Жанр: Драма
Джен Эйр
...здает ее, если она не дана
ему судьбой. Миллионы людей обречены на еще более однообразное
существование, чем то, которое выпало на мою долю, - и миллионы безмолвно
против него бунтуют. Никто не знает, сколько мятежей - помимо политических -
зреет в недрах обыденной жизни. Предполагается, что женщине присуще
спокойствие; но женщины испытывают то же, что и мужчины; у них та же
потребность проявлять свои способности и искать для себя поле деятельности,
как и у их собратьев мужчин; вынужденные жить под суровым гнетом традиций, в
косной среде, они страдают совершенно так же, как страдали бы на их месте
мужчины. И когда привилегированный пол утверждает, что призвание женщины
только печь пудинги да вязать чулки, играть на рояле да вышивать сумочки, то
это слишком ограниченное суждение. Неразумно порицать их или смеяться над
ними, если они хотят делать нечто большее и учиться большему, чем то, к чему
обычай принуждает их пол.
Во время этих одиноких прогулок по коридору я нередко слышала смех
Грэйс Пул. Это был все тот же отрывистый, низкий, глухой смех, который так
взволновал меня, когда я впервые услышала его. До меня доносилось также ее
бормотание, еще более странное, чем смех. В иные дни она безмолвствовала; но
звуки ее голоса всегда вызывали у меня недоумение. Я не раз видела ее; она
выходила из своей комнаты то с тазом, то с тарелкой или подносом в руках,
направлялась на кухню и обычно возвращалась оттуда с кружкой портера (прости
мне эту грубую правду, романтический читатель). При виде ее мое любопытство,
вызванное ее странным смехом, гасло: ни в этой неповоротливой фигуре, ни в
лице с резкими чертами не было ничего, способного вызвать интерес. Я не раз
старалась вовлечь Грейс в разговор, но она была чрезвычайно молчалива: все
мои попытки пресекались ее односложными ответами.
Остальные обитатели этого дома: Джон и его жена, Ли - горничная и Софи
- няня-француженка - были вполне достойные, однако ничем не примечательные
люди. С Софи я болтала по-французски и иногда расспрашивала ее о родине; но
у нее не было дара ни к описанию, ни к рассказу, и она обычно давала такие
краткие и неопределенные ответы, что они могли скорее отбить охоту к
расспросам, чем вызвать ее.
Так прошли октябрь, ноябрь и декабрь. Однажды в январе, после обеда,
миссис Фэйрфакс попросила, чтобы я не занималась с Аделью ввиду того, что
девочка простужена; Адель горячо поддержала эту просьбу; я вспомнила ту
радость, которую доставляли мне такие случайные праздники, когда я была
ребенком, и, сочтя необходимым проявить известную уступчивость, согласилась.
Был ясный, спокойный день, хотя очень холодный. Я устала, просидев все
долгое утро в библиотеке. Миссис Фэйрфакс только что написала письмо,
которое нужно было отправить на почту, поэтому я надела шляпу и плащ и
предложила отнести его в Хэй: до этой деревушки всего две мили - это будет
только приятной прогулкой. Усадив Адель в маленькое креслице возле камина в
комнате миссис Фэйрфакс и дав ей ее лучшую восковую куклу (которую я обычно
хранила в шкафу завернутой в серебряную бумагу), а также книжку с
картинками, я ушла, ответив поцелуем на ее "Возвращайтесь скорее, моя милая,
моя дорогая мадемуазель Жаннет".
Земля была застывшая, воздух тих, ни один человек не встретился мне на
дороге. Сначала я шла быстро, чтобы согреться, потом замедлила шаг,
наслаждаясь и предвкушая те удовольствия, которые сулило это время дня и
года. Было три часа; церковный колокол только что прозвонил, когда я
проходила мимо колокольни. Угасающий день и низко стоявшее над горизонтом
бледное лучистое солнце придавали особое очарование этому часу. Я отошла уже
на милю от Торнфильда, передо мной тянулась узкая дорога, славившаяся летом
своими зарослями шиповника, а осенью орехами и ежевикой. Еще и сейчас между
ветвями кое-где алели уцелевшие ягоды боярышника и шиповника. Но главная
прелесть этой дороги состояла зимой в полной пустынности и безгласной
тишине. Если и долетало сюда дыхание ветра, то оно не вызывало ни малейшего
шороха, ибо здесь не было ни деревца остролиста, ни какого-либо другого
представителя той же вечнозеленой породы, а нагие кусты орешника и
боярышника были так же безмолвны, как белые истертые камни, которыми была
выложена дорога. По обе стороны ее широко и вольно раскинулись поля, где уже
бродил скот; а маленькие коричневые птички, порой трепыхавшиеся в кустах,
были похожи на блеклые листья, которые забыли упасть.
Дорога, ведшая в Хэй, непрерывно поднималась в гору. Пройдя половину
пути, я присела на ступеньку изгороди, которой огорожено было поле. Я
закуталась в плащ и сунула руки в муфту, так что мне не было холодно, хотя
морозило все сильнее: это доказывала толстая корка льда, покрывавшая
тропинку, по которой еще недавно, после внезапной оттепели, стекал ручеек. С
моего места мне хорошо был виден весь Торнфильд; подо мной, в центре долины,
высился серый массив дома с зубчатыми стенами: он резко выделялся на фоне
рощицы с черными грачиными гнездами. Я сидела до тех пор, пока среди
деревьев не опустилось солнце, пунцовое и ясное. Тогда я повернула на
восток.
Над холмом стояла луна; она была еще бледна, как облачко, но быстро
становилась все ярче и поднималась все выше, озаряя деревню, которая
тянулась по верху холма, полускрытая деревьями, и посылала в небо голубые
струйки дыма из своих многочисленных труб. До нее оставалась еще миля, но в
глубокой тишине уже доносились ко мне несложные звуки ее жизни. Мой слух
улавливал также ропот ручьев, текущих где-то в ущельях и оврагах; по ту
сторону Хэя было много возвышенностей, и, конечно, там были ручьи: в
прозрачной вечерней тишине доносилось их журчание - не только самых близких,
но и самых отдаленных.
И вдруг в тихий ропот и журчание, такие далекие и вместе с тем такие
отчетливые, ворвались иные звуки: раздался громкий топот, какой-то
металлический лязг, заглушившие мягкий лепет струй; не так ли на картине
кряжистый утес или мощные извилины старого дуба, выступив отчетливо и резко,
вдруг закроют от вас и лазурный холм вдали, и солнечный горизонт, и
жемчужные облака, где краски неуловимо переходят одна в другую.
Шум доносился с дороги: видимо, приближалась лошадь. Ее еще не видно
было за поворотом, но топот становился все громче. Я быстро поднялась со
ступеньки, однако дорога была здесь слишком узка, и пришлось снова сесть,
чтобы лошадь могла пройти. В те дни я была молода, и какие только
фантастические образы, то смутные, то ослепительные, не волновали мое
воображение! Среди прочего вздора в моей душе жили и далекие воспоминания о
детских сказках; и когда они снова всплывали, юность придавала им ту силу и
живость, каких не знает детство. Пока я ожидала в сумерках появления лошади,
все более приближавшейся, мне вспомнились некоторые из сказок Бесси, где
фигурировал дух, известный жителям Северной Англии под названием Гитраша: он
появляется в образе коня, мула или большой собаки и бегает по пустынным
дорогам, иногда настигая запоздалых путников, - так же как сейчас меня
настигала эта лошадь.
Она была уже совсем рядом, но я все еще не видела ее. И вдруг, кроме
топота, я услышала шорох, и из кустов выбежала огромная собака, резко
выделявшаяся на фоне бурого орешника своей черной с белым шерстью. Она в
точности соответствовала воплощению Гитраша, как его описывала Бесси:
существо, похожее на льва, с длинной шерстью и крупной головой. Пес спокойно
пробежал мимо, даже не обратив на меня загадочного собачьего взора, как мне
и представлялось заранее. Позади шла лошадь, очень крупная; на ней сидел
всадник. Появление человеческого существа - всадника - сразу же рассеяло
чары. Никто никогда не ездил верхом на Гитраше, он всегда появлялся один;
духи же, насколько я понимала, хотя и могли принимать образ бессловесного
животного, вряд ли соблазнились бы оболочкой обыкновенного человека. Нет,
это был не Гитраш, а просто путник, спешивший в Милкот ближайшей дорогой. Он
миновал меня, и я продолжала идти вперед, но, сделав несколько шагов,
обернулась: я услышала, что лошадь скользит по обледенелой тропинке. Путник
воскликнул: "Этого еще не хватало!", и тут же лошадь грохнулась. Я
остановилась. Конь и всадник лежали на земле. Собака подбежала и,
убедившись, что и всадник и лошадь беспомощны, начала лаять так громко, что
вечерние холмы отозвались звонким эхом на этот басистый лай, неожиданно
гулкий и мощный. Она обнюхала поверженного всадника, и его коня, а затем
подбежала ко мне, - ведь это все, что она могла сделать: кругом не было
никого, чтобы просить о помощи. И я вняла ее молчаливой мольбе и подошла к
всаднику, который силился выпутаться из стремян. Судя по его энергичным
движениям, он, видимо, не очень пострадал при падении; все же я не
удержалась и спросила его:
- Вы ушиблись, сэр?
Кажется, он выругался, но я и сейчас в этом не уверена; во всяком
случае, он пробормотал что-то и не сразу ответил.
- Не могу ли я вам чем-нибудь помочь? - снова спросила я.
- Отойдите куда-нибудь подальше, - ответил он наконец и приподнялся,
сначала встав на колени, а затем во весь рост. После этого раздался грохот
скользящих копыт, стук и звон, сопровождаемые понуканием всадника, а также
лаем и прыжками пса, и я невольно отступила как можно дальше. Однако мне не
хотелось уходить, не увидев результата этих усилий. Наконец попытки
увенчались успехом: лошадь снова стала на ноги, а собака успокоилась после
приказа хозяина: "Куш, Пилот!" Тогда путник, наклонившись, стал ощупывать
свое колено и ступню, словно проверяя их целость; видимо, он все же
испытывал боль, ибо схватился за ступеньку, с которой я только что
поднялась, и сел на нее.
Мне очень хотелось быть ему полезной или по крайней мере проявить
внимание, и я опять подошла к нему.
- Если вы ушиблись, сэр, и вам нужна помощь, я могу сходить в
Торнфильдхолл или Хэй.
- Благодарю вас, я и так обойдусь! Кости у меня целы, просто вывих, - и
он, снова приподнявшись, сделал попытку стать на ноги, однако это движение
вызвало у него болезненное "ой!".
Еще не окончательно стемнело, да и луна светила все ярче, так что я
видела его совершенно отчетливо. На нем был плащ для верховой езды с меховым
воротником и стальными застежками. Фигуру его было трудно рассмотреть, но он
казался среднего роста и широкоплеч. Лицо смуглое, черты суровые, лоб
массивный. Глаза под густыми сросшимися бровями горели гневным упрямством.
Уже не юноша, он, пожалуй, еще не достиг средних лет, - ему могло быть около
тридцати пяти. Я не чувствовала перед ним ни страха, ни особой робости. Будь
он романтическим молодым героем, я бы не отважилась надоедать ему
расспросами и навязывать свои услуги, но я, вероятно, еще не видела красивых
юношей и, уж конечно, ни с одним не говорила. В теории я преклонялась перед
красотой, галантностью, обаятельностью; но если бы я встретила все эти
достоинства, воплощенными в мужском образе, я бы сразу поняла, что такой
человек не найдет во мне ничего притягательного, и бежала бы от него, как от
огня или молнии, которые скорее пугают, чем влекут к себе.
Если бы незнакомец улыбнулся мне и добродушно ответил, когда я
обратилась к нему, если бы отклонил мою просьбу с приветливой
благодарностью, - я, может быть, пошла бы дальше, не возобновив своих
вопросов; но его сердитый вид и резкий тон придали мне смелости. Корда он
сделал мне знак уйти, я осталась на месте и заявила:
- Я ни в коем случае не могу бросить вас здесь, сэр, в такой поздний
час, на пустынной дороге; по крайней мере пока вы не окажетесь в силах сесть
на лошадь.
Когда я сказала это, он поднял глаза. До сих пор он едва ли хоть раз
взглянул на меня.
- Вам самой давно пора быть дома, - сказал он, - если ваш дом по
соседству. Откуда вы взялись?
- Вон оттуда, снизу. И я ничуть не боюсь, - ведь светит луна; я с
удовольствием сбегаю в Хэй, если хотите; да мне и нужно туда на почту -
отправить письмо.
- Вы живете там, внизу? Вы хотите сказать - вон в том доме с башнями? -
спросил он, указывая на Торнфильдхолл, залитый ярким лунным светом и тем
резче выделявшийся на фоне лесов, которые издали казались сплошной темной
массой.
- Да, сэр.
- А чей это дом?
- Мистера Рочестера.
- Вы знаете мистера Рочестера?
- Нет, я его никогда не видела.
- Разве он не живет там?
- Нет.
- А вы знаете, где он теперь?
- Нет, не знаю.
- Вы не прислуга в доме, это ясно. Вы... - Он остановился, окинув
взглядом мою одежду, которая была, как всегда, очень проста: черный
мериносовый плащ и черная касторовая шляпка; и то и другое не надела бы даже
камеристка знатной дамы. Он, видимо, затруднялся решить, кто же перед ним. Я
помогла ему:
- Я гувернантка.
- Ах, гувернантка, - повторил он. - Черт побери, я и забыл!
Гувернантка! - и снова принялся рассматривать меня. Минуты через две он
поднялся со ступеньки, но едва сделал движение, как лицо его снова
исказилось от боли.
- Я не стану посылать вас за помощью, - сказал он, - но вы сами можете
мне помочь, если будете так добры.
- Хорошо, сэр.
- У вас нет зонтика, которым я мог бы воспользоваться как тростью?
- Нет.
- Тогда постарайтесь взять мою лошадь и подвести ее ко мне. Вы не
боитесь?
Сама я побоялась бы коснуться лошади, но так как мне было предложено
это сделать, пришлось послушаться. Положив свою муфту на ограду, я подошла к
рослому коню и попыталась схватить его за уздечку, однако лошадь была
горячая и не давала мне приблизиться. Я делала все новые попытки, но тщетно.
При этом я смертельно боялась ее передних копыт, которыми она непрерывно
била. Путник ждал, наблюдая за мной; наконец он рассмеялся.
- Да, уж я вижу, - сказал он, - гора отказывается идти к Магомету!
Поэтому все, что вы можете сделать, это помочь Магомету подойти к горе.
Я приблизилась к нему.
- Извините меня, - сказал он, - необходимость заставляет меня
воспользоваться вашей помощью.
Его рука тяжело легла на мое плечо, и, весьма ощутительно надавив на
него, путник доковылял до своей лошади. Как только ему удалось взять в руки
уздечку, он сразу же подчинил себе коня и вскочил в седло, делая при этом
ужасные гримасы, так как вывихнутая щиколотка причиняла ему при каждом
движении резкую боль.
- Ну вот, - сказал он; и я видела, что он уже не кусает себе губы. -
Дайте мне мой хлыст, вон он лежит возле изгороди.
Я поискала хлыст и подала ему.
- Благодарю вас, а теперь бегите с вашим письмом в Хэй и возвращайтесь
как можно скорее домой.
Он коснулся лошади шпорами, она взвилась на дыбы, затем поскакала
галопом. Собака бросилась следом, и все трое быстро исчезли из виду, -
Как вереск, что в степи сухой
Уносит, воя, ветер.
Я подобрала свою муфту и зашагала дальше. Эпизод был закончен и уже
отошел в прошлое; в нем не было ничего значительного, ничего романтического
и, пожалуй, ничего интересного; и все же он внес какое-то разнообразие хотя
бы в один час моей бесцветной жизни. Кто-то нуждался в моей помощи и
попросил ее; я ее оказала. Мне удалось что-то сделать, и я была рада этому;
и хотя услуга эта была ничтожной и случайной, все же я имела возможность
действовать, а я так устала от своего однообразного существования. Это новое
лицо было как новая картина в галерее моей памяти, оно резко отличалось от
всех хранившихся там образов: во-первых, это было лицо мужчины; во-вторых,
оно было смуглое, решительное и суровое. И это лицо все еще стояло перед
моими глазами, когда я вошла в Хэй и бросила письмо в почтовый ящик. Я
видела это лицо перед собой, пока спускалась под гору, торопясь домой. Дойдя
до изгороди, я приостановилась, словно ожидая, что опять услышу на дороге
топот копыт, увижу всадника в плаще и большого ньюфаундлендского пса,
похожего на Гитраша. Но передо мной лишь темнела изгородь и серебристая
подстриженная ива безмолвно возносила свою стройную вершину навстречу лучам
луны. Я ощущала только легчайшее дуновение ветра, проносившегося за милю
отсюда между деревьями, обступившими Торнфильд. И когда я посмотрела вниз,
туда, откуда доносился этот непрерывный шелест, мой взгляд невольно отметил
одно из окон фасада, в котором трепетал огонек. Это напомнило мне о том, что
уже поздно, и я поспешила домой.
Мне не хотелось возвращаться в Торнфильд: переступить через его порог -
значило вернуться домой, в стоячее болото; опять бродить по безмолвному
холлу, подниматься по мрачной лестнице, сидеть в своей одинокой комнатке, а
затем беседовать с безмятежной миссис Фэйрфакс и проводить длинные зимние
вечера только с ней, с ней одной - одна мысль об этом была способна погасить
то легкое возбуждение, которое было вызвано моей прогулкой, и снова сковать
мои силы цепями однообразного и слишком тихого существования, безмятежность
и спокойствие которого я уже переставала ценить. Как полезно было бы мне
тогда очутиться среди бурь и треволнений необеспеченной жизни, чтобы тоска
по тишине и миру, которые меня сейчас так угнетали, пришли ко мне как
результат сурового и горького опыта; да, это было мне так же необходимо, как
долгая прогулка человеку, засидевшемуся в слишком удобном кресле.
У ворот я помедлила, помедлила и на лужайке перед домом. Я ходила взад
и вперед по мощеной аллее; ставни стеклянной входной двери были прикрыты, и
я не могла заглянуть внутрь. Казалось, и взор мой и душа влеклись прочь от
этого мрачного здания, от этой серой громады, полной темных закоулков, -
таким оно по крайней мере мне тогда представлялось, - к распростертому надо
мною небу, к этому голубому морю без единого облачка. Луна торжественно
поднималась все выше, ее лик словно парил над холмами, из-за которых она
показалась; и они отступали все дальше и дальше вниз, тогда как она
стремилась к зениту, в неизмеримые и неизведанные бездны полуночного мрака.
А за ней следовали трепетные звезды; при виде их мое сердце задрожало и
горячее побежала в жилах кровь. Но иногда достаточно пустяка, чтобы
возвратить нас на землю: в холле пробили часы, и это заставило меня
оторваться от луны и звезд; я открыла боковую дверь и вошла.
В холле было полутемно, горела только бронзовая лампа высоко под
потолком; на нижних ступеньках дубовой лестницы лежал теплый красноватый
отблеск, - он падал из большой столовой, раздвижные двери которой были
открыты; в камине жарко пылал огонь, бросая яркие блики на мраморную
облицовку и медную каминную решетку, на пышные пунцовые шторы и полированную
мебель; он озарял также и расположившуюся перед камином группу. Но едва я
успела взглянуть на нее, едва до меня донеслись веселые голоса, среди
которых мне послышался и голос Адели, как дверь уже захлопнулась.
Я поспешила в комнату миссис Фэйрфакс; здесь тоже топился камин, но
свечи не были зажжены, и хозяйка отсутствовала. Зато перед камином важно
уселся большой, черный с белым, пес, совершенно такой же, как встреченный
мною на дороге Гитраш. Он настолько был похож на того пса, что я невольно
произнесла: "Пилот!" - и собака поднялась, подошла и стала обнюхивать меня.
Я погладила ее, а она помахала пушистым хвостом. Но животное все еще
казалось мне каким-то фантастическим существом, я не могла представить себе,
откуда оно взялось. Позвонив, я попросила, чтобы принесли свечу; кроме того,
мне хотелось узнать, что у нас за гость. Вошла Ли.
- Откуда эта собака?
- Она прибежала за хозяином.
- За кем?
- За хозяином, за мистером Рочестером. Он только что приехал.
- Да что вы? И миссис Фэйрфакс у него?
- Да, и мисс Адель. Они все в столовой, а Джона послали за врачом. С
хозяином случилось несчастье: его лошадь упала, и он вывихнул себе ногу.
- Лошадь упала на дороге в Хэй?
- Да, когда он спускался с холма. Она поскользнулась на обледеневшей
тропинке.
- А... Принесите мне, пожалуйста, свечу, Ли.
Ли принесла свечу, а за ней следом вошла миссис Фэйрфакс, повторившая
мне ту же новость. Она добавила, что мистер Картер, врач, уже прибыл и
находится сейчас у мистера Рочестера. Затем она вышла распорядиться
относительно чая, а я поднялась наверх, чтобы раздеться.
Глава XIII
По требованию врача мистер Рочестер рано лег в этот вечер и поздно
поднялся на следующее утро, А когда наконец сошел вниз, то сразу же занялся
делами: явился его управляющий и кое-кто из арендаторов.
Нам с Аделью пришлось освободить библиотеку. Она служила теперь
приемной для посетителей. В одной из комнат наверху затопили камин, я
перенесла туда наши книги и устроила там классную комнату. В это же утро мне
пришлось убедиться, что Торнфильд стал иным. В доме уже не царила тишина,
как в церкви: через каждый час или два раздавался стук в парадную дверь или
звон колокольчика, в холле слышались шаги и разнообразные голоса, - ручеек
из внешнего мира заструился через наш дом, ибо этот дом обрел хозяина. Что
касается меня - так он мне нравился больше.
В этот день нелегко было заниматься с Аделью. Она то и дело выбегала из
комнаты и, перегнувшись через перила, высматривала, не видно ли где мистера
Рочестера, и то и дело изобретала предлоги, чтобы сойти вниз, но я
подозревала, что у нее одна цель - библиотека, где ее отнюдь не желали
видеть; а когда я, наконец, рассердилась и велела ей сидеть смирно, она
продолжала все время болтать о своем друге, monsieur Edouard Fairfax de
Rochester, как она его называла (я до сих пор не знала всех его имен), строя
предположения относительно тех подарков, какие он ей привез: он, видимо,
вчера вечером намекнул ей, что, когда из Милкота приедет его багаж, она
найдет там коробку, содержимое которой будет для нее небезынтересно.
- А это значит, - продолжала она по-французски, - что там есть подарок
для меня, а может быть, и для вас, мадемуазель. Он спросил меня, как зовут
мою гувернантку. Говорит: "Это такая маленькая особа, худенькая и
бледненькая?" Я сказала, что да, такая. Ведь это же правда, мадемуазель?
Мы с моей ученицей, как обычно, обедали в комнате миссис Фэйрфакс; во
вторую половину дня пошел снег, и мы остались в классной комнате. В сумерки
я разрешила Адели убрать книги и сойти вниз, ибо, судя по тишине и по тому,
что никто не звонил у парадного входа, можно было предположить, что мистер
Рочестер, наконец, свободен. Оставшись одна, я подошла к окну, но ничего не
было видно - снег и сумерки образовали плотную пелену и скрыли от глаз даже
кусты на лужайке. Я опустила штору и вернулась к камину.
Вглядываясь в причудливый пейзаж, возникший из пылающих углей и пепла,
я старалась уловить в нем сходство с виденным мною изображением
Гейдельбергского замка на Рейне, когда вошла миссис Фэйрфакс. С ее
появлением рассеялись мрачные мысли, которые уже подстерегали меня,
воспользовавшись моим одиночеством.
- Мистеру Рочестеру будет очень приятно, если вы и ваша ученица придете
сегодня вечером пить чай в гостиную, - сказала она. - Он был так занят весь
день, что не мог пригласить вас к себе раньше.
- А в котором часу будет чай? - осведомилась я.
- О, в шесть часов. В деревне он ведет правильный образ жизни. Самое
лучшее, если вы переоденетесь сейчас же. Я пойду с вами и помогу вам. Вот
вам свеча.
- Разве необходимо переодеваться?
- Да, лучше бы. Я всегда к вечеру переодеваюсь, когда мистер Рочестер
дома.
Эта церемония показалась мне несколько претенциозной, однако я
вернулась к себе и вместо черного шерстяного надела черное шелковое платье;
это было мое лучшее платье, и притом единственная смена, если не считать
светло-серого, которое, по моим ловудским понятиям о туалетах, я считала
слишком нарядным и годным лишь для высокоторжественных случаев.
- Сюда нужно брошку, - сказала миссис Фэйрфакс.
У меня было лишь одно украшение - жемчужная брошка, которую мне
подарила на память мисс Темпль. Я приколола ее, и мы сошли вниз. Не имея
привычки к общению с посторонними, я чувствовала себя особенно смущенной
оттого, что предстану перед мистером Рочестером после столь официального
вызова. Я предоставила миссис Фэйрфакс войти в столовую первой и спряталась
за нее, когда мы проходили через комнату; затем, миновав арку с опущенной
драпировкой, я вошла в элегантную гостиную.
На столе стояли две зажженные восковые свечи и еще две - на камине. В
тепле и свете ослепительно пылавшего камина растянулся Пилот, а рядом с ним
стояла на коленях Адель. На кушетке, слегка откинувшись назад, полулежал
мистер Рочестер, его нога покоилась на валике; он смотрел на Адель и на
собаку. Пламя ярко освещало все его лицо. Я сразу же узнала в нем вчерашнего
незнакомца, - это были те же черные густые брови, тот же массивный угловатый
лоб, казавшийся квадратным в рамке темных волос, зачесанных набок. Я узнала
его резко очерченный нос, скорее характерный, чем красивый, раздувающиеся
ноздри, говорившие о желчности натуры, жесткие очертания губ и подбородка, -
да, все это носило, несомненно, отпечаток угрюмости. Его фигура - он был
теперь без плаща - соответствовала массивной голове; не от
...Закладка в соц.сетях
