Жанр: Драма
Его батальон
...ты
внимательно посмотрел через бруствер. Медленно отходя от пережитого, Волошин не
сводил глаз со своего бывшего ротного, и Кизевич вдруг спохватился:
- Да, новость! Гунька-то комдив отстранил. Теперь полком Миненко командует.
- Это хорошо, это хорошо, - рассеянно повторял Волошин, охваченный новым строем
мыслей и чувств. Что-то явно поворачивало в лучшую сторону, вот только радости от
этого пока что было немного.
- А Маркин живой? - спросил Кизевич и, вдруг заторопившись, вогнал в автомат новый
магазин-рожок.
- Маркин живой. Там, в блиндаже, повыше, - кивнул Волошин.
- Ну я - доложить. Комбат все-таки...
- Конечно, конечно, - понимающе согласился Волошин и посторонился, пропуская
комроты-девять.
20
Было тихо.
Как и прошлой ночью, в студеной темноте пронизывающе дул ветер и жал крепкий
морозец. Огневой бой, неистово громыхавший весь день, постепенно затих, немцев
вытеснили из совхоза и каким-то чудом выбили с высоты, верхушка которой черным
покатым горбом вырисовывалась совсем рядом на фоне чуть-чуть светлеющего закрайка
неба. Порой из-за этого горба взмывали огненные рои пуль и, уходя над головой в
беззвездное небо, постепенно затухали вдали. Мгновение спустя доносился густой
пулеметный рокот МГ, - отойдя за совхоз, немцы огрызались. Роты за высотой молчали.
Волошин хоронил убитых.
Трое легкораненых и два бойца из комендантского взвода сносили их со склонов высоты к
отростку траншеи, где гаубичный снаряд вырыл днем вместительную воронку. Воронку
наскоро углубили, зачистили стены, и получилась могила. Не очень, правда, аккуратная,
зато на хорошем месте, с широким обзором в тыл - на болото и пригорок со вчерашним
КП. Немецкие очереди сюда не залетали, и ничто уже не тревожило отрешенный покой
убитых.
Волошин помогал бойцам вытаскивать погибших из обрушенной гранатами, залитой
кровью траншеи, натревожил руку, и теперь она разболелась вся, от кисти до плеча -
наверно, рана все-таки оказалась серьезнее, чем он предположил вначале. Капитан стоял
на куче свеженакопанной земли у могилы. Ниже, на разостланных немецких одеялах, в
ряд лежали убитые. Крайним отсюда он положил вынесенного из траншеи лейтенанта
Круглова в густо окровавленной и уже схваченной морозом суконной гимнастерке.
Иссеченный пулями полушубок комсорга Волошин накинул на себя - от потери крови и
пережитого его пробирала стужа. Один боец снимал с убитых шинели, вынимал из
карманов документы, которые складывал на брошенную у ног плащ-палатку. Волошин
молчал, скорбно переживая недавнее; всем у могилы деловито распоряжался Гутман.
После смещения Волошина Гутман, чтобы не идти к Маркину, убежал в девятую, где по
собственной инициативе возглавил взвод новичков из пополнения. При атаке на высоту
"Большую" его ранило осколком гранаты в шею. Маркина с простреленной голенью
отправили в тыл.
Молчаливый боец из новеньких подравнивал дно могилы, в которую предстояло опустить
убитых.
- Раз, два, три, четыре, пять... Итого восемнадцать, - сосчитал неподвижные тела
Гутман и заглянул в воронку. - Маловата, холера, надо расширить. Вот еще волокут...
Волошин с кучи земли сошел вниз - в темноте видно было, как два бойца за руки и за
ноги несли провисшее до земли тело, которое устало опустили на стерню возле мертвой
шеренги - на одеялах места для всех не хватало. Волошин наклонился над мертвенноуспокоенным
лицом, на секунду блеснув потускневшим лучом фонарика, да так и застыл,
пригнувшись.
- Вера?
- Ну, - тяжело отсапываясь, сказал боец. - Там, на спирали, лежала. Зацепилась -
насилу выпутали.
"Вот так оно и бывает, - покаянно подумал он, расслабленно выпрямляясь. - Не
хватило настойчивости вовремя отправить из батальона, теперь пожалуйста - закапывай
в землю..." Где-то в середине ряда лежал с простреленной головой Самохин, здесь же
ляжет и Вера, его фронтовая любовь, невенчанная жена ротного. И с ними остается так и
не рожденный третий.
Сглотнув застрявший в горле комок, Волошин отошел в сторонку, рассеянно глядя, как
бойцы, немного отдышавшись, опять пошли в темень. Каждый раз он ждал и боялся, что
следующим они принесут Иванова. Но Иванова пока что не было. Не было его и в
воронке, где его днем оставил Волошин. Возможно, командира батареи все-таки успели
отправить в тыл, после ранения его никто здесь не видел.
Вскоре бойцы принесли кого-то еще, сняли подсумки, шинель, вынули из гимнастерки
документы, которые передали Волошину. Развернув новенькую, обернутую газеткой
красноармейскую книжку, он повел по ней слабым пятном из фонарика и прочитал
фамилию: Гайнатулин. "Вот и еще один знакомец, - подумал капитан, - значит, не
минула и его немецкая пуля. Немного же пришлось тебе испытать этой войны, дорогой
боец, хотя и испытал ты ее полной мерой. За один день пережил столько всего, от
трусости до геройства, а как погиб - неизвестно".
- Давайте опускать! - поторапливал Гутман, спрыгнув в могилу. - Подтаскивайте, мы
перенимаем.
Втроем с капитаном бойцы стали подтаскивать тела убитых к краю могилы, и
придерживая их за ноги, помалу подавать в яму Гутману. Тот вдвоем с еще одним бойцом
подхватывал их окровавленные, растерзанные осколками, с перебитыми конечностями
тела и оттаскивал к дальнему краю ямы. Первым там положили лейтенанта Круглова,
потом тех, кого они повытаскивали только что из траншеи. Среди них Волошин задержал
на краю могилы телефониста Чернорученко, бок о бок с которым пережил три трудных
месяца под адским огнем, в ровиках, траншеях, землянках и так привык к этому
неторопливому, малоразговорчивому бойцу, постоянному смотрителю их камелька на КП.
Но вот его больше не будет. Тело Чернорученко уже задеревенело в неудобной,
застигнутой смертью позе - скрюченные руки с иссеченными в лохмотья рукавами
торчали локтями в стороны, и когда капитан распрямил одну, она опять упруго согнулась,
занимая первоначальное положение. Лица телефониста было не узнать, так его
изуродовало разрывом гранаты, и Волошин тихо сказал:
- Ребята, перевязать бы надо.
У кого-то нашелся перевязочный пакет, и Гутман, стоя в могиле, быстро обмотал бинтом
голову и лицо Чернорученко. Потом они опустили его на дно.
Они заложили один ряд и начали класть второй. Крайним в этом ряду лег лейтенант
Самохин, бойцы несли следующего, и Волошин, вдруг вспомнив, сказал:
- Постойте. Давайте сюда санинструктора!
- А что? Какая разница, - возразил боец в бушлате, которому, видно, не хотелось делать
лишнюю ходку.
- Давай, давай... Там она, недалеко.
Они подняли с земли и поднесли к яме худенькое, почти мальчишеское тело
Веретенниковой. Гутман аккуратно уложил ее рядом с Самохиным.
- Пусть лежат. Тут уже никого бояться не будут.
"Тут уже никому ничего не страшно, уже отбоялись", - подумал Волошин, горестно глядя
в потемок ямы, где Гутман, посвечивая фонариком, аккуратно оправил на Вере
гимнастерку, сложил на груди ее всегда залитые йодом руки. Скольких эти руки спасли от
смерти, повытаскивали из огня в случайные полевые укрытия, перевязали, досмотрели,
вдохнули надежду. Но вот настал и ее черед, только спасти ее не было возможности,
оставалось предать земле...
Так, тело за телом, уложили и весь второй ряд. Последним остался Гайнатулин, места для
которого в ряду уже не было, и его втиснули в узкую щель в изголовье.
- А что, чем плохо? - сказал Гутман. - Отдельно, зато как командир будет.
Он выбрался из ямы, в которую они принялись дружно сдвигать с краев землю, словно
торопясь скорее отделаться от убитых. Волошину было неудобно управляться с его
перевязанной рукой, и он выпрямился. Погребение заканчивалось, оставалось засыпать
могилу и соорудить на ней земляной холмик, в который завтра тыловики вкопают
дощатую, с фанерной звездой пирамидку. На этом долг живых перед мертвыми можно
будет считать исполненным. Батальон, возможно, продвинется дальше, если будет приказ
наступать, получит новое пополнение, из фронтового резерва пришлют офицеров, и еще
меньше останется тех, кто пережил этот адский бой и помнил тех, кого они закопали. А
потом и совсем никого не останется. Постоянным будет лишь номер полка, номера
батальонов, и где-то в дали военного прошлого, как дым, растет их фронтовая судьба.
- Ну во, и порядок! - опираясь на гладкий черенок немецкой лопаты, с выдохом сказал
Гутман. - Можно курить. Что не доделано, завтра по светлому доделают.
Заканчивая подчищать землю возле могилы, бойцы вытирали вспотевшие лбы и по
одному молча отходили к брустверу возле траншеи. Волошин, закурив сам, передал свой
портсигар Гутману, у которого охотно закурили остальные. Вместо спичек у кого-то
нашлась "катюша", - побрызгав синеватыми искорками с кремня, боец высек огонь, и все
по очереди прикурили от трута - обрывка тесьмы из ремня.
- Думал, сегодня закопают, - прервал молчание Гутман. - Да вот самому закапывать
пришлось. Чудо, да и только.
- Как шея? - спросил капитан.
- Болит, холера. Недельки две придется покантоваться в санбате. Давно уже не был,
прямо соскучился.
Волошин, не поддержав словоохотливого ординарца, устало сидел на бруствере,
притупленно ощущая, что в этот злополучный день что-то для него бесповоротно
окончилось. С каким-то большим куском в его жизни отошло его трудное командирское
прошлое, и вот-вот должно было начаться новое. Сегодня он побыл в шкуре бойца и хотя
и прежде недалеко отходил от него, но все-таки тогда была дистанция. Сегодня же она
исчезла, и он полною мерой испытал всю необъятность солдатского лиха и уплатил свою
кровавую плату за этот вершок отбитой с боем земли.
Бойцы рядом докуривали, и он чувствовал, что приближалось время подниматься и идти.
Только куда? Как и трое из них, он был ранен и формально имел право идти в санроту,
откуда его могли на недельку-другую отослать в медсанбат. Соблазнительно было
поваляться где-нибудь на соломе в тыловой деревенской школе, выспаться, отдохнуть от
извечных командирских забот, атак и обстрелов, от усложняющихся отношений с
начальством. Но если бы там можно было забыть обо всем пережитом, вычеркнуть из
памяти то, что и там будет грызть, давить, мучить! Увы! Он знал, что через день-два
тыловая деревенька станет ему в тягость и он начнет рваться туда, где бой, кровь и смерть
- его фронтовая судьба, кроме которой у него ничего больше нет. Другой, на беду или к
счастью, ему не дано.
На душе у капитана было скорбно и сумрачно, как только и может быть после похорон. Не
зная, на что решиться, он устало сидел, воротником полушубка прикрываясь от ветра.
Пока дымилась цигарка, можно было тянуть время и решать, но, докурив, надо было
встать и идти. Вниз по склону в санчасть или назад, за высоту, в батальон.
- Стой, тихо! - вдруг вскрикнул Гутман и вскочил с бруствера. Сидевший рядом боец
схватил с колен карабин, но карабин не понадобился - Гутман обрадованно тихо
вскрикнул, обращаясь к Волошину: - Глядите, глядите! Товарищ капитан, Джим!
Волошин обернулся почти испуганно - в ночных сумерках было видно, как, перемахнув
через черную щель траншеи, на бруствер вскочил их сильный, истосковавшийся по своим
Джим. Не обращая внимания на посторонних и круто взмыв в воздух, он очутился на
груди у Волошина, едва не повалив его наземь и обдав знакомым запахом собачьей
шерсти, усталым от долгого бега дыханием, бурной радостью от этой, видать,
долгожданной встречи. Заскулив тихонько и радостно, Джим шершавым языком упруго
лизнул его по грязной щеке, и Волошин, не отстраняясь, сжал на своих плечах его
сильные холодные лапы.
- Джим!.. Ах ты, Джим!.. - с горькой радостью ласкал он обретенную свою утрату,
думая о другом. После всего, что случилось, радость обретения Джима оказалась куцей,
невсамделишной, заслоненной болью множества утрат.
- Смотрите, смотрите - он же сорвался! - дернул Гутман на собаке ошейник, с
которого свисал недлинный конец оборванного поводка. - Вот же скотина!
- Скотина - не то слово, Гутман, - сказал Волошин, усаживая собаку рядом.
- Ну, не скотина, конечно. Собака! Собачка что надо.
Волошин ощупал свои карманы, в которых, однако, кроме песка и нескольких
пистолетных патронов, ничего больше не было, и Джим, склонив голову, заинтересованно
проследил за этим знакомым ему движением.
- Ах, Джим, Джим...
Быстро, однако, успокоясь от первой радости встречи, Джим привычно застриг ушами,
осторожно оглядываясь по сторонам. Бойцы, отступив на два шага, устало поглядывали то
на собаку, то в небо над высотой, в котором со стороны совхоза то и дело взмывали вверх
трассирующие пулеметные очереди и блуждали недалекие отсветы немецких ракет.
Немецкий пулемет из-за высоты выпустил длинную очередь, часть пуль, ударившись о
землю, с пронзительным визгом разлетелась в стороны.
- Так, Гутман! - сказал Волошин, переходя на свой обычный командирский приказной
тон. - Ведите раненых.
- А вы что?
- Я остаюсь.
- Остаетесь? - неопределенно переспросил Гутман, молча замерев в двух шагах от
Волошина.
- Да. Пока остаюсь.
- Ну что ж. Тогда до свидания.
- До свидания, Гутман, - вставая, сказал капитан. - Спасибо за службу. И за дружбу.
- Да что... Не за что, товарищ капитан. Дай бог еще встретиться, - потоптался на месте
Гутман и повернулся к бойцам: - Ну что? Ша-агом марш!
Они быстро пошли вниз по изрытому минами склону, а он, обернувшись к едва
черневшему в ночи могильному холмику, постоял так минуту. Это была не первая зарытая
им могила, но, как всегда, ее вид вызывал в нем горькое чувство тоски по тем, кто
оставался там, и почему-то больше всего - по себе самому. Хотя, если разобраться, в его
положении он скорее мог быть объектом зависти, чем сострадания. Тем не менее
тяжелый камень предчувствия лежал на его душе. Будто понимая состояние хозяина,
Джим проскулил, тихонько и требовательно потерся о его сапоги.
- Что ж, пошли, Джим.
Все было решено - он возвращался к себе в батальон. Неважно, что его ждало там, не
имело значения, что будет с ним дальше. Главное - быть с теми, с кем он в муках
сроднился на пути к этой траншее, погибал, воскресал и, как умел, делал свое солдатское
дело. Что бы ни случилось в его судьбе, ему не стыдно глядеть в глаза подчиненным,
совесть его спокойна. И пусть он для них уже не комбат, что это меняет? Он - их
товарищ. Тех, кто вышиб немцев из этой траншеи, и тех, кто остался в свежей, только что
закопанной им могиле, где очень просто мог бы лежать и он. Но воля случая
распорядилась иначе. В полном соответствии со своей слепой властью.
Она не властна только над его человечностью. Над тем, что отличает его от Маркина и,
как ни странно, сближает с Джимом. Над тем, что в нем - Человек.
Потому что Человек иногда, несмотря ни на что, становится выше судьбы и, стало быть,
выше могущественной силы случая.
Он устало шагал за собакой вдоль разрытого траншейного бруствера, обходя разверзшиеся
в темноте воронки, держа путь к недалекой вершине высоты, из-за которой мелькали в
небе огненные светляки пуль и доносилось отдаленное рычание немецких
"машиненгеверов".
Война продолжалась.
"Командир 294-го стрелкового полка Герой Советского Союза майор
Волошин Николай Иванович убит 24 марта 1945 года и похоронен в
братской могиле, находящейся в 350 метрах северо-западнее населенного
пункта Штайндорф (Восточная Пруссия)".
Справка из архива.
1976 г.
Закладка в соц.сетях
