Жанр: Драма
Подлодка
...чего
поведать. Почему это случилось с ними? Почему не мы на их месте? Ведь они могли бы
точно так же поступить и с нами.
Мои зубы начинают выбивать неудержимую дробь. Что будет потом? Что еще
должно произойти, прежде чем с нами будет наконец-то покончено? Где-то глубоко
внутри меня рождается и пытается вырваться наружу прерывистый всхлип. Я сжимаю
кулаки и стискиваю изо всех сил зубы в попытке загнать его обратно, пока вся нижняя
часть моего лица не превращается от напряжения в сплошной сгусток боли. И в этот
самый момент появляется шеф.
- Ну - ну, что случилось на этот раз? - участливо спрашивает он.
- Ничего, - нахожу в себе силы ответить я. - Ничего - все в полном порядке!
Он протягивает мне стакан яблочного сока. Я ухватываюсь за него обеими руками,
делаю огромный глоток, а затем говорю:
- Пойду прилягу - я хочу просто немного полежать.
В носовом отсеке едва не избили Дафте, когда он заявил:
- Бискайский залив - будем надеяться, что мы сможем удачно проскочить его!
Сейчас не самое лучшее время, чтобы искушать судьбу или поворачивать стол, на
котором выстроен наш карточный домик. Кто знает, что еще может накрыться в нашем
потрепанном суденышке? Старик неспроста проложил наш курс так близко от берега.
Команда "Приготовить спасательное снаряжение!" по-прежнему незримо витает в
воздухе.
Больше всего мы опасаемся вражеских самолетов. Стоит одному из них засечь нас
- и нам конец. Все знают это. О срочном погружении не может быть и речи. Теперь все
иначе: мы молимся о плохой погоде - но в меру плохой. Упаси нас, Боже, от урагана!
Завтра все будет намного хуже. В том месте берег уйдет в сторону, и начнется
путешествие через Бискайский залив. Как мы сможем пройти этот отрезок пути так, чтобы
нас не заметили с воздуха? Бискайский залив находится под самым пристальным
наблюдением. А если Старик был прав? Что, если британские военно-воздушные силы
оснащены теперь каким-то новым оборудованием, которое делает нас видимыми даже
самой темной ночью?
Все-таки интересно, какой сегодня день? Просто "сегодня", все остальные названия
утратили свой смысл. Когда мы скользим под водой - день. Когда мы поднимаемся на
поверхность и идем на дизелях - ночь. Сейчас десять часов, и мы находимся под водой.
Стало быть, десять часов утра.
Но какой же сегодня день недели? Мой мозг усиленно старается вычислить это. Я
чувствую себя, словно в бреду. Наконец в голове складывается слово: календарь.
Любопытно, какой день недели он показывает сегодня? Мне никак не удается устроиться
на этом проклятом рундуке, на котором я сижу, - значит, мне стоит отправиться в каюткомпанию.
Ведь там еще висит и календарь.
Мои ноги так и норовят подкоситься. Такое ощущение, словно идешь на ходулях.
Нельзя останавливаться! Надо собраться с силами.
Акустик, как всегда, отрешенно смотрит куда-то в пустоту. Он похож на рыбу,
смотрящую сквозь стекло аквариума.
Добравшись до кают-компании, я, чтобы не упасть, опираюсь левой рукой на стол.
Так стоять намного удобнее.
И какой же день показывает нам календарь? Девятое декабря? Мы полностью
отстали от времени. К черту девятое декабря! Я сохраню этот листок для своего дневника.
Достопамятная дата. Что-то вроде дня взятия Бастилии! Запись барографа и листок
отрывного календаря: памятные сувениры, которые воскрешают воспоминания, да к тому
же, когда возбуждение прошло, упавшие в цене. Одиннадцатое декабря. Долой и его.
Тринадцатое было Днем Взрыва. Сбережем и его. Девятнадцатое декабря. Тогда мы
лежали на дне. Двадцатого - то же самое. И двадцать первого, и двадцать второго. Все
эти дни! А вот и двадцать третье. Это сегодня. И значит, сегодня - четверг.
Потом я слышу, как кто-то произносит: "Завтра сочельник!" Рождественские
подарки! Я сглатываю слюну. Приступ сентиментальности? Обычное предвкушение
рождества? Праздник любви к ближнему - в море, на разбомбленной посудине. Это чтото
необычное! Конечно же, благодаря непревзойденному дару предвидения флотского
начальства мы отлично экипированы для празднования дня любви к ближнему - у нас
есть раскладная рождественская елка, которая была погружена на борт вместе с прочим
снаряжением. Как Старик распорядится ею? Наверняка есть более важные дела, о которых
ему приходится беспокоиться.
Он определенно держит курс на Ла-Рошель. Мы могли бы направиться вверх по
Жиронде к Бордо, но хотя Бордо и находится южнее, он не становится от этого ближе. От
нашего нынешнего местоположения до Ла-Рошели остается около четырехсот миль -
четыреста миль напрямик через Бискайский залив: это значит еще по меньшей мере
тридцать пять часов ходу. Но если принять во внимание, что нам приходится погружаться
днем, то выкладка оказывается еще хуже. Вероятно, переход займет у нас не менее сорока
восьми часов. Это очень долго, особенно если учесть, что неизвестно, какая погода ждет
нас в течение ближайших дней, или выдержит ли дизель.
У Старика и штурмана причин для беспокойства еще больше: "Вопрос в том, как
нам туда попасть - никаких знаков - очень узкий проход - наверняка встретятся
всевозможные заграждения - очень мелкий прибрежный шельф - могут быть мины".
Все говорят вполголоса. Кажется, что все ходят на цыпочках, словно первый же
громкий звук привлечет внимание противника.
Я замечаю, что каждый проходящий через пост управления старается взглянуть на
карту, но никто не решается спросить, сколько миль осталось до базы: никто не хочет
показать, насколько он взволнован. Между тем у них всех в голове крутится одна и та же
мысль: Бискайский залив - кладбище кораблей. Самые жестокие шторма, самое плотное
воздушное наблюдение.
Когда штурман возвращается к своему столу, я пробую другой подход:
- Сколько еще часов осталось?
В качестве немедленного ответа я услышал только поцокивание языком. Я ожидаю,
что он сейчас начнет выстраивать условные предложения, все начинающиеся со слова
"если". Но штурман оказывается более дипломатичным:
- Кто может знать?
Я смотрю на него искоса до тех пор, пока он наконец не заговаривает вновь:
- По моим расчетам - не менее сорока шести часов. Это если брать все вместе, на
круг, а не просто прикинуть время хода с крейсерской скоростью.
В носовом отсеке я обнаруживаю, что Арио мучают его собственные тревоги с тех
самых пор, как лодка очутилась на дне. В матросском мешке Арио хранится коллекция
презервативов, включающая в себя несколько редких, дорогих экземпляров. Он
перечисляет их:
- Один - с резиновыми пупырышками, с усиками, есть даже один или два
"ежика"...
Его постоянно гнетет чувство неловкости, присущее богачам:
- Ну скажите на милость, что подумают, если в моих вещах обнаружат подобные
штуки? Не говоря уж о том, что они будут потеряны для моих потомков... Вот что я вам
скажу - перед следующим походом надую каждый из них и использую все до единого.
- Не стоит волноваться: командование флотилии позаботится, чтобы они пропали.
Все наши пожитки тщательно досматриваются, - объясняет Бокштигель. -
Порнографические картинки и резинки - все, что вряд ли утешит вдов и скорбящих
родственников, - изымается. Однажды я видел, как это делается: под началом нашего
казначея состоит целая команда специалистов. Не успеешь и глазом моргнуть, как все
будет чисто, словно по свистку. На это можно рассчитывать смело!
Для матросика с мостика, который мыслит экономическими категориями, некоторые
вопросы все еще остаются неясными:
- И что же казначей делает со всеми этими презервативами? В конце концов, это
ведь частная собственность - разве не так?
- Он вносит их в опись, тупая башка. Что же еще он может делать, по-твоему? А
потом кто-то сделает с нее две копии. А после этого их будут многократно сверять.
- Доверься командованию! - подытоживает Швалле.
Старик, по пятам которого неотступно следует шеф, проводит свое время, переходя
из машинного отсека в носовой, затем возвращаясь на пост управления, пытаясь составить
представление о реальном состоянии лодки, хотя ему, несомненно, не удастся полностью
выявить все повреждения. Взять хотя бы ребра шпангоута, которые невозможно
исследовать из-за сооружений внутри лодки.
- Из этой лодки получится разве что приличная урна для мусора! - слышу я его
замечание, когда он в очередной раз проходит мимо меня.
Штурман докладывает, что мы вышли на широту мыса Ортегаль. Значит, переход
через Бискайский залив начался.
Старик советуется с первым вахтенным офицером, возможно, из сочувствия к нему,
чтобы тот не чувствовал себя полностью раздавленным. Вырабатывается подробный план
перехода, но для его успешного осуществления надо, чтобы все составляющие, на
которых основываются выкладки, оставались бы неизменными. В первую очередь надо,
чтобы дизель выдержал.
Старик падает на койку в кают-компании и, начав произносить:
- Боже, благослови пищу нашу..., - внезапно замолкает.
Я понимаю, что он волнуется, и нетрудно догадаться, что является причиной его
беспокойства.
Он откашливается, очевидно надеясь, что я вымолвлю что-нибудь. Но что я могу
сказать? Что никто не испытывает особого желания встречать Рождество в море?
- Да черт бы все это побрал! - взрывается он, не дождавшись, пока я подберу
нужные слова.. - Мы просто устроим праздник чуть позже. Для нас сочельник наступит
тогда, когда под нашими ногами снова окажется твердая земля. Или эта ерунда так важна
для вас? Я полагаю, что вы желали бы почитать вслух Евангелие от святого Луки?
- Нет, - это единственное, что я могу произнести. Ничего лучше не приходит мне
на ум.
- Вот и хорошо! - с облегчением говорит Старик. - Мы будем вести себя так,
будто время еще не настало.
Рождество. С тех самых пор, как мне исполнилось четырнадцать лет, что-то
постоянно происходит не так. Грустные Рождества, мелодраматичные Рождества,
слишком много дурацких эмоций. Рыданья и полиция в доме. А потом пошли пьяные
Рождества...
Старик прав. Что толку цепляться за эти сантименты? Пусть день проходит
привычным чередом. Боже милостивый, обычный день! Но лучше не разбрасываться так
целыми днями. Будет лучше, если думать о часах. Только бы не сглазить. Никаких
празднований. Об этом и речи быть не может.
Заметно, что у Старика отлегло от души. Все-таки одной проблемой меньше. Мне
только любопытно, как он намеревается объявить о своем переносе праздника команде. И
тут я получаю ответ на этот вопрос:
- Передайте младшим офицерам - а дальше новость разойдется сама!
Дизель явно работает не так хорошо, как казалось вначале. В нем есть какие-то
скрытые неполадки, которые беспокоят шефа. Ничего катастрофического, просто
неприятно. Следующие несколько часов он не показывается из машинного отсека.
Команда знает, что мы уже удалились от берега, и в лодке даже наступило затишье.
Нервное напряжение прорывается дрожью при любом, самом безобидном, звуке. Шефу
хуже всех. Даже в самые лучшие времена он реагировал на малейший посторонний шум
двигателей - звуки, которые никто не замечал кроме него, - с чуткостью необычайно
прожорливой собаки, услышавшей отдаленный шорох пакета с бисквитами. Но теперь он
даже меня напугал. Когда мы сидели бок о бок в кают-компании, он вскочил так внезапно,
что я просто похолодел: долю секунды он с вытаращенными глазами прислушивался к
чему-то, а потом опрометью ринулся на пост управления. Вслед за тем немедленно
донесся зловещий гвалт. Голос шефа просто дрожал от ярости:
- Вы что, с ума сошли - черт бы вас побрал - с каких это пор - что-то подобное
- убрать немедленно - пошевеливайтесь!
Он вернулся запыхавшийся и забился обратно в свой угол. Я не решаюсь спросить у
него, что же произошло. Десятью минутами позже я как можно более невзначай
интересуюсь этим у помощника по посту управления.
Оказалось, Семинарист шлифовал ножи полировальным порошком. Он издавал
непривычно скрипящий звук, который шеф и не смог правильно определить.
Двадцать четвертое декабря. Все еще в море. Мы уже преодолели значительный
отрезок. Что касается погоды, то нам повезло чрезвычайно: настоящая рождественская
погода. Декабрьские шторма в Бискайском заливе могут внушить ужас. Но самое
страшное, с чем довелось столкнуться нам - это ветер от четырех до пяти баллов и три
балла на море. Как правило, волнение на море на единицу меньше силы ветра. Лучшего
невозможно пожелать. Мы прошли уже почти половину расстояния, дизель выдержал, и у
нас на хвосте не висит группа преследования. Уже одного этого достаточно, чтобы
внушить долю оптимизма.
Так ведь нет! Все вокруг ходят как в воду опущенные. Даже Старик отвечает одними
междометиями. Это отражается на команде. Возможно, он всего лишь придерживается
своего принципа: "Сначала венчание в церкви, а банкет - после". Но если он их не
подбадривает, экипаж незамедлительно впадает в самый черный пессимизм. Кучка
подавленных людей. Я должен еще раз заглянуть в носовой отсек. Может, там не так все и
плохо.
Носовой отсек выглядит ужасно: смятение больше, чем когда-либо прежде.
Вероятно, Первый номер не отважился отдать команду привести в порядок корабль.
Лампы красного света пропали. Намека на атмосферу борделя больше нет. Свободные от
вахты люди лежат, в изнеможении распростершись на пайолах, безучастные ко всему,
великовозрастные дети, наклеившие фальшивые бороды. Они едва переговариваются
между собой. Похоже, ими овладели фатализм и общая подавленность.
Несколько часов спустя вся лодка сияла, отдраенная до блеска. Командир как
следует взбодрил Первый номер. Настоящая рождественская уборка.
- Ни в коем случае нельзя обрастать грязью! - тихо говорит он мне.
Мудрое решение: надо всего лишь придерживаться судового распорядка - никакого
волнения, слезоточивость прекращается, люди отвлекаются от мыслей о доме. Я боюсь
даже представить, что может произойти, если полностью возобладают эмоции.
- Специя - вот это было бы в самый раз, - замечает Старик.
Бог мой, неужели он опять о Рождестве?
Пробуждаются воспоминания о пиршественных оргиях, устраивавшихся для
флотилии в отеле "Маджестик": длинные столы, устланные белыми скатертями, сосновые
ветки вместо еловых в качестве украшения. У каждого было свое "праздничное блюдо" -
и вырубленная из картона тарелка в форме звезды с пряными печеньями, русским
караваем, пралине, шоколадным святым Николаем. Во всю глотку горланят
рождественские песни. Потом поздравление от командующего флотилией - нерушимый
союз наших сердец, бьющихся в унисон с сердцами наших любимых, оставленных дома,
заботливого Фюрера, думающего о нас, старая добрая ночь всенемецкого единения,
великого германского Рейха, и наш великий Фюрер uber alles* [Превыше всех (нем.).]! А
потом, вскочив на ноги, дружное: "Sieg Heil - Heil - Heil!" А потом надраться и впасть
в пьяную сентиментальность, дать волю языкам и слезам, разрыдаться и взвыть от тоски.
Решено: мы должны постараться дойти до ближайшей базы. Это означает ЛаРошель,
а не Сен-Назер, наш дом.
Мы находимся в двадцати четырех часах хода до нее. Старик неукоснительно
придерживается заведенных правил: сорокавосьмичасовой карантин перед заходом в
порт, должны быть оглашены правила посещения публичных домов. Это надо было
сделать намного раньше. Вообще-то это обязанность первого вахтенного офицера, но
Старик освободил его от нее, что можно счесть актом милосердия, ибо текст того стоит.
На этот раз задача донести его до команды через систему громкого оповещения легла на
плечи второго вахтенного. Таким образом из судовых громкоговорителей вместо псалма
святого Луки прозвучал циркуляр о борделях. Второй вахтенный отлично справился со
своей задачей. Его голос обладает необходимой для оглашения приказа по флотилии
серьезностью, и в то же время тон его не оставляет ни у кого ни малейших сомнений в
том, что сам он полагает его результатом помешательства последней степени.
Помощник по посту управления рисует победные вымпелы. Он уже докончил один,
с надписью восемь тысяч: этот обозначает первое крупное судно в конвое.
Первый вахтенный, сидя рядом с шефом в кают-компании, занимается бумажной
работой: наряды на верфь, подсчет израсходованного топлива, отчет о выпущенных
торпедах. Я нисколько не удивлюсь, если он опять примется стучать на пишущей
машинке.
Почти ежечасно я украдкой заглядываю в карту, и каждый раз меня подмывает взять
карандаш и украдкой продлить линию, тянущуюся к Ла-Рошели.
Каждая оставленная позади миля ощутимо снимает напряжение и страх.
Сквозь полуоткрытый в носовой отсек люк долетают обрывки разговора. Похоже,
настроение у людей снова поднимается. Я слышу даже, как в соседнем кубрике кто-то
интересуется, кем будут оформляться увольнительные. В это трудно поверить: у нас
впереди еще целая ночь, еще очень далеко до того момента, когда мы наконец сможем
расслабиться в безопасности, а кто-то уже волнуется о своем увольнении.
Отныне ничто из услышанного в носовом отсеке не удивит меня:
- Интересно, какие у них там в Ла-Рошели бордели?
Похоже, что помощнику электромоториста Пилигриму однажды довелось побывать
там.
- Откуда мне знать? - это все, что он может ответить.
- Черт! Тебя нельзя ни о чем серьезном спросить!
Слава тебе, Господи, - рождественского настроения нет и в помине.
Около часа ночи я выбираюсь на мостик.
- До места встречи с эскортом примерно два с половиной часа, - докладывает
Старику штурман.
Место встречи с эскортом? Неужели нам осталось так недалеко?
- Что означает - мы прибудем туда вовремя, спозаранку, - говорит Старик. -
Мы заляжем там и посмотрим, что движется вокруг.
- Jawohl, господин каплей, - единственное, что остается ответить штурман.
- Ну? - Старик поворачивается ко мне. - Я полагаю, торопиться совсем ни к
чему - или мы начинаем нервничать?
Я лишь вздыхаю в ответ. Что я должен сказать?
Ночной воздух прохладен, как шелк. Я выдумываю, или действительно пахнет
землей - этот тонкий запах влажной листвы?
Наверно, вскоре мы увидим береговые огни. Хотя если хорошенько подумать, то
нет! Все-таки Ла-Рошель - это не Лиссабон. Здесь действует затемнение. Вдоль всего
побережья Франции уже давно погашены все маяки.
- Можно еще часок поспать?
- Вполне, это не повредит...
Я прошу штурмана разбудить меня, когда он освободится от вахты, и спускаюсь
вниз следом за Стариком.
- Море - около двух баллов, ветра почти нет, - сообщает штурман, пока будит
меня, тряся за рукав.
Я снова оказываюсь на мостике раньше командира.
Сощурившись, я гляжу вперед. Горизонт чист, и на востоке уже светает. Первый
вахтенный стоит впереди по левому борту:
- Командиру: рассвет начинается!
Командир поднимается на мостик и молча осматривает все вокруг.
- Похоже, еще немного времени все будет в порядке, - наконец говорит он. Но
вскоре я понимаю, насколько ему тревожно. Снова и снова он поднимает голову, чтобы с
беспокойством взглянуть на небо. Над восточным горизонтом протянулась бледно-желтая
полоска. Сумрак быстро пропадает. По прошествии еще десяти минут он произносит:
- Мы уже почти пришли на место.
Море спокойное. Можно представить, что мы идем по поверхности пруда. Работает
эхолот. Снизу постоянно докладывают:
- Тридцать метров, двадцать семь метров...
Показания доходят до двадцати и на этом останавливаются.
- Превосходно, - говорит Старик. - Как раз то, что нам надо. Хорошо, штурман,
пока достаточно! Мы пока спрячемся. С каждой минутой становится все светлее.
- Приготовиться к погружению!
Еще раз осматриваем темное, отливающее шелком море, затем мы медленно
спускаемся вниз, оттягивая время.
- Шеф, постарайтесь уложить нас на грунт как можно легче и нежнее. Здесь это не
должно составить особого труда.
Стук, раздавшийся при касании лодкой дна, был не громче звука, слышимого, когда
шасси самолета касается посадочной полосы.
- Хорошо, - говорит Старик. - А теперь мы вверимся в руки Божии!
- И его доброй жены, милой очаровательной дамы с белоснежными волосами... -
это уже шеф. Кажется, у него снова прорезался голос.
- Tiens, tiens!* [Слушайте, слушайте! (фр.)] - похоже, Старик думает, что он уже
вернулся во Францию. Надо спросить у штурмана: лежим ли мы на мягком песке
французского шельфа, или же мы залегли в международных водах.
Уже некоторое время я подсознательно ощущаю какие-то странные стучащие и
скрежещущие звуки. Потом раздается глухой удар, словно кто-то ударяет кулаком по
деревянной двери, немедленно вслед за первым ударом следуют второй и третий. Они
эхом разносятся по лодке, причем последний удар заглушается пронзительным свистом,
звучащим до тех пор, пока не раздаются новые толчки.
- Подумать только, - говорит Старик. - а здесь, оказывается, вполне приличное
течение.
- И дно не совсем такое, какое должно было бы быть, - вставляет шеф.
Значит, причиной ударов являются скалы. Мы не лежим неподвижно на месте: нас
тащит по грунту.
- Шеф, залить цистерны.
- Jawohl, господин каплей!
Я слышу, как вода заполняет наши дифферентные емкости: мы становимся на якорь.
- Хорошо, теперь будем надеяться, что мы лежим как надо!
В лодке тихо. Слышится лишь капель конденсата. Освободившаяся вахта уже давно
растянулась на своих койках. Как только рассветет по-настоящему, Старик поднимет нас
на перископную глубину - пятнадцать метров. Он не говорит нам, что будет делать
после этого. Подходить к берегу без тральщика и эскорта - это непростое дело.
Невыполнимое днем и необычайно опасное ночью.
Едва я приподнял правую ногу, чтобы переступить через кормовой люк, как
раздается еще один удар.
- Тысяча чертей, - бормочет Старик, - Мы наверняка лежим не параллельно
течению. Надо попытаться повернуть ее.
Краем уха я слышу, как началась продувка. Потом еще один удар, прокатившийся по
всей лодке. Потом звучит команда запустить моторы, а затем - рули глубины.
Инрих сидит у сонара. Его голос доносится словно издалека:
- На трехстах градусах - шумы двигателей. Становятся громче!
Старик театрально приподнимает брови. Он стоит посередине поста управления,
прислушиваясь. За ним, наполовину скрытая, виднеется фигура шефа. Я не решаюсь
пошевелиться.
Старик сглатывает. Я вижу, как его адамово яблоко дернулось вверх-вниз.
- Поршневые двигатели! - докладывает акустик.
Старик приседает на корточки в проходе рядом с рубкой акустика и надевает
наушники. Его сгорбленная спина повернута в нашу сторону. Акустик высунул голову из
своей каморки.
Слышится бормотание Старика:
- Я съем собственную шляпу, если только это не дизель подлодки.
Он возвращает наушники акустику, который вслушивается пару минут, пока Старик,
оставшийся рядом с ним, не спрашивает:
- Ну что, Инрих?
- Дизели подлодки - можно не сомневаться!
- Английской или немецкой - вот в чем вопрос! Просыпайтесь. Первый
вахтенный офицер, приготовьте сигнальную ракетницу. Как только мы всплывем, сразу
стреляйте. Куда повернут наш нос?
- Направление осталось прежним - двести семьдесят градусов.
- Приготовить зенитные орудия! Первый вахтенный, немедленно на мостик за
мной!
Пост управления сразу же наполняется движением. Кто-то открывает ящики с
боеприпасами. Мы что, собираемся задать фейерверк прямо перед дверями нашего дома?
И для ровного счета добавить к нему пулеметов?
Старик уже положил руку на ступеньку трапа:
- Все ясно?
- Jawohl, господин каплей!
- Всплытие!
- Продуть цистерны!
Я стою под самым люком, когда надо мной выстреливает ракетница. Люди все еще
карабкаются вверх, поэтому мне лишь время от времени между чьим-то бедром и краем
люка видны красные и белые магниевые вспышки. Настоящие рождественские звезды.
Очень к месту. Я жду, затаив дыхание.
- Отлично! - это голос Старика. - Они ответили. Подведите ее поближе, первый
вахтенный. Давайте посмотрим на наших коллег.
- Невероятно! - вырывается у шефа, стоящего за моей спиной.
- Разрешите подняться на мостик? - обращаюсь я.
- Милости прошу!
Я не сразу замечаю другую лодку на фоне темной воды. Ее нос развернут на нас, так
что ее вполне можно спутать с плывущей бочкой.
- Быстрее! Давайте сюда сигнальный прожектор - шевелитесь! Теперь, Зейтлер,
представьте нас им по полной форме, со всей полагающейся учтивостью.
Зейтлер нацеливает ратьер в сторону другой лодки и принимается выстукивать свое
послание.
С той лодки в ответ заморгал фонарь: сообщение принято. Затем я снова слышу стук
нашего сигнального фонаря и голос штурмана, читающего то, что передается оттуда:
- UXW обер-лейтенант Бремер.
- Фантастика! - говорит Старик. - Их должен кто-то встретить. Нам остается
всего лишь следовать за ними по фарватеру!
Штурман просто сияет от радости. Теперь ему не придется ломать голову, как
провести нас в гавань Ла-Рошели.
- Нам надо лишь дождаться сопровождения, которое придет за ними. Спросите у
них, когда может появиться эскорт.
Помощник боцмана нажимает на ключ сигнального фонаря, ответ приходит через
считанные секунды. Очевидно, у них первоклассный сигнальщик: "08.00!"
- Теперь сообщите: "Мы присоединимся к вам!" Вот тут они должны поломать
голову над нашей загадкой: как получилось, что мы оказались нежданными гостями? Их
должно удивить, что мы заходим в порт приписки другой флотилии - и именно сегодня.
Похоже, Старик и в мыслях не держит подсказывать им отгадку.
Пока мы обменивались сообщениями, наши лодки сблизились - теперь мы можем
переговариваться. С их лодки загудел громкоговоритель:
- Куда девалось ваше орудие?
Мы переглядываемся. Старик колеблется. Даже до меня не сразу доходит, что они
могут видеть нас так же отчетливо, как и мы их, и они заметили, что нашему силуэту чегото
недостает.
- Идиотский вопрос! - фыркает штурман.
Но Старик подносит ко рут мегафон и кричит:
- Угадайте с трех раз! - потом поворачивается к штурману и говорит обычным
голосом:
- Лучше бы он убедился, что его собственные зенитные орудия в порядке. Что-то
мне здесь чертовски не по себе!
Штурман воспринимает его слова, как прямое указание к действию, и кричит
наблюдателям на мостике:
- Ради всего святого, ребята, смотрите в оба!
Внезапно лодку сотрясает сильный глухой удар. Мне кажется, что ме
...Закладка в соц.сетях
