Жанр: Драма
Джен Эйр
...мысль о нем, как избегал его, точно этот дом зачумлен. Как и теперь
ненавижу...
Он стиснул зубы и замолчал; затем остановился и топнул ногой о мерзлую
землю. Казалось, им овладела какая-то ненавистная ему мысль и так крепко
держала его, что он не мог сдвинуться с места.
Мы были на главной аллее, когда он остановился. Перед нами высился дом.
Подняв глаза, он окинул его таким взглядом, какого я никогда не видала у
него ни раньше, ни потом. Казалось, в этих больших глазах под черными
бровями схватились не на жизнь, а на смерть страдание, стыд, гнев,
нетерпение, презрение, ненависть. Это была неистовая борьба; но вот возникло
новое чувство и взяло верх. Во взгляде мистера Рочестера появилось что-то
жестокое и циничное, упрямое и решительное, оно укротило душевную бурю и
вернуло ему самообладание. Он продолжал:
- Я потому молчал несколько мгновений, мисс Эйр, что спорил со своей
судьбой, она стояла вон там, возле ствола, - ведьма, подобная одной из тех,
которые явились Макбету под Форесом.
"Ты любишь Торнфильд", - сказала она, подняв палец, и затем начертала в
воздухе зловещие письмена, которые протянулись вдоль всего дома, между
нижним и верхним рядом окон: "Что ж, люби его, если можешь, люби, если
смеешь".
"Я буду любить его, - ответил я, - и осмелюсь любить его!"
- И сдержу свое слово, - добавил он упрямо, - я сломлю все препятствия
на пути к счастью, к добру - да, к добру! Я хочу стать лучше, чем я был, чем
я есть; и так же, как Левиафан сломал стрелу и копье Иова, так же
препятствия, которые другими считаются железом и сталью, станут для меня
соломой и гнилушками!
Тут к нему подбежала Адель со своим воланом.
- Уходи! - крикнул он резко. - Не приближайся ко мне, дитя, ступай к
Софи.
Затем мы продолжали прогулку молча, и я решилась напомнить ему о том,
на чем он так внезапно остановился.
- Вы что же, ушли с балкона, сэр, - спросила я, - когда мадемуазель
Варанс вошла в комнату?
Я ждала какой-нибудь резкости в ответ на неуместный вопрос, но он,
наоборот, вышел из своей угрюмой задумчивости, повернулся ко мне, и его лицо
прояснилось.
- О, я и забыл про Селину. Ну, продолжу, чтобы закончить... Когда я
увидел свою волшебницу в сопровождении кавалера, мне почудилось, что я слышу
возле себя шипение и что змея с зелеными глазами поднялась, извиваясь
бесчисленными кольцами на залитом лунным светом балконе, скользнула под мою
одежду и мгновенно нашла себе путь в самые глубины моего сердца. Как
странно, - воскликнул он, вдруг опять отвлекаясь от своего рассказа, - как
странно, что я выбрал именно вас своей наперсницей! И еще более странно, что
вы слушаете меня совершенно спокойно, словно это самая обычная вещь на
свете, чтобы мужчина, подобный мне, рассказывал всякие истории о своей
возлюбленной неискушенной, молодой девушке. Но последняя странность
объясняет первую; как я уже говорил вам, вы, с вашей серьезностью,
рассудительностью и тактом, прямо созданы, чтобы быть хранительницей чужих
тайн. Кроме того, я знаю, с какой чистой душой соприкоснулся, знаю, что ваша
душа не способна заразиться ничем дурным; у вас совершенно своеобразный,
единственный в своем роде ум. К счастью, я не собираюсь осквернять его, - но
если бы даже и хотел, он не воспринял бы этой скверны. Чем больше мы будем
общаться, тем лучше; я не могу погубить вас, но зато вы можете исцелить
меня.
После этого отступления он продолжал:
- Я остался на балконе. "Они, без сомнения, войдут в ее будуар, - решил
я, - надо подготовить им западню". Просунув руку в открытую дверь, я
задернул гардины, оставив лишь небольшую щель, через которую мог наблюдать.
Затем притворил раму настолько, чтобы все же слышать шепот любовников, и
прокрался обратно к своему креслу. В эту минуту они вошли. Я быстро приник к
щели. Горничная Селины зажгла лампу, поставила ее на стол и удалилась.
Теперь они были мне видны совершенно отчетливо; они сбросили плащи, и вот
передо мной появилась Варанс, блистая атласом и драгоценностями, - все это
были, разумеется, мои дары, - и ее спутник - молодой человек в офицерской
форме. Я узнал в нем одного кутилу виконта, глупого и порочного юношу,
которого встречал в обществе и которого не удосужился возненавидеть, так как
слишком глубоко презирал. Когда я узнал его, моя ревность утратила свое
жало, ибо в то же мгновение моя любовь к Селине была как бы потушена.
Женщина, которая могла обманывать меня с таким соперником, была недостойна
моей любви, она вызывала лишь презрение, - правда, в меньшей мере, чем я,
позволивший себя обмануть искательнице приключений.
Они принялись беседовать, и их разговор окончательно все разъяснил мне.
Это была фривольная, бессердечная, бессмысленная болтовня, которая могла
скорее утомить, чем взбесить слушателя. На столе лежала моя визитная
карточка, что и послужило для них поводом заговорить обо мне. Ни у одного из
них не хватило смелости и остроумия, чтобы метко высмеять меня. Они бранили
меня со всей мещанской грубостью, на какую были способны; особенно Селина,
которая довольно ехидно издевалась над моими физическими недостатками -
"уродством", как она говорила, - хотя обычно она восторгалась тем, что
называла моей "beaute male" [мужской красотой (фр.)]. В этом Селина была
полной противоположностью вам: ведь вы при второй же встрече заявили мне
совершенно категорически, что я отнюдь не красавец. Меня сразу же поразил
контраст...
Тут Адель снова подбежала к нам.
- Мсье, только что приходил Джон, он сказал, что здесь ваш управляющий
и хочет повидать вас.
- А, в таком случае я буду краток. Открыв дверь, я вошел и направился к
ним. Я заявил, что избавляю Селину от своего покровительства, и предложил ей
освободить дом; вручил кошелек с деньгами на необходимые расходы, пренебрег
слезами, истериками, мольбами, протестами, припадками и условился
встретиться с виконтом в Булонском лесу. На другое утро я имел удовольствие
увидеть его перед собой. Я всадил пулю в его тощее, хилое плечо, слабое, как
крылышко цыпленка, и уже думал, что раз навсегда покончил со всей этой
историей. Однако, к несчастью, Варанс за полгода перед тем подарила мне эту
девочку - Адель, которая была, по ее словам, моей дочерью; может быть, это и
так, хотя я не вижу в ее чертах никаких признаков столь мрачного отцовства.
Пилот больше похож на меня, чем она. Спустя несколько лет после нашего
разрыва Селина бросила ребенка на произвол судьбы и бежала с каким-то
музыкантом или певцом в Италию. Я в свое время отказался признать за Аделью
какие бы то ни было права на мою поддержку, не признаю их и сейчас, так как
не являюсь ее отцом. Но, услышав, что она покинута, я извлек ее из грязи
парижских трущоб и перевез сюда, чтобы она могла расти на здоровой почве
английского деревенского сада. А миссис Фэйрфакс нашла вас, чтобы
воспитывать ее. Но теперь вы знаете, что она незаконная дочь французской
танцовщицы, и вы, может быть, иначе отнесетесь к своей задаче и к своей
воспитаннице? Может быть, вы явитесь ко мне однажды и сообщите, что нашли
себе другое место и что я должен искать себе новую гувернантку и так далее?
Да?
- Нет. Адель не ответственна ни за грехи матери, ни за ваши. Я
привязалась к ней; а теперь, когда узнала, что она в известном смысле сирота
- мать ее бросила, а вы, сэр, от нее отрекаетесь, - моя привязанность к ней
станет еще крепче. Неужели я могла бы предпочесть какого-нибудь
избалованного ребенка из богатой семьи, ненавидящего свою гувернантку,
маленькой одинокой сиротке, которая относится ко мне, как к другу?
- Ах, вот как вы на это смотрите! Ну, а теперь мне пора домой; и вам
тоже, уже темнеет.
Но я осталась еще на несколько минут с Аделью и Пилотом, побегала и
сыграла партию в волан. Когда я вошла в дом и сняла с девочки пальто и
шляпу, я посадила ее на колени и продержала целый час, разрешив ей болтать
сколько вздумается. Я даже не удерживала ее от того жеманства и тех легких
вольностей, к которым она была так склонна, когда чувствовала, что на нее
обращают внимание, и которые выдавали легкомыслие ее характера, вероятно
унаследованное от матери и едва ли присущее маленькой англичанке. Однако у
нее были и достоинства, и теперь я была склонна даже преувеличивать их. Но я
тщетно искала в ней какого-нибудь сходства с мистером Рочестером: ни своими
чертами, ни своим выражением - ничем это личико не напоминало его. И мне
было жаль: если бы удалось установить такое сходство, он больше уделял бы ей
внимания.
Лишь вечером, удалившись к себе в комнату, я подробно могла вспомнить
все рассказанное мне мистером Рочестером. Как он и отметил, сама эта история
была достаточно тривиальна. Страсть богатого англичанина к французской
танцовщице и ее измена - случай, довольно обычный в обществе. Но было нечто,
бесспорно, очень странное в том глубоком волнении, которое овладело им,
когда он попытался выразить свои теперешние чувства - радость, вызванную
решением отныне жить здесь, в этом старом доме, в этой местности.
С удивлением размышляла я над этим обстоятельством; но, сознавая, что
бессильна разгадать эту загадку в настоящую минуту, я постепенно отвлеклась
в сторону и задумалась над отношением хозяина ко мне самой. Мне казалось,
что его исповедь - это благодарность за мою скромность; так я и приняла ее.
В последнее время он стал относиться ко мне ровнее, чем вначале. Я
чувствовала, что никогда ему не мешаю; он больше не приветствовал меня с
ледяным высокомерием при случайных встречах и, казалось, бывал им рад.
Всегда у него находилось для меня ласковое слово, а иногда и улыбка. Если же
он приглашал меня к себе, то удостаивал сердечного приема, и я чувствовала,
что действительно развлекаю его и что эти вечерние беседы так же приятны
ему, как и мне.
Сама я говорила сравнительно мало, зато с наслаждением слушала его. Он
был общителен по природе; очевидно, ему нравилось рисовать перед
неискушенной слушательницей картины жизни и нравов (я имею в виду не те, где
изображалась бы порочная жизнь и постыдные нравы, но такие, которые уносили
меня в другой, более широкий мир, радовавший своей новизной); и я с радостью
воспринимала от него новые идеи и, представляя себе те эпизоды, о которых он
рассказывал мне, мысленно следовала за ним в неведомые области, которые он
раскрывал передо мной, никогда не удивляя и не смущая мой ум какими-либо
рискованными намеками.
Та непринужденность, с какой держался мистер Рочестер, постепенно
ослабила мою внутреннюю скованность; дружеская откровенность, корректная и
сердечная, с которой он подходил ко мне, привлекала меня к нему. Временами
он казался мне скорее родственником, чем хозяином. Иногда он опять впадал в
свой властный тон; но это меня не смущало: я знала, что это у него в
характере. И я была так счастлива, так удовлетворена новыми интересами,
вошедшими в мою жизнь, что перестала горевать о своем одиночестве, о том,
что у меня нет родных. Ущербный месяц моей судьбы словно вступил в новую
фазу, белые листы в моей жизни заполнялись. Я поздоровела и окрепла.
Казался ли мне теперь мистер Рочестер некрасивым? Нет, читатель:
чувство благодарности и множество других впечатлений, новых и приятных,
делали его лицо для меня самым желанным. Его присутствие в комнате согревало
меня больше, чем самый яркий огонь. Но я не забывала о его недостатках, - да
и не могла забыть, так как он слишком часто обнаруживал их передо мной. Он
был горд, насмешлив, резок со всеми ниже его стоящими. В глубине души я
знала, что та особая доброта, с какой он относится ко мне, не мешает ему
быть несправедливым и чрезмерно строгим к другим. На него находили странные,
ничем не объяснимые настроения. Сколько раз, когда он посылал за мной, я
находила его к библиотеке, где он сидел в одиночестве, положив голову на
скрещенные руки, и когда он поднимал ее, на его лице появлялось хмурое,
почти злобное выражение. Но я верила, что его капризы, его резкость и былые
прегрешения против нравственности (я говорю - былые, так как теперь он как
будто исправился) имели своим источником какие-то жестокие испытания судьбы.
Я верила, что от природы это человек с многообещающими задатками, более
высокими принципами и более чистыми стремлениями, чем те, которые развились
в нем в силу известных обстоятельств, воспитания или случайностей судьбы.
Мне чудилось, что он представляет собой превосходный материал, хотя в
настоящее время все его дарования казались заглохшими и заброшенными. Не
могу отрицать, что я скорбела его скорбью, какова бы она ни была, и многое
дала бы, чтобы смягчить ее.
Наконец я погасила свечу и легла в постель, но не могла заснуть,
вспоминая его взгляд, когда он остановился посреди аллеи и сказал, что перед
ним предстала его судьба и побуждала его дерзнуть и быть счастливым в
Торнфильде.
"А почему бы и нет? - спрашивала я себя. - Что отталкивает его от этих
мест? Скоро ли он опять уедет? Миссис Фэйрфакс говорила, что он редко живал
в этом доме больше двух недель кряду, - а вот живет же он здесь уже два
месяца. Если он уедет, это внесет такую грустную перемену. Может быть, его
не будет весну, лето, осень. Какими безрадостными покажутся мне солнечный
свет и прекрасные дни!"
Не знаю, забылась я после этих размышлений или нет, - во всяком случае,
я сразу же проснулась, услышав, как мне казалось, прямо над своей комнатой
какое-то смутное бормотание, странное и зловещее. Я пожалела, что погасила
свечу. Ночь была непроницаема, моя душа - угнетена. Я поднялась, села на
кровати, прислушалась: все было тихо.
Я попыталась снова заснуть, но мое сердце тревожно билось, и душевное
спокойствие было нарушено. Далеко внизу, в холле, часы пробили два. В это же
мгновение мне почудилось, что кто-то прикоснулся к моей двери, словно,
пробираясь ощупью по темному коридору, кто-то провел по ней рукой. Я
спросила: "Кто здесь?" Ответа не было. От страха меня охватил озноб.
Но тут я вспомнила, что это мог быть Пилот: когда забывали закрыть
кухонную дверь, он нередко пробирался к двери мистера Рочестера и ложился у
порога. Сколько раз утром я сама видела его там. Эта мысль несколько
успокоила меня, я легла. Тишина успокаивает, и так как во всем доме теперь
царило глубокое безмолвие, я снова задремала. Но в эту ночь мне, видимо, не
было суждено уснуть. Едва сон приблизился к моему изголовью, как он уже
бежал, спугнутый страшным происшествием.
Раздался сатанинский смех - тихий, сдавленный, глухой. Казалось, он
прозвучал у самой замочной скважины моей двери. Кровать находилась недалеко
от входа, и мне сначала почудилось, что этот дьявольский смех раздался
совсем рядом, чуть ли не у моего изголовья; я поднялась, огляделась, однако
ничего не увидела. Но вот зловещие звуки повторились: я поняла, что они
доносятся из коридора. Моим первым побуждением было вскочить и запереть
дверь на задвижку, а вторым - крикнуть: "Кто здесь?" Раздались какие-то
стоны, а затем шаги по коридору, направлявшиеся к лестнице, которая вела на
третий этаж. Недавно была сделана дверь, отделявшая ее от коридора. Я
услышала, как она открылась и закрылась, а затем все стихло.
"Неужели это Грэйс Пул? - спрашивала я себя. - Она, верно, одержима
дьяволом!" Боясь долее оставаться одна, я решила пойти к миссис Фэйрфакс.
Поспешно набросила я платье и шаль, отодвинула задвижку и дрожащей рукой
открыла дверь. В коридоре горела свеча, она стояла на дорожке, покрывавшей
пол. Это обстоятельство меня поразило. Но еще больше я удивилась, когда
заметила, что в воздухе висит какая-то мгла, словно он полон дыма. А когда я
оглянулась вокруг, стараясь отыскать источник этой синеватой мглы, то
ощутила резкий запах гари.
Что-то скрипнуло, где-то приоткрылась дверь. Это была дверь мистера
Рочестера, и из нее клубами вырывался дым. Я уже не думала о миссис
Фэйрфакс, я не думала о Грэйс Пул и о ее таинственном смехе: в мгновение ока
я очутилась в комнате моего хозяина. Вокруг кровати вздымались языки
пламени, занавески уже пылали, а среди огня и дыма мистер Рочестер лежал без
движения, погруженный в глубокий сон.
- Проснитесь! Проснитесь! - крикнула я.
Я стала трясти его, но он только забормотал что-то и отвернулся к
стене. От дыма он лишился сознания. Нельзя было терять ни минуты - уже тлели
простыни. Я бросилась к тазу и кувшину. К счастью, оба оказались полны воды.
Я схватила их, вылила воду на кровать и на спящего, бросилась к себе в
комнату, принесла свой кувшин с водой, тоже вылила на кровать - и, с божьей
помощью, погасила огонь, пожиравший ее. Шипение гаснущего пламени и звон
разбитого кувшина, который я отшвырнула, вылив его содержимое, а главное,
ледяная ванна, в которой очутился мистер Рочестер, помогли ему, наконец,
очнуться. Хотя в комнате было темно, я знала, что он проснулся, так как
слышала, что он бормочет какие-то ругательства, недоумевая по поводу своего
пробуждения в луже ледяной воды.
- Что это, наводнение?!
- Нет, сэр, - отвечала я. - Но здесь был пожар. Вставайте, прошу вас,
вы залиты водой, я сейчас принесу свечу.
- Во имя всех фей в христианском мире, скажите, это вы, Джейн Эйр? -
спросил он. - Что вы сделали со мной, колдунья? Кто здесь в комнате, кроме
вас? Так вы решили утопить меня?
- Я принесу вам свечу, сэр. И, ради бога, вставайте. Кто-то задумал
черное дело: вам надо как можно скорее выяснить, кто и что.
- Ну вот, я и на ногах! Непременно принесите мне свечу, но подождите
две минуты, пока я надену на себя что-нибудь сухое... Да, вот мой халат. А
теперь бегите.
Я побежала и принесла свечу, которая все еще стояла в коридоре. Он взял
ее у меня, поднял и осмотрел кровать, всю почерневшую и опаленную, с
намокшими простынями, и лужи воды на ковре.
- Что это такое? Кто это сделал? - спросил он.
Я вкратце рассказала ему все, что мне было известно: странный смех,
услышанный мной в коридоре, шаги, поднимавшиеся на третий этаж, дым, запах
гари, который привел меня к нему в комнату, наконец пожар и то, как я
затушила его, вылив всю воду, какая была под рукой.
Он слушал нахмурившись; по мере того как я говорила, его лицо все
больше выражало озабоченность, но не удивление. Когда я смолкла, он
заговорил не сразу.
- Может быть, позвать миссис Фэйрфакс?
- Миссис Фэйрфакс? Нет. На кой черт ее звать! Что она может сделать?
Пусть спит сном праведных.
- Тогда я позову Ли и разбужу Джона и его жену.
- Ничего подобного! Сидите смирно. У вас есть платок? Если вам холодно,
можете взять вон там мой плащ. Завернитесь в него и сядьте в кресло; вот я
укутаю вас. А теперь поставьте ноги на скамеечку, чтобы не замочить их. Я
вас покину на несколько минут; свечу возьму с собой. Сидите здесь до моего
возвращения; ведите себя тихо, как мышь. Мне нужно подняться на третий этаж.
Не забудьте: не двигайтесь и никого не зовите.
Мистер Рочестер вышел. Я следила за удаляющимся светом свечи. Он на
цыпочках прошел по коридору, почти беззвучно открыл дверь на лестницу,
притворил ее за собой, и свет исчез. Наступила полная темнота. Тщетно
старалась я уловить какие-нибудь звуки - я не слышала ничего. Прошло очень
много времени, усталость все больше овладевала мной. Несмотря на плащ, мне
было холодно, к тому же я не видела смысла в моем пребывании здесь, раз не
надо было будить остальных. Я уже намеревалась ослушаться мистера Рочестера,
рискуя вызвать его гнев, когда на стене коридора снова появился слабый
отблеск свечи и послышались его шаги, приглушенные ковром. "Надеюсь, это он,
- подумала я, - а не кто-нибудь еще".
Он вернулся бледный и очень мрачный.
- Я все выяснил, - сказал он, ставя свечу на умывальник. - Как я
предполагал, так оно и есть.
- А именно, сэр?
Ответа не последовало: мистер Рочестер стоял, скрестив руки, глядя в
пол. Через несколько минут он каким-то странным тоном спросил:
- Я забыл, - вы говорили, что видели что-то, когда открыли дверь своей
комнаты?
- Нет, сэр, только свечу на полу.
- Но вы слышали странный смех? Вы ведь и раньше слышали такой смех или
что-то в этом роде?
- Да, сэр! У вас тут есть женщина-швея, ее зовут Грэйс Пул, - это она
так смеется. Странная особа!
- Совершенно верно, Грэйс Пул, - вы угадали. Она, как вы говорите,
действительно странная. Я обо всем этом подумаю. Но все-таки я рад, что вы
единственный человек, кроме меня, кто знает все подробности сегодняшнего
происшествия. Вы не болтливы; ничего не говорите об этом. Я сам объясню, что
здесь произошло (он указал на кровать). А теперь возвращайтесь в свою
комнату. Я прекрасно проведу ночь в библиотеке на диване. Сейчас около
четырех. Через два часа встанут слуги.
- Спокойной ночи, сэр, - сказала я, собираясь удалиться.
Мистер Рочестер казался удивленным, что было весьма непоследовательно,
- ведь он сам только что предложил мне уйти.
- Как! - воскликнул он. - Вы уже уходите от меня? И уходите так?
- Вы же сами сказали, сэр.
- Но нельзя так сразу, не простившись, не сказав ни слова сочувствия и
привета... во всяком случае, не так резко и сухо... Ведь вы спасли мне
жизнь, вырвали меня у мучительной и ужасной смерти! И спокойно удаляетесь,
как будто бы мы чужие люди! Давайте хоть пожмем друг другу руки.
Он протянул мне руку, я дала ему свою. Он взял ее одной рукой, затем
обеими.
- Вы спасли мне жизнь; мне приятно, что я именно перед вами в таком
огромном долгу. Больше я ничего не скажу. Я не перенес бы такого долга в
отношении никого другого. Но вы - иное дело. Ваше благодеяние для меня не
бремя, Джен.
Он смолк и посмотрел на меня. Какие-то слова почти ощутимо трепетали на
его устах, но голос ему не повиновался.
- Еще раз спокойной ночи, сэр! В данном случае не может быть и речи ни
о каком долге, благодеянии, бремени или обязательстве.
- Я знал, - продолжал он, - что вы когда-нибудь сделаете мне добро, я
видел это по вашим глазам, когда впервые встретил вас: их выражение и улыбка
недаром (он опять остановился)... недаром, - продолжал он торопливо, -
озарили радостью самые глубины моего сердца. Говорят, есть врожденные
симпатии; я слышал также о том, что существуют добрые гении; в самой нелепой
басне есть крупица правды. Ну, моя дорогая спасительница, спокойной ночи!
Его голос был полон своеобразной силы, его взгляд - странного огня.
- Я рада, что не спала, - сказала я, собираясь уходить.
- Как, вы все-таки уходите?
- Мне холодно, сэр.
- Холодно? Да ведь вы стоите в луже! Тогда идите, Джен, идите! - Но он
все еще держал мою руку, и невозможно было высвободить ее.
Я сказала:
- Мне кажется, идет миссис Фэйрфакс.
- Ну, расстанемся.
Он отпустил мои пальцы, и я вышла.
Я легла в постель, но и подумать не могла о сне. До самого утра я
носилась по бурному и радостному морю, где волны тревог перемежались с
волнами радости. Минутами мне казалось, что я вижу по ту сторону кипящих вод
какой-то берег, сладостнее рая, и время от времени освежающий ветерок
пробуждал мои надежды и торжествующе нес мою душу к этому берегу; но я так и
не могла достигнуть его даже в воображении, ибо навстречу дул береговой
ветер и неустанно отгонял меня. Здравый смысл противостоял бреду, рассудок
охлаждал страстные порывы. Слишком взволнованная, чтобы предаться отдыху, я
встала, едва рассвело.
Глава XVI
После этой ночи, проведенной без сна, мне и хотелось и страшно было
снова увидеться с мистером Рочестером. Я жаждала услышать его голос, но
боялась встретиться с ним взглядом. Всю первую половину дня я ежеминутно
ожидала его появления; хотя он и был редким гостем в классной комнате, но
все же иногда забегал на минутку, и мне почему-то казалось, что в этот день
он непременно появится.
Однако утро прошло, как обычно: ничто не нарушило моих мирных занятий с
Аделью. Вскоре после завтрака я услышала какой-то шум в комнате рядом со
спальней мистера Рочестера, а затем голоса миссис Фэйрфакс, Ли и кухарки -
жены Джона, и даже грубоватый бас самого Джона. До меня донеслись
восклицания: "Какое счастье, что хозяин не сгорел в постели. Опасно
оставлять на ночь зажженную свечу!" - "Слава богу, что он не растерялся и
схватил кувшин с водой". - "Удивительно, как это он никого не разбудил!" -
"Надеюсь, мистер Рочестер не простудился, он ведь остаток ночи провел на
диване в библиотеке... "
Ко всем этим разговорам вскоре прибавился шум уборки: за стеной мыли и
скребли, передвигали мебель; и когда я проходила мимо спальни мистера
Рочестера, спускаясь вниз обедать, я увидела в открытую дверь, что все там
снова приняло обычный вид; только с кровати были сняты занавески. Ли стояла
на подоконнике, протирая закопченные дымом стекла. Я только что собралась
заговорить с ней, чтобы узнать, как ей объяснили вчерашний пожар, но, сделав
несколько шагов, увидела в комнате еще фигуру: в кресле возле кровати сидела
какая-то женщина и пришивала кольца к новым занавескам. Это была не кто
иная, как Грэйс Пул.
Как обычно, замкнутая и угрюмая, в коричневом шерстяном платье,
клетчатом переднике, белой косынке и чепце, она казалась всецело погруженной
в свою работу; ни на низком лбу, ни в
...Закладка в соц.сетях
