Жанр: Драма
Подлодка
.... Я не в силах дольше сносить свой шноркель. Мой рот сам непроизвольно
выталкивает его. Слюна капает на мою рубашку. Я внимательно разглядываю ее. Мне
надо выпить. Френссен не будет возражать, если я приложусь к его бутылке.
Какого черта? На столе лежат мои часы! Кто положил их сюда? Я дотягиваюсь до
них. У меня такое чувство, будто ко мне Рождество пришло раньше положенного срока.
Неугомонная секундная стрелка все еще бежит по кругу. Отличные часы. Они показывают
чуть больше восьми часов вечера.
А это означает, что мы уже почти сутки находимся под водой. Командир хотел
попытаться всплыть, когда стемнеет. Сейчас 20.00 - стало быть там, наверху, уже давно
не видно ни зги - в это время года. Но зачем командир спросил у штурмана, когда зайдет
луна? Я ничего не путаю. Тем более, что двумя часами ранее Старик повторил свой
вопрос. Но разве недавно не народилась новая луна? Это значит, что света почти нет,
кроме заходящей луны. Ну и что из того? Привычная дилемма: не к кому обратиться за
разъяснениями - ни к Старику, ни к штурману. Вероятно, по настоящему темно станет
только к 04.00.
Это значит, что надо переждать еще целую ночь. Еще одну целую ночь -
невыносимо. Кислорода на столько не хватит. А что с поташевыми картриджами?
Беспокойство принуждает меня стронуться с места. Словно в бреду, я направляюсь в
кают-компанию. Мое место на койке шефа свободно. Второй вахтенный исчез. Такое
ощущение, будто этот день растянулся по крайней мере на сто часов.
Не знаю, сколько времени я продремал в углу койки, когда я просыпаюсь и вижу
Старика в проходе, ведущем в кают-компанию. Он поддерживает равновесие, упираясь
обеими руками по сторонам, словно мы находимся на борту надводного корабля в бурном
море. Должно быть, он вышел из своей кабинки. Он немощно опускается рядом со мной
на койку шефа. Лицо его посерело и осунулось, похоже, он вовсе не замечает меня,
полностью погруженный в свои мысли. Целых пять минут он не издает ни звука. Потом я
слышу, как он тихо произносит:
- Мне жаль.
Я сижу неподвижно, словно окаменев. "Мне жаль". Слова эхом отдаются у меня в
голове.
Всего два слова, и командир перечеркнул ими все надежды. Ужас охватывает с
новой силой. Надежды нет. Вот что они означают на самом деле. Мечты разлетелись в
прах. Еще несколько подобных шарад, жестко поджатая верхняя губа... вот и все. Все
наши труды, все усилия ни черта не дали. Я чувствовал это: мы застряли здесь до Судного
дня.
У нас мог еще быть какой-то шанс доплыть до берега. Сразу за борт, как только мы
всплывем. Но теперь - что теперь? Медленно заснуть, когда закончится кислород?
Я вынимаю шноркель изо рта, хотя и не хочу разговаривать. Мои руки механически
делают это сами. Умные руки сказали себе: Зачем? Зачем дышать через трубочку, если
шансов все равно нет? Из моего рта свисает ниточка слюны, растягиваясь все больше и
больше. Как у трубачей, опорожняющих свои U-образные мундштуки.
Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть в глаза Старику. Его лицо превратилось в
безжизненную маску. У меня ощущение, будто я могу содрать эту маску, но тогда - я
знаю это точно - увижу плоть и жилы, как на картинке в учебнике по анатомии:
сферические глазные яблоки, белые с синим, натянутые ткани, тонкие сосуды и вены,
жгуты мускулов.
Может, напряжение все-таки взяло свое, сломив Старика? Ведь это не может быть
правдой! "Мне жаль". Невозможно, чтобы он говорил это серьезно.
Он не пошевельнулся ни на дюйм. Я не могу перехватить его взгляд, потому что он
неотрывно смотрит в пол прямо перед собой.
В моей голове - страх пустоты. Я боюсь рассыпаться на куски. Нельзя дать себе
расколоться. Надо удержать себя. Следи за собой и не выпускай Старика из поля зрения.
Нечего и сомневаться - он готов. А как иначе он мог заявить подобное?
Может, как раз сейчас все начнет работать в нашу пользу, только Старик не
понимает этого. Что могу сделать я? Сказать ему, что все будет нормально? Что Господь
оказывается рядом в ту самую минуту, когда мы больше всего в нем нуждаемся?
Возразить. Нет! Его приговор из двух слов не отнимет у меня тайное знание, что я
спасусь. Со мной ничего не может случится. Я неприкосновенен, табу. Со мной вся лодка
тоже становится неуязвимой.
Но сомнение закрадывается вновь. Ведь я уже все понял, только не решался
признаться себе: наверху темно, темно уже несколько часов кряду, а мы собирались
всплыть в темноте. Значит, мы уже давно должны были попытаться сделать это. Все эти
рассуждения о луне - всего лишь отговорка.
Старик продолжает сидеть все так же неподвижно, словно жизнь покинула его. Даже
глаза не моргают. Я еще никогда не видел его в таком состоянии...
Я пытаюсь стряхнуть с себя оцепенение, пробую сглотнуть, пробую проглотить свой
страх.
Раздается звук шагов.
Я смотрю в проход. Там стоит шеф, опираясь обеими расставленными руками о
стены, как только что делал Старик. Я силюсь разглядеть выражение его лица. Но он
стоит в полутьме, в которой теряется лицо.
Почему он не выходит на свет лампы? Или здесь все сошли с ума? Почему он не
садится вместе с нами за стол? Уж наверно не из-за порванной рубашки? Может, потому,
что его руки по локоть испачканы в дерьме?
Его рот открыт. Вероятно, он хочет отрапортовать. Ждет, когда Старик поднимет
свой взгляд. Наконец он шевелит губами и осторожно отрывает ладони от стен. Своими
движениями он, верно, хочет подчеркнуть то, что пришел сообщить. Но Старик не
поднимает головы. Должно быть, он не замечает его, стоящего в проходе на расстоянии
двух метров.
Я уже собираюсь толкнуть его, чтобы вывести из состояния транса, но тут шеф
откашливается, и Старик с досадой поднимает глаза. Шеф немедленно начинает говорить:
- Господин каплей, имею честь доложить - электромоторы исправны -
проникшая внутрь лодки вода закачана в дифферентные емкости - ее можно выдавить за
борт сжатым воздухом - компас исправен - гидроакустическая система исправна...
Голос шефа срывается. Он охрип. Теперь я больше ничего не слышу, кроме
неумолкающего эха:
- Исправна... исправна... исправно...
- Хорошо, шеф. Хорошо, хорошо! - запинаясь, говорит Старик. - Передохните
теперь!
Пошатываясь, я встаю, чтобы освободить место для шефа. Но он заикается:
- ...Осталось еще кое-что - пара проблем - надо доделать.
И он отступает назад на два шага, прежде чем выполнить подобие разворота кругом.
Он может рухнуть в любое мгновение. Его сейчас повалил бы и комар. Кажется, дунь на
него - и он упадет.
Старик, закусив нижнюю губу, опирается обеими локтями на стол. Почему он
молчит?
Наконец он собирается с силами и тяжело выдыхает:
- Хорошие люди - главное, чтобы люди - были хорошие!
Он кладет обе руки на стол ладонями вниз, подается всем корпусом вперед и тяжело
встает на ноги, затем медленно протискивается мимо, выбравшись в проход, поправляет
свой ремень и направляется на корму, пошатываясь, словно пьяный.
Потрясенный услышанным, я остаюсь сидеть, где сидел, обеими руками держа на
коленях свой мундштук. Неужели мне все это померещилось? Но Старик исчез на самом
деле. Куда? Ведь он сидел здесь всего лишь мгновением раньше... "Мне жаль". А потом
раздалось это "...исправно... исправна... исправно..."!
Куда все подевались? Я уже готов закричать, как слышу слова на посту управления:
- ...собираемся попробовать! ... надо посмотреть - получится ли!
- Как полагаете, когда вы будете более или менее готовы? - это голос Старика, и
он явно поторапливает. - У нас осталось мало времени.
У меня снова начинает кружиться голова. Зачем я продолжаю сидеть здесь? Я снова
закусываю резиновый мундштук. Я тоже еле стою на ногах: мне с трудом удается
подняться с места. Такое ощущение, будто при каждом шаге меня бьют сзади под
коленки.
На посту управления собрались Старик, шеф и штурман. Тесный, маленький кружок,
склонившийся голова к голове над столом с картами.
Привычный насмешливый голос снова принимается нашептывать мне на ухо: ну вот
опять, действие затягивается, напряжение по ходу спектакля нагнетается, из пьесы
высасывается все, что только можно - любимое зрелище толпы: группа заговорщиков, их
приглушенные голоса - этот режиссерский ход всегда пользуется успехом.
Вдруг я замечаю: на центральном посту больше нет воды. Ноги - сухие. Как я не
заметил этого раньше? Наверное, у меня были провалы в памяти. А сейчас я в своем уме?
Я слышу, как Старик спрашивает приглушенным голосом:
- Штурман, что там сейчас наверху?
- Несколько часов как стемнело, господин каплей!
Очевидно, Старик снова взял себя в руки. А у штурмана ответ на заданный вопрос
был припасен заранее. Ничто не может сбить его с толку, он всегда наготове, всегда в
седле!
Помощник по посту управления крутится около впускных и выпускных
распределителей. Заметно, что он прислушивается к разговору. Он тоже не может
разобрать все фразы целиком, но тех обрывков, что долетают до наших ушей, уже
достаточно, чтобы стать сигналом грядущего спасения. Я поражаюсь только одному: как
это я не рассыпался на куски и не рухнул ничком.
- Одна попытка - ладно! - бормочет Старик. Затем он смотрит на свои часы,
замолкает, и вот его голос снова тверд. - Через десять минут мы поднимем ее!
Эти слова звучат как обыденное объявление.
"Мы поднимем ее". Эти слова повторяются в моей голове, как мантра. Я снова
достаю изо рта резиновый мундштук. Нитка слюны обрывается, а затем натекает снова.
"Мне жаль"... "Мы поднимем ее"! - одного этого вполне достаточно, чтобы сойти с
ума.
Я возвращаюсь назад, в кают-компанию. Второй вахтенный офицер лежит на койке.
- Эй, второй вахтенный! - я не узнаю собственный голос. Он похож на что-то
среднее между карканьем и рыданьем.
Он едва шевелится.
Я пробую еще раз:
- Эй!
На этот раз выходит немного лучше.
Он обеими руками нащупывает резиновую трубку у себя во рту, хватаясь за нее, как
младенец за бутылочку. Видно, что ему не хочется просыпаться. Не хочется выходить из
спокойствия сна, хочется уцепиться за этот барьер, отделяющий его от безумия. Мне
приходится потрясти его за руку:
- Эй, приятель, просыпайся!
Его глаза открываются на секунду, но он все еще не желает пробуждаться. Он
пытается отделаться от меня, укрыться в забытье.
- Через десять минут мы всплываем! - шепчу я, нагнувшись к его лицу.
Он недоверчиво хлопает глазами, но вынимает шноркель изо рта.
- Что? - переспрашивает он, пораженный известием.
- Мы готовимся к всплытию!
- Что ты сказал?
- Да, через десять минут!
- Честно?
- Да, командир...
Он не вскочил на ноги. Даже радостное выражение не мелькнуло на его лице. Он
просто откинулся на спину и на мгновение закрыл глаза - но теперь он улыбается. Он
стал похож на человека, которому стало известно, что для него приготовили праздничный
сюрприз - и который не должен был проведать об этой тайне.
XI. Возвращение домой
- Приготовиться к всплытию!
Приказ эхом разносится по лодке.
- Первый вахтенный офицер и штурман - со мной на мостик! - велит командир.
На посту управления первый вахтенный и штурман берут свои дождевики,
раскачиваясь, залезают в штаны, словно нас мотает в бурном море, и через головы
натягивают свои заскорузлые куртки. Они стараются не смотреть друг на друга.
Застывшие лица, словно у манекенов в парикмахерской. Складывается впечатление, будто
штурман проводит показательное занятие: он очень медленно, как будто перед строем
новобранцев, надевает свою зюйдвестку, выдерживая время, необходимое для
запоминания его движений. Он с нарочитой тщательностью затягивает завязки под
подбородком.
Только сейчас я осознаю, чем дышу - вонючими испарениями, плотными слоями
распространившимися по всей лодке, кислыми и душными. Мои легкие раздуваются как
кузнечные меха, стараясь отфильтровать из этой взвеси достаточное для дыхания
количество кислорода.
Сможет ли лодка оторваться от грунта? А если и сможет - что потом?
Словно отвечая на этот незаданный вопрос, Старик отдает команду:
- Приготовить спасательное снаряжение!
Значит, вот каков план: всплыть, прыгнуть за борт и - вплавь к берегу. В темноте?
При таком сильном течении?
Мои пленки! Я спешу к своей койке. Все лежит наготове: спасательное снаряжение и
пленки, завернутые в водонепроницаемый пакет так, что я могу повесить их себе на шею.
Глубоко внутри меня засел еще более сильный страх - сильнее, чем боязнь темноты
и течения - вражеский огонь. Стоит указательному пальцу прожектора с какого-нибудь
из их корветов найти нас, можно не сомневаться, что мы тут же очутимся в самом центре
сцены, и на нас будут направлены все софиты. Включатся дополнительные прожекторы, и
осветительные ракеты увесят все небо. Чертова рождественская елка! А затем с привязи
сорвутся их пулеметы.
Но, конечно, нам может и повезти. Произойдет невероятное: может, они не
обнаружат нас сразу же. Но даже если мы очутимся в воде, и они не заметят нас на этом
этапе, нас все равно унесет в океан.
Аварийные огни! У нас нет проблесковых аварийных огней. Томми экипированы
лучше нас: все они готовы покинуть корабль в любой момент. Но наши вожди не сочли
нужным предусмотреть ситуацию, подобную нашей. Единственное, что есть в нашем
распоряжении на случай катастрофы в море - это аварийное снаряжение.
У меня не очень хорошо получается одеть свой комплект. Нет опыта. Никогда не
думал, что придется воспользоваться им. Френссен помогает мне справиться с ним. Я
пробую взять ртом мундштук. Еще один шноркель. Кажется, от них нельзя избавиться. Я
осторожно отворачиваю вентиль кислородного баллона и слышу, как он зашипел.
Хорошо: похоже, он исправен.
Вдруг как-то сразу вокруг начинают шептаться, шевелиться, и страх проходит.
Каждый одел свое спасательное снаряжение и деловито возится с ним, притворяясь
необычайно занятым, лишь бы только не поднимать головы.
Я встречаюсь взглядом со вторым вахтенным офицером. Он старается выглядеть
спокойным, но ему это не удается. Он напускает на лицо деланное выражение, чтобы
скрыть свои эмоции.
Мы словно идем по лезвию ножа: шеф выпустит сжатый воздух, и мы увидим,
создаст ли продувание дифферентных емкостей и заполнение цистерн плавучести
достаточную подъемную силу, чтобы оторвать нас от дна. Нам до сих пор не известно,
сохранили ли выпускные клапаны цистерн плавучести свою герметичность. Мы сможем
сделать лишь одну попытку. Второй не будет.
Четким голосом Старик отдает команду:
- Продувка!
Помощник на посту управления открывает клапаны. Сжатый воздух с шипением
врывается в цистерны. Вытеснит ли он воду? Мы стоим в напряжении, прислушиваясь.
Шевелится ли лодка?
Я сгибаю колени, чтобы почувствовать малейшее колебание под ногами.
Ничего не происходит! Прочно стоит на месте. Тяжелая, будто свинец.
Сжатый воздух все подается и подается.
Совсем ничего!
Оставь надежду, всяк сюда*... ["Оставь надежду, всяк сюда входящий..." - надпись
на вратах ада (Данте Алигьери, "Божественная комедия").] все было напрасно! Мои ноги
начинают трястись...
Но... Лодка явно покачнулась! А теперь снаружи доносится скрежещущий звук,
словно в корпус лодки попали лучи Асдика. Пронзительный скрип, словно нож царапает
фарфор, пронизывает меня до костей, а стрелка глубинного манометра начинает дрожать.
Происходит явно ощутимый толчок, и лодка отрывается ото дна. Она со стоном
скрежещет вдоль рифа. Скрежет и вой усиливаются. А потом наступает тишина.
Я задыхаюсь от радости.
Уцепившись за трап люка боевой рубки, я не свожу глаз со стрелки. Ради бога,
только не переставай дрожать. Я гипнотизирую, мысленно заговариваю ее. Она дергается
назад сразу на три или четыре деления. Лодка - на плаву, поднимается под действием
собственной инерции - подобно высвободившемуся воздушному шарику. Мы
действительно стали плавучими.
Через плечо командира я гляжу, не отрываясь, на стрелку манометра. Впрочем, как и
все другие. Невообразимо медленно она ползет назад по шкале. На посту управления
никто не шевелится. Все молчат.
Стрелка поворачивается медленно, словно в агонии. Мне хочется схватить ее рукой
и подтолкнуть назад, как будто так можно помочь лодке подниматься.
- Двести пятьдесят метров! - считает шеф, словно все мы еще не знаем этого. -
Двести двадцать! - Двести десять! - Двести!
Поднять перископы не представляется возможным. Они оба неисправны. Так что
командир не сможет даже проверить - спокойно наверху или нет. Я сразу прогоняю от
себя эту мысль и снова фокусирую все внимание на глубинном манометре. Лодка
продолжает неторопливо подниматься.
- Сто восемьдесят!
К моменту, когда стрелка доходит до отметки сто двадцать, командир уже стоит под
люком боевой рубки.
Минуты растягиваются, словно резиновая лента.
Мы все стоим неподвижно, как изваяния. Я даже не решаюсь перенести вес тела с
одной ноги на другую. В спасательном снаряжении, надетом поверх своего мехового
жилета, командир выглядит чудаковато. Когда стрелка доходит до ста семидесяти, он
приказывает затемнить освещение на центральном посту. Остается только бледный
сумеречный свет, проникающий с обеих сторон сквозь распахнутые люки, которого едва
хватает на то, чтобы различить силуэты людей.
Мы всплываем медленно, как лифт, который поднимают наверх вручную после
отключения электричества. Теперь я уже переминаюсь с ноги на ногу. Потихоньку,
осторожно, чтобы никто не заметил.
Работает акустическое оборудование: это Херманн. Должно быть, он улавливает
сейчас множество звуков с разных направлений. Он доложит только в том случае, если
что-то обнаружится в непосредственной близости от нас. Но ничего нет. Похоже, нам
везет.
- Двадцать пять метров - пятнадцать!
Столбик воды в трубке прибора Папенберга уже начинает понижаться. Командир
тяжело взбирается по трапу.
- Люк боевой рубки чист! - рапортует шеф.
Я сглатываю. На мои глаза наворачиваются слезы.
Лодка задвигалась, плавно раскачиваясь взад и вперед. Затем слышится плещущий
звук: тшшумм - тшшумм! Волна бьется о борт.
Теперь все, как обычно, происходит быстро. Шеф докладывает:
- Лодка чиста!
А Старик кричит вниз:
- Выровнять давление!
Раздается звонкий стук. Люк боевой рубки резко открывается. Значит, давление не
было окончательно выровнено. Прохладный воздух плотным сугробом обрушивается на
нас. Моим легким больно, затем они останавливаются - слишком много кислорода для
них. Я покачнулся. Боль буквально заставляет меня встать на колени.
Ради бога, что там творится наверху? Вспышки осветительных ракет? Старик что-то
заметил? Почему нет команд?
Лодка плавно покачивается взад-вперед. Я слышу плеск мелких волн. Корпус лодки
отзывается гонгом.
Наконец раздается бас Старика:
- Приготовиться к пуску дизелей!
В проеме люка по-прежнему темно.
- Приготовиться к вентиляции!
А затем:
- Дизельному отделению - оставаться готовыми к погружению!
Дизельному отделению приготовиться к погружению? Но этот глоток воздуха
принадлежит мне. И этот тоже. Влажного, темного, ночного воздуха! Моя грудная клетка
расширяется, дыша полной грудью.
Снова плещет волна: Kyrie eleison. Я готов обнять шефа.
Затем сверху доносится:
- Приготовить дизель!
Я передаю команду дальше, крича громче, чем следовало бы.
Выкликаемая по цепочке, она доходит до машинного отделения. Открываются
выхлопные отверстия дизелей, баллоны со сжатым воздухом, проверочные клапаны -
смотрят, не набралась ли в цилиндры вода - подключают ведущий вал.
Машинное отделение рапортует о готовности - и снова раздается голос Старика:
- Левый дизель - малый вперед!
Рулевой в рубке эхом повторяет команду, я передаю ее дальше на корму.
Рыкнули пусковые нагнетатели сжатого воздуха. Корпус вздрогнул от первого,
стартового толчка.
Дизель большими волнами всасывает внутрь лодки свежий воздух. Все люки
распахнуты настежь, и он проникает повсюду.
Меня обволакивает шум. Хочется заткнуть уши. Нас могут услышать все от Африки
до Испании. А ведь все пространство здесь кишмя кишит наблюдателями. Но что еще
остается делать Старику? У нас нет выбора. Мы не можем прокрасться на цыпочках.
Если бы только я мог знать, что видно оттуда, сверху!
Старик вызывает на мостик штурмана. Первый вахтенный стоит рядом со мной,
тоже задрав голову вверх. Он держится за ступеньку трапа правой рукой, я - левой. Он
- мое зеркальное отражение.
Три или четыре команды одна за другой поступают рулевому, потом раздается
обратный приказ:
- Отставить лево руля! Продолжаем идти курсом двести пятьдесят градусов!
Рулевой прекратил повторять получаемые команды, как это положено уставом, - он
запутался. Но ему не делают замечания.
- Хорошо, хорошо, хорошо! - единственное слово, слышимое мной от командира.
Последнее "хорошо" было произнесено нараспев. Нельзя сказать, что мы получили
избыток информации, но вполне достаточно, чтобы понять: мы едва не столкнулись с кемто.
Стисни зубы. Считай, что Старик знает, что делает. В конце концов, у него есть опыт
в таких делах: обмануть противника, ускользнуть у него из-под самого носа, показать ему
лишь наш узкий силуэт, всегда оставаясь на темном фоне, ни разу не нарушив правил
игры.
Первый вахтенный с силой втягивает воздух, затем выдыхает его через широко
открытый рот. По крайней мере, мог бы сказать хоть что-нибудь. Если бы мы
придерживались его правил, то давно уже были бы на том свете. То, что делает Старик,
нельзя усвоить на учебных курсах. Он затащил нас сюда так далеко на бесшумных
электромоторах, теперь он должен вытащить нас отсюда на одном грохочущем дизеле.
Прорыв в Средиземное море не удался.
Кажется, вдобавок я еще и сопливлюсь. Каждый из нас подхватил небольшую
простуду. Я ставлю левую ногу на нижнюю ступеньку, как на барную подножку. Первый
вахтенный делает тоже самое своей правой ногой.
Вновь очень тихо слышится голос штурмана. Я разбираю не более половины его
рапорта:
- Объект... градусах! - объект на тридцати - сближается с нашим курсом...
- Похоже, здесь такое же оживленное движение, как на Ванзее, - раздается позади
меня. Второй вахтенный офицер! Наш младенец проснулся! Теперь он может давить
фасон, прикидываясь каким угодно крутым, но меня ему не провести. Я навсегда запомню
его забившимся в угол койки: с глаз долой, с соломенной собачкой в руках.
Он придвигается совсем вплотную: я слышу его дыхание.
Кажется, на центральном посту становится слишком людно. Понятно, что свободные
от вахты не испытывают никакого желания оставаться на своих спальных местах.
Чересчур далеко. Здесь толпится всякий, кто смог найти хоть малейшую причину
находиться поближе к боевой рубке. По счастью, никто не в силах различить их в темноте.
Несмотря на рев дизеля я вполне отчетливо слышу шипение сжатого воздуха, выходящего
из одного из маленьких стальных баллончиков спасательного снаряжения - и еще из
другого. По меньшей мере двое людей уже готовы прыгать за борт.
Мое сердце колотится у меня в глотке. Что, если они заметят нас - ведь мы не
можем погрузиться.
Рулевой получает умопомрачительный набор непонятных команд:
- Лево руля - право руля - равнение на мидель* [Средняя часть корабля.] -
проходящего - круто лево руля...
Старик заставляет лодку петлять подобно змее.
Я не могу поверить, что нас не обнаружили до сих пор - что Томми не подняли
общую тревогу, что нас не обстреливают со всех сторон из всего, что только есть у них.
Кто-то должен был услышать или увидеть нас. Не могут же они все спать. Или, может
быть, нас спасает шум дизеля? И их наблюдатели принимают нас за британскую лодку?
Но у подлодок Томми другие очертания боевых рубок. Да, убеждаю я себя, это так, но
только если посмотреть с траверза, а если взглянуть с носа на узкий силуэт, то, конечно
же, отличий найдется совсем немного.
Опять раздается резкий свист стравливаемого кислородного баллона из аварийного
комплекта. Только бы нам не пришлось прыгать за борт...
А если появится другой самолет?
Но в тот раз, по крайней мере, у них был не обычный вылет. О нашем прибытии
донесли. Они могли просчитать наш курс и вовремя приготовить нам встречу. Но сегодня
им ничего не могли сообщить о нас. Значит, самолеты не поднимутся в воздух.
Второй вахтенный откашливается, прочищая горло. Его голос скрипит:
- Сперва, как я понимаю, мы должны уйти подальше к западу.
Старик молчит добрых пять минут. Я вспоминаю карту: точно, описать широкую
дугу в западном направлении, чтобы избежать оживленного движения в районе мыса
Сент-Винсент.
Если бы мне разрешили подняться на мостик! УВИДЕТЬ!
Кажется, небесная канцелярия благоволит нам: облачная завеса раздвигается и
появляются несколько звездочек. Они перемещаются в круглом отверстии люка справа
налево, слева направо. Интересно, какие у них имена. Штурман наверняка знает. Но он
наверху.
- Двадцать влево - новый курс - двести семьдесят градусов!
Проходит минута, потом рулевой докладывает:
- Есть двести семьдесят градусов!
- Корабельное время? - запрашивает сверху командир.
- 21.30! - отвечает рулевой из рубки.
Значит, уже почти час, как мы всплыли. Какую скорость мы способны развить на
одном дизеле?
Я даже не могу сказать, с какой отдачей он работает. Если бы были запущены оба
дизеля, то я понял бы это по их звучанию. Но определять скорость по звуку одного
работающего дизеля мне не приходилось. К тому же на ходу мы заряжаем свои
аккумуляторы посредством генератора постоянного тока. Нам требуется вся энергия,
которую мы способны собрать. Если нам хоть немного повезет, оставшиеся
аккумуляторные банки накопят в себе достаточно, чтобы протянуть завтрашний день.
Совершенно очевидно - настолько, что нет никакой надобности даже говорить об этом
- что как только начнет светать, мы будем вынуждены прекратить движение на
поверхности. Шефу придется продолжать путь на перископной глубине и надеяться на
лучшее.
Наконец сверху долетают обрывки разговора:
- ...ну-у-с-с, штурман, они уходит. Я в этом уверен. Только следите за этим
приближающимся судном. Оно в стороне - и все же от него можно ожидать
неприятностей.
Спустя пять минут командир спрашивает:
- Каков наш курс?
- Двести семьдесят гр
...Закладка в соц.сетях
