотрел - ни живой души. Может, они в
темноте не на тот бугор вылезли? Может, правее взяли, там правда кто-то елозил вечером.
Комбат помолчал, не зная, как быть. Уверенный тон командира роты просто
обескураживал, но и бойцы тоже были уверены, что не ошиблись.
- Мы прямо шли. Через кустики. Под самый бугор. Но там вода, болото не замерзло.
- Вот то-то - болото. Залезешь - не вылезешь, - сказал Кизевич и отвернулся.
- Тем не менее пошлите сержанта с бойцом. Пусть точно установят, кто и сколько.
- Сержанта! У меня их много?
- Самохвалов у вас есть? Его и пошлите.
Кизевич молча постоял минуту и пошел в ночь, не скрывая своего недовольства новым
приказом. Волошину это не очень понравилось, но командир девятой имел особый
характер и поступал так не впервые. К тому же он лет на пять был старше Волошина, и
это обстоятельство несколько сдерживало комбата в его официальных отношениях с
ротным.
Волошин коротко простился с молчаливым, подавленным сегодня Муратовым и пошел в
роту Самохина - надо было выяснить наконец относительно главной для них высоты,
"Большой". Хотя он и понимал, что ночью силой двух бойцов немного чего разведаешь на
довольно широком и мерзлом склоне, но все же. По крайней мере, хоть одна
обнаруженная там мина позволила бы ему определить, что высота заминирована и что без
ее разминирования нельзя начинать атаку. Но будет хуже, если они там ничего не
обнаружат и он завтра влезет с батальоном на минное поле.
В этот раз комбат легко нашел в темноте над болотцем маленький блиндажик Самохина,
возле которого его встретил старшина Грак. Он сказал, что лейтенант прилег отдохнуть и
оставил его, Грака, дождаться возвращения с высоты разведчиков, которые все еще не
вернулись. Комбат минуту молчаливо постоял возле траншейки, послушал: на высоте попрежнему
было тихо и глухо, ни один звук оттуда не долетал против ветра, и Волошин
решил возвращаться на свой КП.
- Придут разведчики - сразу ко мне.
- Есть, товарищ комбат.
Дело с разведкой неожиданно затягивалось на обоих направлениях, и это не могло не
беспокоить комбата. Особенно тревожила высота "Большая". Что-то очень уж долго не
возвращался сержант, только бы он не напоролся там на боевое охранение немцев, думал
Волошин. Пробираясь в темноте на свой пригорок с НП, он то и дело останавливался и
слушал. Однажды ему показалось, что он слышит долетевшие с высоты голоса. Но, повидимому,
это были голоса немцев, потому что если бы разведчики были обнаружены, то
наверняка бы вспыхнула перестрелка - без перестрелки не обошлось бы. Но пока там
было тихо, теплилась надежда на удачу разведки.
В траншее НП дежурил уже не Прыгунов, а Титок, он тоже узнал комбата и не окликнул
его, а лишь негромко потопал ногами, давая тем понять, что не спит, наблюдает и греется.
- Ну как, все тихо? - спросил Волошин.
- Тихо, товарищ комбат. Только машины урчали.
- Где урчали?
- Да там, на горбу этом.
- На горбу и будут урчать. Укрепляются.
Он прошел по траншее и поднял угол палатки на входе в свое жилище. Теперь тут было
ненамного теплее, чем в поле, печка-бидон уже не горела, но карбидка тускло светила над
ящиками. На его появление в углу возле телефонного аппарата завозился, начал продувать
трубку заспанный, с поднятым воротником Чернорученко, рядом спал под полушубком,
вытянув ноги, Гутман, возле которого калачиком свернулся намерзшийся за долгое
дежурство Прыгунов. От ящиков поднял сонное лицо Маркин:
- Ну что, вернулись разведчики?
Волошин устало опустился на свое место по другую сторону ящиков, расстегнул крючок
воротника и ослабил ремень. Усталое, натертое одеждой и ремнями тело жаждало
расслабиться, обрести покой, хотелось вытянуть ноги, только вытянуть тут было негде.
- Из полка звонили? - вместо ответа спросил Волошин.
- Гунько обзывался два раза. Приказал сразу же доложить, как придете.
- Сна на него нет, - проворчал комбат и потянулся к Чернорученко за его трубкой.
Телефонист на том конце провода, наверно, дремал и хотя ответил на позывной, по потом
опять смолк, комбат подождал и повторил вызов. Наверно, Гунько тоже спал и не сразу
взял трубку. Наконец, приглушенный расстоянием, послышался его недовольный голос:
- Да, слушаю.
- Двадцатый "Березы" слушает, - сказал Волошин.
- А, Волошин! Ну как обстановка? Как подготовился? Все у вас готово?
- Что готово? - сказал Волошин, не скрывая своей досады от этого обычного в таких
случаях вопроса. - Был у Иванова, огурчиков кот наплакал. Какая же поддержка будет?
- Будет, будет поддержка. Это не ваша забота. Об этом позаботятся кому надо.
- Это мне надо, - со сдержанным раздражением возразил комбат. - Я атакую, а не кто
другой. Потому и забочусь.
- Вот, вы атакуете, вы себя и готовьте. Свое хозяйство готовьте. У вас все готово?
- Еще не вернулись разведчики. А на высоте "Малой" еще неизвестно кто: наши или
немцы.
- Это на какой? За болотом? А там никого нет. Та высота не занята.
- А если все-таки занята?
- Да ну, ерунда, Волошин! Вам все черти снятся. Вчера мои разведчики вернулись - там
пусто.

Волошин сокрушенно вздохнул - вчера! За ночь тот бугор можно трижды занять и
трижды оставить, а майор все будет ссылаться на вчерашние данные его разведчиков.
- Товарищ десятый, я прошу разрешения перенести срок сабантуя на час раньше, -
уклоняясь от бесплодного теперь спора, сказал он. Командир полка, судя но его
продолжительной паузе, не понял или даже удивился его необычной просьбе.
- Это почему?
- Ну раньше, понимаете? Пока не рассветет.
Майор опять помолчал, наверно, подумал и отказал.
- Нет, нельзя. Действуйте по плану. План, понимаешь, уже утвержден. Наверху. Так что...
По плану.
Волошин скрипнул зубами, но промолчал и, поскольку Гунько тоже неопределенно
молчал, опустил клапан трубки и положил ее поперек телефона. Маркин, наверно,
прогнав свой сон, вопросительно уставился в недовольное лицо Волошина.
- План! Гляжу, завтра нахлебаешься из-за этого плана, - не сдержался комбат и
выругался.
- Если уж план, то точка, - все поняв, со вздохом сказал Маркин. - Теперь Гунько от
него ни на шаг...
- Хотя бы уж план, а то... В шесть тридцать атака. Почему в шесть тридцать. Толькотолько
рассветает. Что не сделано за ночь, уже не сделаешь - некогда. И люди не
отдохнут как следует. В шесть надо уже завтраком накормить. Ни доразведать, ни
осмотреться... Но им же надо до полудня об исполнении доложить. Чтобы успели их
продвижение в суточную сводку включить. Потому и эта спешка.
Волошин не мог сдержать раздражения, хотя минуту спустя и пожалел о том. Он был
человек дисциплинированный, и оспаривать решение командира полка, да еще в
присутствии подчиненных, было не в его правилах. Но и сдержаться он тоже не мог,
столько уже накопилось в его душе за эту беспокойную ночь.
- Ладно! - сказал он больше себе, чем Маркину. - Вы отдыхайте, Маркин. До четырех
ноль-ноль. В четыре я вас подниму, сам часик вздремну.
- Да, я сосну, - согласился Маркин, но все сидел, уставясь в какую-то точку на светлой
под фонарем доске ящика.
- И это, дайте мне вашу бритву, - попросил комбат. - Побриться надо.
Маркин достал из кирзовой сумки аккуратно завернутую в обрывок газетки бритву,
мыльницу и маленькое, треснувшее посередине зеркальце. Комбат начал готовиться к
бритью, а

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.