Жанр: Драма
Его батальон
...где-нибудь лежали возле нее.
Комбат не спеша пошел вдоль цепи в направлении к роте Кизевича, Муратов с привычной
молчаливостью направился следом.
- Как вы распределили пополнение? - вполголоса спросил комбат.
- Всэх в одын взвод.
- Всех? А командир взвода?
- Сам буду командир взвода. Буду под рукой держать.
Сам - это уже стиль Муратова. Не любит ждать, медлить, перекладывать на других.
Впрочем, теперь но на кого было и переложить: командиров взводов не осталось,
сержантов уцелело два человека на роту, может, и лучше новичками командовать самому.
Восьмая кончалась, где-то поблизости должна была начаться цепочка девятой, разрыва у
нее с восьмой почти не было. Возле окопчиков, повылезав на поверхность, сидели и
стояли бойцы, некоторые копали, по-видимому, лишь бы напрасно не мерзнуть. Комбата
с командиром роты узнавали по разговору и почтительно оборачивались к ним, наверное,
тут были старослужащие.
- Ну и как настроение у новеньких?
- Какой настроение? Устали, спать хотят. Окопаться не хотят.
- Окопаться необходимо.
- Я сказал: одын ячейка на два человек.
- Вот как?
Конечно, это было неправильно. Двум бойцам в одной ячейке можно было разве что
прятаться от артобстрела, но не самим вести огонь. Надо было окопаться как следует -
каждому отрыть по ячейке в рост, но если бы было время. А так ночь проковыряются в
земле, устанут и завтра в бою будут как дохлые мухи - чего от них добьешься?
Муратов отчужденно молчал, будто обиженный кем-то, хотя обижаться вроде бы не было
повода. Комбат, выждав немного, спросил:
- А у вас самого как настроение?
- А что настроение? Плохой настроение, - просто ответил лейтенант.
- Это почему?
- Часы стал.
- Какие часы?
- Мой часы. Взял и стал. Послушал - стоит. Завел - стоит.
- Ну и что? - подумав, спросил комбат.
- Так, ничего, - скупо ответил ротный.
- Значит, барахло часы. Кировские?
- Немецкие.
- Ну, немецкие - штамповка. Дрянь, не часы. Мои вот не останавливаются.
Он вынул из карманчика свои швейцарские, живо почувствовав в руке металлическое
цоканье их механизма. На циферблате зеленоватым светом ярко горели все цифры и
стрелки, отмерившие уже без малого два часа ночи.
- Мой барахло, - согласился Муратов. - У Рубцова взял. Артподготовка был, Рубцов
смотрел: стоят. Говорит: бери, Муратов, мне будет не надо. В атаке пуля попал под каску.
- Да?
Смысл этих обычно сказанных слов недобрым предчувствием уколол сознание, комбат
поежился, но с видимым усилием превозмог себя и почти бодро заметил:
- Глупости! Простое совпадение - не больше.
Про себя он подумал, что сколько уже погибло в батальоне и с часами, которые не
останавливались, и без часов вообще, и с плохим предчувствием, и с самым наилучшим.
Однако не успел он сколько-нибудь убедительно успокоить мнительного ротного, как
поблизости, возле белевшего пятна свеженарытой земли, заметил знакомую сутуловатую
фигуру в коротком полушубке. Это был командир девятой Кизевич. Он также узнал
комбата и, повернувшись к нему, подождал, пока тот подойдет ближе.
- Уж не в пять ли атака? - спросил он хрипловато-ироническим басом.
- Атака в свое время, - сухо сказал комбат, подходя. - Как вы обеспечили фланг?
- Фланг? - переспросил Кизевич и переступил возле бруствера. Можно было подумать,
что он только сейчас вспомнил об этом своем фланге, который был для его роты открыт
на весь белый свет, и не знал, как ответить.
- Ну да, фланг, - подтвердил комбат и терпеливо ждал полминуты, привычный уже к
мешковатой неторопливости комроты-девять.
- Загнул два взвода, и роют.
- А пополнение?
- И пополнение роет. А что ж ему - спать?
- Пополнению дайте отдохнуть. Пусть старики поработают.
Кизевич умолк, и Волошин подумал, что вообще, если иметь в виду завтрашнюю задачу,
то копать отсечную позицию на фланге, может, и не было надобности. Но пусть. Может
так случиться, что понадобится и отсечная, тем более что и Кизевич тоже не забыл о ней.
- Возьмете для усиления взвод ДШК.
- Это всегда пожалуйста, - добродушно согласился Кизевич.
- И смотрите мне фланг. Атака само собой. А фланг - ваша особая задача.
- Будет исполнено, - все с той же иронической легкостью заверил Кизевич.
Что-то заподозрив в поведении своего комроты, комбат сделал шаг вперед и едва не
впритык стал перед ним. Кизевич, блаженно усмехаясь в темноте, даже не шагнул в
сторону.
- Что, опять? - недобро спросил Волошин.
- Наркомовские, товарищ комбат. Ей-богу, не больше.
- Кажется, вы у меня дождетесь, - после паузы тихо сказал комбат. Кизевич попытался
обидеться:
- Ну, скажете тоже! Что я, маленький? На холоде ведь, для сугревки.
Это объяснение он слышал уже не впервые, как не впервые предупреждал Кизевича,
который в общем был неплохим командиром роты, если бы не эта, иногда чрезмерная,
склонность к "наркомовским".
Кто-то в темноте швырял через бруствер землю, которой раза два осыпало сапоги
комбата. Сзади, дожидаясь чего-то, стоял молчаливый сегодня лейтенант Муратов, и
рядом лениво переминался с ноги на ногу явно удовлетворенный своим хмельноватым
сочувствием старший лейтенант Кизевич. Волошина тихо раздражало это его хмельное
благодушие; столько трудного ждало батальон завтра, а у этого, смотри ты, какая
успокоенность.
- Вот что, - сказал он, подумав. - Возьмите один ДШК. Второй пойдет в роту
Самохина.
Кизевич обиженно насторожился:
- Ну, это уже... Товарищ капитан, у меня же фланг. Сами же говорили...
- Вот одним пулеметом и обеспечите фланг, - несговорчиво отрезал комбат и
повернулся к тыловому пригорку. - Где Ярощук? Вроде бы где-то тут был?
8
Пулеметный взвод Ярощука размещался где-то в старых воронках между девятой и лесом,
но сейчас, в глухой темени ночи, комбат исходил вдоль и поперек почти весь косогор, и
напрасно; Ярощук будто провалился сквозь землю. Волошин уже начал тревожиться, не
случилось ли что-нибудь скверное с приданным ему взводом, как вспомнил, что
невдалеке от позиции Ярощука была небольшая гривка кустарника на обмежке, который
теперь тоже где-то запропастился в этой ночи. Значит, он заплутался. Подумав и
осмотревшись, комбат взял выше, влез в какие-то колючие заросли, расцарапал себе лицо
и руки, пока выбрался из них, перешел впадину с жестко хрустевшим на морозе, сизым в
потемках снегом, рискуя вывихнуть в щиколотках ноги, со слепой поспешностью перешел
подмерзший клин пахоты. И тогда он расслышал тихий голос поблизости, вскоре его
окликнули, и он подумал, что нашел пропажу, как окликнули снова:
- Стой! Кто идет?
- Свои.
- Пропуск?
- Боек.
- Стой!
- В чем дело?
- Пропуск?
"Что за черт? - подумал комбат. - Не забрел ли я на участок соседнего батальона, где на
сегодня, разумеется, был другой пропуск?" С неприятным чувством он остановился перед
наставленным на него автоматом человека в плащ-палатке, уже кричавшего в темень.
- Товарищ сержант Матейчук!
- Что такое?
Комбат едва не выругался с досады - это была батарея Иванова. Он узнал голос его
ординарца, который тем временем выбирался откуда-то из темени, наверно, из землянки.
- Кто такой?
- Это я, Матейчук.
- А, товарищ капитан? Проходите, - легко узнал его Матейчук, в одной гимнастерке
подошедший к комбату и донесший с собой запах дыма и еще чего-то, приятно-съестного.
Часовой с молчаливой бесстрастностью взял автомат на ремень.
- Капитан тут?
- Тут. Проходите.
Он протиснулся через узкий проход в землянку, в которой было тепло до духоты и возле
входа на полу стремительным пламенем сипела под синим кофейником паяльная лампа.
Напротив, на устланных лапником нарах, с книжкой в руках лежал командир батареи
Иванов. Землянка была полна бензинового чада, смешанного с приятным запахом кофе.
Маленькая аккумуляторная лампочка под потолком неплохо освещала это уютное
жилище.
- Привет, бог войны!
- Салют, салют, царица полей! - обменялись комбаты шутливым приветствием, и
Иванов сказал:
- Как раз вовремя. Будем пить кофе.
- Ты все еще кофе пьешь? Завидую, завидую. - Волошин, пригнув голову, приткнулся в
ногах командира батареи. - А я свой взвод ДШК потерял. Ходил, ходил...
- Да он тут, перед нами. В ста метрах ниже, - сказал сидевший на корточках Матейчук.
- Могу показать.
- Ладно, немного погреюсь у вас, - сказал Волошин, потирая озябшие руки. - Так как
настроение, бог войны?
- Соответственно обстоятельствам. Соответственно обстоятельствам, дружище.
С капитаном Ивановым они были знакомы еще с довоенного времени, когда командирами
взводов вместе служили в одном гарнизоне и вместе участвовали в спортивных
состязаниях по легкой атлетике. Потом встретились в окружении и относительно
счастливо пережили его, хотя Иванов и вышел оттуда с четырьмя бойцами, без пушек. С
первого дня наступления гаубичная батарея Иванова, выделенная из артполка,
поддерживала батальон Волошина, и, как только представлялась возможность, Волошин
не упускал случая лишний раз встретиться с другом, обсудить обстановку, увязать
некоторые моменты взаимодействия, а то и просто потрепаться, как с равным, чего он не
мог позволить себе в батальоне, где для всех был начальником, или в полку, где, наоборот,
почти все были для него начальством.
- Что читаешь? - заглянул Волошин на обложку книжки. - А, Есенин!
- Есенин, да. Представь себе, ребята у немца взяли. Убитого. Зачем ему был Есенин,
понять не могу.
- Может, по-русски читал?
- Может... Это же, знаешь, поэт! Поэзия, музыка, чувство! Жаль, до войны я его и не
почитал как следует.
- До войны его не читали. О нем читали: кулацкий поэт и так дальше.
- В чьих-то окосевших глазах кулацкий. А по-моему, самый что ни есть человеческий.
Вот послушай: "Ты жива еще, моя старушка? Жив и я. Привет тебе, привет! Пусть
струится над твоей избушкой..."
- "Тот вечерний несказанный свет", - закончил Волошин. - Это и я знаю.
- Или вот еще. Почти уже про нас: "Струилися запахи сладко, и в мыслях был пьяный
туман... теперь бы с красивой солдаткой завесть хорошо бы роман..." Ну как?
- В самый раз, - сказал Волошин. - Только романа и не хватает. Слышал, в шесть
тридцать атака?
Иванов с затаенным вздохом отложил книжку, и хорошее, почти простодушное оживление
разом стерлось с его лица.
- Как же, как же! Только что звонило мое начальство.
Он опустил с лежака ноги и принялся натягивать на трофейные шерстяные носки
хромовые сапожки. Ординарец приглушил лампу и поставил на землю кофейник.
- А как со снарядами? - спросил Волошин.
- Почти никак. Распорядились занять у соседей. Послал ребят, должны привезти штук
сорок. Значит, всего будет по двадцать на гаубицу.
- Да. Для моральной поддержки, - невесело заметил Волошин.
- Для моральной, конечно. Опять же я не могу расстрелять все за один раз. Мне же надо
и на случай чего. Для самообороны.
- Само собой...
Тем временем гостеприимный Матейчук налил из кофейника две эмалированные кружки,
отставил в угол треногу. Иванов вместо стола подвинул на лежаке квадратную доску
планшета в холщовом чехле, на которую ординарец поставил кофе. Потом он вынул из
вещмешка несколько обкрошенных ржаных сухарей.
- Ну, давай кейфанем, - гостеприимно пригласил Иванов. - Знаешь, люблю маленькие
приятности, которые в состоянии себе позволить.
- Вот именно, только и утешения. А у нас и этого нет. Пехота! Не то что вы, аристократы
войны: перина, кофе, ППЖ еще. Полный комфорт!
- ППЖ не держим, сам знаешь. А остальное почему не иметь? Была бы тяга.
- И тяги хватает. Трактора, автомашины. А у меня вон четыре клячи на батальон. Прежде
чем оседлать какую, надо подумать, куда поклажу девать.
- Зато у тебя Джим, - выпалил Иванов.
- Был. Нету Джима.
- Что, подстрелили?
- Генерал забрал. Попался на глаза.
- Э, сам виноват! Чудак! Разве можно такого пса генералам показывать? Просил, мне не
отдал. Ну и вот...
Кофе был огненно-горячий и вонял бензином. Волошин сгрыз пару сухарей, согрелся, ему
по-домашнему стало уютно и хорошо со старым другом. Если бы не завтрашняя забота,
которая тяжелым камнем лежала на душе, он готов был сидеть тут до утра.
- Еще налить? - спросил Иванов. - Матейчук!
- Нет, спасибо. Знаешь, я предпочитаю чаек. Слушай, а у тебя траншея пристреляна?
- Репер есть, - сказал Иванов. - За это можешь не беспокоиться. Точность
гарантируется.
- Знаешь, не бахай чересчур вначале. Вначале я уж как-нибудь сам. Мне потом надо.
Там, на высотке. Как зацепимся.
- С дорогой бы душой. Но ведь начальство потребует. Ему же, сам знаешь, главное -
вначале чтоб грохоту побольше. Чтобы залп был.
- Залп, да. А мне не залп надо. Мне хотя бы по паре снарядов на пулемет. Они же,
знаешь, имеют способность с того света возвращаться. Кажется, ты его уже разгрохал, два
попадания было, а он через пять минут опять лупит.
- Взаимозаменяемость номеров, чего же ты хочешь! - сказал Иванов, принимаясь за
вторую кружку. - Огневая подготовка.
- Подготовочка еще та, это я знаю. Под Звоновом взяли в плен немецкого снайпера. Два
креста на кителе, можешь себе представить, сколько он настрелял нашего брата. И всего
месячные курсы окончил. Спрашиваю, как обучались? Просто, говорит. Каждый день
шесть часов огневой подготовки на полигоне. Вот практика.
- А у нас черт-те знает чего только нет в программах. Вон артиллеристов учат. И ПХЗ, и
строевая обязательно. Будто на фронте каждый день парады.
- Грешно хвалить противника, но приходится, - согласился Волошин. Он давно уже
знал в характере Иванова этот критицизм, который свидетельствовал о наблюдательности
друга, его нередкой готовности открыто выложить правду-матку.
- А почему - грешно? Насчет войны они ведь мастера, ничего не скажешь. Не зазорно
кое-чему и поучиться.
- Поучиться, да, - сдержанно согласился Волошин. - Особенно что касается пехоты,
это точно. Вон сколько у нас до войны было разных уставов по тактике - и все насмарку.
Теперь в пожарном порядке сочинили новые: и БУП-один и БУП-два. Конечно, на другой
основе. На той основе, какую навязала война.
- Да, да. Но это у вас, у царицы полей. У нас, в артиллерии, все по-прежнему. Подовоенному.
- У вас что, у вас математика. Функции углов одни и те же у нас и у немцев.
- Вот если бы еще к этой математике да побольше снарядов, - вздохнул Иванов. - А
то, ну что за работа - на каждый выстрел разрешение у командира дивизиона просить. И
так уж бережешь, как скупой рыцарь. Над каждым снарядом трясешься.
- Это конечно. Ну что же, дружище, хорошо у тебя, но надо топать. Послал разведчиков
- жду результатов. Хотя бы косогор не заминировали. А то завтра будет сюрпризик.
Волошин вгляделся в свои швейцарские, было два тридцать.
- Не дай бог мины, - сказал Иванов. - Знаю.
- Под огнем тогда разминируй. Попробуй.
- Шпрингены эти, черт бы их взял. У меня же вот командир взвода управления на мине
подорвался. Теперь взводом Матейчук командует.
Волошин поднялся, застегнул на крючок воротник шинели. Томик стихов Есенина с
заломанной страничкой лежал на примятом лапнике, и он сгреб его большой рукой.
- Знаешь, ты все равно спать будешь, а мне не до сна. Хоть, может, душу отведу, -
сказал он. Иванов поморщился, но согласился.
- Только с возвратом. А то тут у меня очередь.
Они оба вышли из землянки на стужу ветреной ночи, молча посмотрели вниз, в сторону
невидимой отсюда высоты. Поодаль темнела настороженная фигура часового. Вокруг
сонно лежало ночное пространство, полное неясных отдаленных шумов, звуков, шума
ветра в кустарнике.
- Ну что ж, спасибо за кофе и беседу, - сказал Волошин, с тихой грустью пожимая
теплую руку друга. - Завтра другая беседа будет.
- Завтра другая, - согласился Иванов. - Ну как-нибудь. Желаю успеха. А впрочем,
зачем желать - вместе ведь будем.
С НП Иванова он направился к батальонной цепи, предполагая наконец наткнуться по
дороге на пулеметы Ярощука. Но этот Ярощук, наверно, был неуловим сегодня. Комбат
прошел по косогору до самого болота, а пулеметов так и не обнаружил. Он опять
проминул их и понял это, лишь когда заметил в темноте одиночные ячейки какой-то из
своих рот, дальше на болоте темнел кустарник, в котором серели пятна болотного льда.
Его никто не окликнул, но он сам уже услышал притишенный в ночи голос Муратова, еще
чей-то и догадался, что это вернулись посланные начальником штаба разведчики.
- Надо доложить на КП, - говорил Муратов. - Где старшина? Идите на КП.
- Не надо на КП, - сказал Волошин, приближаясь к нескольким темным фигурам. -
Все вернулись?
- Все, товарищ комбат, - тише сказал Муратов. - На высоте "Малой" паши.
Волошин подошел ближе, трое бойцов в шапках с оттопыренными ушами выжидательно
стояли, приставив к ногам винтовки.
- Были на высоте? - спросил он.
- Нет, товарищ комбат. До высоты не долезли, трясина там. И так вот, по колено, -
сказал один из разведчиков и, распахнув полы шинели, показал темные, наверно, мокрые,
ноги. - Но мы слышали.
- Что вы слышали?
- Наши там. Роют что-то. Слышно, как ругаются, и все такое. По-нашенски, по-русски.
Волошин молчал. То, что там наши, а не немцы, позволяло вздохнуть с облегчением, но
такой метод разведки этих бойцов - на слух - явно не удовлетворял его. Наверно,
заметив недоверие комбата к результатам своей работы, все тот же боец возбужденно
сообщил подробности:
- Влезли в кусты, сидим ждем, слышим, они там долбят. Хотели уж лезть по воде, да
слышим, по-нашему говорят. "Володя, - говорит, - куда ты подсумки положил?" - "На
шинели, - говорит, - мои и твои". Ну понятно, наши, - с уверенностью заключил боец.
- Если наши, то надо установить с ними связь, - сказал комбат. - Договориться о
взаимодействии на завтра. Вызовите сюда старшего лейтенанта Кизевича.
- Есть!
Боец побежал в направлении девятой роты, а Волошин задумчиво вглядывался в ту
сторону, за болото. Разумеется, в темноте он ничего не увидел, но он знал, что на
крохотном этом пригорочке больше взвода не расположишь. Впрочем, даже и взвод,
окопавшись, мог бы помочь батальону огнем по высоте "Большой". Только кто его мог
занять, этот бугор, - неужто подошел авангард соседа? Это было бы здорово.
Дожидаясь Кизевича, Волошин присел на твердые комья бруствера. Несколько стоящих
возле него бойцов принялись усердно стучать ботинками - греть ноги.
- Что там, в самом деле невозможно пройти? - спросил комбат.
- Вода там, товарищ капитан. Не замерзла. Мы попробовали, провалились, насилу
вылезли.
- А те как же прошли?
- А кто их знает. Может, где и есть проход. А ночью как найдешь?
"Так, так, - думал комбат. - Но вряд ли их там много. Может, секрет от соседа? Но все
равно надо связаться. Надо кого-то послать".
Когда неторопливым шагом подошел из темноты Кизевич, Волошин сказал:
- У вас найдется толковый сержант?
- Это зачем?
- Установить связь с высотой "Малой". Что за болотцем.
- Что устанавливать! - передернул плечом Кизевич. - Там никого нет.
- Как нет? Вот люди пришли, слышали - голоса. Наши, русские.
- Что они могли слышать? Я до вечера туда смотрел - ни живой души. Может, они в
темноте не на тот бугор вылезли? Может, правее взяли, там правда кто-то елозил вечером.
Комбат помолчал, не зная, как быть. Уверенный тон командира роты просто
обескураживал, но и бойцы тоже были уверены, что не ошиблись.
- Мы прямо шли. Через кустики. Под самый бугор. Но там вода, болото не замерзло.
- Вот то-то - болото. Залезешь - не вылезешь, - сказал Кизевич и отвернулся.
- Тем не менее пошлите сержанта с бойцом. Пусть точно установят, кто и сколько.
- Сержанта! У меня их много?
- Самохвалов у вас есть? Его и пошлите.
Кизевич молча постоял минуту и пошел в ночь, не скрывая своего недовольства новым
приказом. Волошину это не очень понравилось, но командир девятой имел особый
характер и поступал так не впервые. К тому же он лет на пять был старше Волошина, и
это обстоятельство несколько сдерживало комбата в его официальных отношениях с
ротным.
Волошин коротко простился с молчаливым, подавленным сегодня Муратовым и пошел в
роту Самохина - надо было выяснить наконец относительно главной для них высоты,
"Большой". Хотя он и понимал, что ночью силой двух бойцов немного чего разведаешь на
довольно широком и мерзлом склоне, но все же. По крайней мере, хоть одна
обнаруженная там мина позволила бы ему определить, что высота заминирована и что без
ее разминирования нельзя начинать атаку. Но будет хуже, если они там ничего не
обнаружат и он завтра влезет с батальоном на минное поле.
В этот раз комбат легко нашел в темноте над болотцем маленький блиндажик Самохина,
возле которого его встретил старшина Грак. Он сказал, что лейтенант прилег отдохнуть и
оставил его, Грака, дождаться возвращения с высоты разведчиков, которые все еще не
вернулись. Комбат минуту молчаливо постоял возле траншейки, послушал: на высоте попрежнему
было тихо и глухо, ни один звук оттуда не долетал против ветра, и Волошин
решил возвращаться на свой КП.
- Придут разведчики - сразу ко мне.
- Есть, товарищ комбат.
Дело с разведкой неожиданно затягивалось на обоих направлениях, и это не могло не
беспокоить комбата. Особенно тревожила высота "Большая". Что-то очень уж долго не
возвращался сержант, только бы он не напоролся там на боевое охранение немцев, думал
Волошин. Пробираясь в темноте на свой пригорок с НП, он то и дело останавливался и
слушал. Однажды ему показалось, что он слышит долетевшие с высоты голоса. Но, повидимому,
это были голоса немцев, потому что если бы разведчики были обнаружены, то
наверняка бы вспыхнула перестрелка - без перестрелки не обошлось бы. Но пока там
было тихо, теплилась надежда на удачу разведки.
В траншее НП дежурил уже не Прыгунов, а Титок, он тоже узнал комбата и не окликнул
его, а лишь негромко потопал ногами, давая тем понять, что не спит, наблюдает и греется.
- Ну как, все тихо? - спросил Волошин.
- Тихо, товарищ комбат. Только машины урчали.
- Где урчали?
- Да там, на горбу этом.
- На горбу и будут урчать. Укрепляются.
Он прошел по траншее и поднял угол палатки на входе в свое жилище. Теперь тут было
ненамного теплее, чем в поле, печка-бидон уже не горела, но карбидка тускло светила над
ящиками. На его появление в углу возле телефонного аппарата завозился, начал продувать
трубку заспанный, с поднятым воротником Чернорученко, рядом спал под полушубком,
вытянув ноги, Гутман, возле которого калачиком свернулся намерзшийся за долгое
дежурство Прыгунов. От ящиков поднял сонное лицо Маркин:
- Ну что, вернулись разведчики?
Волошин устало опустился на свое место по другую сторону ящиков, расстегнул крючок
воротника и ослабил ремень. Усталое, натертое одеждой и ремнями тело жаждало
расслабиться, обрести покой, хотелось вытянуть ноги, только вытянуть тут было негде.
- Из полка звонили? - вместо ответа спросил Волошин.
- Гунько обзывался два раза. Приказал сразу же доложить, как придете.
- Сна на него нет, - проворчал комбат и потянулся к Чернорученко за его трубкой.
Телефонист на том конце провода, наверно, дремал и хотя ответил на позывной, по потом
опять смолк, комбат подождал и повторил вызов. Наверно, Гунько тоже спал и не сразу
взял трубку. Наконец, приглушенный расстоянием, послышался его недовольный голос:
- Да, слушаю.
- Двадцатый "Березы" слушает, - сказал Волошин.
- А, Волошин! Ну как обстановка? Как подготовился? Все у вас готово?
- Что готово? - сказал Волошин, не скрывая своей досады от этого обычного в таких
случаях вопроса. - Был у Иванова, огурчиков кот наплакал. Какая же поддержка будет?
- Будет, будет поддержка. Это не ваша забота. Об этом позаботятся кому надо.
- Это мне надо, - со сдержанным раздражением возразил комбат. - Я атакую, а не кто
другой. Потому и забочусь.
- Вот, вы атакуете, вы себя и готовьте. Свое хозяйство готовьте. У вас все готово?
- Еще не вернулись разведчики. А на высоте "Малой" еще неизвестно кто: наши или
немцы.
- Это на какой? За болотом? А там никого нет. Та высота не занята.
- А если все-таки занята?
- Да ну, ерунда, Волошин! Вам все черти снятся. Вчера мои разведчики вернулись - там
пусто.
Волошин сокрушенно вздохнул - вчера! За ночь тот бугор можно трижды занять и
трижды оставить, а майор все будет ссылаться на вчерашние данные его разведчиков.
- Товарищ десятый, я прошу разрешения перенести срок сабантуя на час раньше, -
уклоняясь от бесплодного теперь спора, сказал он. Командир полка, судя но его
продолжительной паузе, не понял или даже удивился его необычной просьбе.
- Это почему?
- Ну раньше, понимаете? Пока не рассветет.
Майор опять помолчал, наверно, подумал и отказал.
- Нет, нельзя. Действуйте по плану. План, понимаешь, уже утвержден. Наверху. Так что...
По плану.
Волошин скрипнул зубами, но промолчал и, поскольку Гунько тоже неопределенно
молчал, опустил клапан трубки и положил ее поперек телефона. Маркин, наверно,
прогнав свой сон, вопросительно уставился в недовольное лицо Волошина.
- План! Гляжу, завтра нахлебаешься из-за этого плана, - не сдержался комбат и
выругался.
- Если уж план, то точка, - все поняв, со вздохом сказал Маркин. - Теперь Гунько от
него ни на шаг...
- Хотя бы уж план, а то... В шесть тридцать атака. Почему в шесть тридцать. Толькотолько
рассветает. Что не сделано за ночь, уже не сделаешь - некогда. И люди не
отдохнут как следует. В шесть надо уже завтраком накормить. Ни доразведать, ни
осмотреться... Но им же надо до полудня об исполнении доложить. Чтобы успели их
продвижение в суточную сводку включить. Потому и эта спешка.
Волошин не мог сдержать раздражения, хотя минуту спустя и пожалел о том. Он был
человек дисциплинированный, и оспаривать решение командира полка, да еще в
присутствии подчиненных, было не в его правилах. Но и сдержаться он тоже не мог,
столько уже накопилось в его душе за эту беспокойную ночь.
- Ладно! - сказал он больше себе, чем Маркину. - Вы отдыхайте, Маркин. До четырех
ноль-ноль. В четыре я вас подниму, сам часик вздремну.
- Да, я сосну, - согласился Маркин, но все сидел, уставясь в какую-то точку на светлой
под фонарем доске ящика.
- И это, дайте мне вашу бритву, - попросил комбат. - Побриться надо.
Маркин достал из кирзовой сумки аккуратно завернутую в обрывок газетки бритву,
мыльницу и маленькое, треснувшее посередине зеркальце. Комбат начал готовиться к
бритью, а
...Закладка в соц.сетях
