Жанр: Драма
Спрятанная война
...есть вечера. Стайки горожан в спортивных костюмах трусили по аллеям.
Темно-рыжее солнце пряталось в пальмовых листьях. Приятно было слушать журчание
искусственных водопадов и ручьев, змеившихся в стриженой траве.
- Сядем здесь? - Переслени кивнул на свободную лавку под высоченной лиственницей,
иглой впившейся в небо. - И вид на город отсюда хороший... Ты, кстати, на Ленку не
обижайся. Она, видишь ли, уверена, что ты из КГБ.
Боится тебя.
- Даже если и предположить такое, как я могу ей угрожать?
- Не ей, а нам. Понимаешь, она уже пыталась сколотить семейное счастье с одним
парнем, тоже прошедшим через афганский плен. Из-за разных обстоятельств не вышло:
нервы, подозрения и все такое, о чем нет охоты сейчас говорить.
Ленка боится, что из-за тебя может рухнуть наш с ней карточный домик, что я уеду в
Россию...
- Я не обижаюсь на нее, - сказал я, пытаясь убедить в этом самого себя.
- Вот и вери гуд! - обрадовался Переслени. - На чем мы с тобой остановились?
- Ты рассказывал про наркотики.
- Ага, вспомнил...
- Но не афганский же чаре ты здесь потреблял? - попытался пошутить я, чтобы согнать
с его лица набежавшую волну подавленности.
- Нет, тут ребята используют препаратики покрепче...
Словом, я оказался опять в плену. На сей раз - у наркотиков. Приступы тоски и
депрессии стали одолевать меня все чаще. Каждый вечер наведвывался человек в серой
шляпе. Я чувствовал смрадное дыхание одиночества. Я по-настоящему боялся за себя.
Словом, как-то раз в вербное воскресенье пошел я в здешнюю православную церковь.
Познакомился с русскими, сошелся с ними поближе. Они и посоветовали ехать обратно в
Нью-Йорк - учиться в семинарии при православном монастыре. Последний раз судьба
протянула мне руку помощи. Я ухватился за нее из последних сил.
За спиной раздался шорох первых палых листьев. Вечер уверенно завладевал городом.
Видно было, как на глазах густеют сумерки.
- Семинария мне помогла. Душа моя окрепла. Про наркотики забыл. Там я понял: чем
дальше от людей, от мира - тем ближе к Богу. Однако я не хочу Бога без мира, а мира без
Бога... Начал читать книги по российской истории, увлекся русской философскорелигиозной
мыслью. Глотал страницы, коченея от тех бездн, что вдруг открывались мне.
Много размышлял над тем, что произошло с Россией в октябре 17-го. Вдруг понял: по
нехватке веры большевики надругались над законами жизни. Парадокс заключается в том,
что, разрушив самодержавие, они через тридцать лет опять воссоздали его. Если бы в
пятидесятом году состоялась коронация Сталина, это было бы воспринято страной как
нечто само собой разумеющееся. Я вот о чем иногда думаю: если бы России была дана
возможность развиваться в этом веке на основе конституционной монархии,
православной церкви и молодого, неудержимого капитализма, она была бы сейчас
впереди Америки - уж поверь! Но такая перспектива пугала: тогда-то и выпустили
большевиков из бутылки... Ну, что - приговорим пузырек к смертной казни?
Переслени улыбнулся и кивнул на остатки водки. Выплеснув ее в пластиковые
стаканчики, он оглянулся по сторонам. Трусившие вдоль дорожек поджарые американцы
с удивлением наблюдали за нами.
- Водка - тоже спорт! - переводя дух после большого глотка, прохрипел Переслени. -
Они, идиоты, не понимают.
Словно желая еще больше шокировать пуританствующую Америку, Переслени встал с
лавки, принял позу оперного певца и запел низким грудным голосом:
Широка-а-а страна моя родная!
Много в ней больших концлагерей.
Я другой такой страны не знаю,
Где людей содержат, как зверей-е-е-ей!
Зааплодировав самому себе и раскланявшись на три стороны, он сел.
- В Афганистане, - Алексей посерьезнел, - я видел, как люди боролись друг с другом за
будущность страны.
Десятки стран сегодня борются за будущность мира. Я же предпочел уйти в семинарию
и бороться с бесами только за самого себя. Каждый должен следовать за Богом в меру
своего разумения. Там я понял, как далеко христианство от Христа, а коммунизм - от
коммунистической мечты... Россия сегодня стоит на пороге новой веры или философии -
называй, как хочешь. Мир прошел уже через религию Бога-Отца. Он познал религию БогаСына.
Настал черед религии Бога-Духа Святого. Верю, что она выйдет из России.
Мысль его металась из стороны в сторону, словно птица в комнате. Говорил он быстро,
глотая слова, изредка облизывая сухие губы. Глаза Переслени горячечно блестели.
- Россия, - продолжал он, схватив меня за руку, - вечно шарахалась из стороны в
сторону, едва поспевая за своей интеллигенцией. Возьмем для примера девять лет войны
в Афганистане. Страна перескочила от убеждения, что "вой на - это святое,
патритическое дело", к уверенности в том, что "война - это ад, мерзость и позор", не
только без каких-либо сомнений, но и без всякой промежуточной стадии. А как будет
думать она завтра утром? Ты знаешь? Я - нет. И все же, куда бы Россию ни повело, она все
равно останется сильной, великой. Конечно же, не из-за армии. Из-за веры. Для русских
вера - чудо, для американцев - рутина и тоска. Вот в этом вся разница... Я не столь
примитивен, чтобы считать Америку символом и средоточием прогресса.
Критерием развитости общества служит его умение распознавать зло, природу зла. С
Добром все ясно. Оно неизменно, как заповеди Христа. Но зло - каждый век оно меняет
личину, вновь и вновь загадывая нам головоломную загадку.
Человечество много тысяч лет тому назад начало партию в шахматы с дьяволом. То он
нас загоняет в угол, то мы его: шах, жертвуем королевой и принципами, офицером и
армией, атакуем, бессмысленно рокируемся, ход конем, пат!
Дьявол знает миллион этюдов и защит, а мы - только те, на которых споткнулись и
расшибли себе лоб... Трагедия России в двадцатом веке проистекает из ее бескультурья -
истинную интеллигенцию-то выбили! - и, как следствие, из ее неумения распознавать зло,
маскирующееся под добро.
Именно поэтому оказался возможным сталинизм, его модификации. И даже ввод войск
в Афганистан. Вторжение окрестили интернациональным долгом, а мы и поверили...
Окровавленный краешек неба на западе отчаянно боролся с наступавшей ночью за
жизненное пространство. Казалось, кто-то случайно разлил там, над горизонтом, красное
вино. Тяжелые тучи бесшумно ворочались над нашими головами, грозясь проливным
дождем. Было ощущение, что если он и пойдет, то непременно кровавый.
- И долго ты проучился в семинарии? - спросил я.
- Год. Вернулся потом сюда, - сказал Алексей и закурил.
- Здорово они его за один год накачали! - заметил прокурор и покрепче ухватился
руками за сиденье, чтобы не свалиться на днище при посадке вертолета.
- Пошли домой. - Алексей глянул на небо. - Сейчас ливанет.
- Во - темень найбабадская! Так ее и разэтак! - чертыхнулся прокурор, когда все три
колеса Ми-8 коснулись железных плит вертолетодромчика.
Мы встали и пошли: с Переслени - домой, на 16-ю авеню, а с прокурором - в
расположение дивизии.
- Приехав в Сан-Франциско, - продолжал Переслени, - я вскоре сошелся с Ленкой.
Совершенно случайно.
Мне как-то позвонили знакомые и спросили, не хочу ли я познакомиться с Сашей, с
Александром Вороновым, тоже бывшим военнопленным. Я, конечно, обрадовался. Дали
мне его адрес. Рванул к нему. Там-то и увидел Ленку. Ну, у нас с ней закрутилосьпонеслось.
Одним словом, роман. Ерундовый, конечно, но роман. Однажды она мне
говорит: "Слушай, у меня с мужем плохо получается. Если хочешь, давай снимем с тобой
квартиру". Вот мы и сняли. Нравится?
Я кивнул, продолжая думать о Воронове. Парень этот тоже жил в Сан-Франциско, но
оказался в тюрьме. По официальной американской версии - за ограбление старухи. По
неофициальной - из-за мании преследования. Говорят, опекуны Воронова здорово
накачали его рассказами о КГБ.
Агенты этой спецслужбы мерещились ему всюду. Однажды вечером он шел по улице.
Сразу за ним - пожилая парочка.
Решив, что ему на хвост прочно села советская разведка, принявшая лик старика и
старухи, Воронов с кулаками набросился на парочку. Убегая, он, правда, прихватил с
собой дамскую сумочку. Словом, история темная. Переслени говорить о ней не захотел.
Незаметно мы оказались у дома Переслени. Дверь открыла Лена. На сей раз она была
чуть более приветлива, чем утром, хотя, если честно, ненависть ко мне по-прежнему
плескалась в ее красивых глазах.
Почему-то я всегда приходил в восторг от тех женщин, которые ненавидели меня
особенно люто. Сколько я ни рылся в своей душе, никогда не мог объяснить этот
парадокс. Думаю, что и папаша Фрейд сломал бы зубы, попытайся он разгрызть сей
орешек, который, видимо, Лена разнюхала своим женским чутьем, И потому
демонстрировала мне свою ненависть открыто, с гордостью. Словно роскошный особняк.
- Ленк, - спросил Алексей, - отвезем журналиста в аэропорт?
В ответ она громыхнула посудой на кухне.
- В нашем распоряжении еще час, - подсчитал Переслени, глянув на часы. - Кофе
выпьешь? Отлично...
Во-первых, я не люблю опаздывать, во-вторых, гнать. Но то, что во-первых, не люблю
еще больше, чем то, что во-вторых.
Шутка!
Мы сели за журнальный столик. Из кухни вкусно пахло бразильским кофе. Переслени
закурил, и тлевшая крошка табака упала ему на штаны. Соорудив пинцет из ногтей
указательного и большого пальцев, он удалил пепел с аккуратностью хирурга,
оперирующего на человеческом мозге.
За окном сверкнуло, словно кто-то сфотографировал нас при помощи вспышки. Через
несколько мгновений где-то на западе Сан-Франциско ухнула гаубица.
- Как услышу гром, - Переслени прикрыл окно, - сразу же перед глазами Афганистан.
Пошел дождь, и несколько брызг упало мне за шиворот.
- Завтра на работу? - спросил я.
- Да, - ответил он. - Встану, как обычно, в шесть утра.
Дорога занимает сорок минут: хожу пешком. К семи должен быть на месте.
- Где?
- В ресторане "На все времена" - "Фор ол сизенс". Я ведь повар. Очень люблю готовить.
Мои хозяева - неплохие люди...
Почему-то резануло словосочетание "мои хозяева". Быть может, потому, что никогда за
двадцать семь лет своей жизни я не произносил этих слов. (Моим хозяином был не
конкретный человек, а система.) И сделаю все, чтобы не произнести в будущем.
Гигантский смысл скрыт в этом словосочетании. С определенной точки зрения - смысл
многого из того, что происходило на земле на протяжении всей человеческой истории.
Переслени вернулся из кухни с кофейником в руках.
Присев на диван, он стал разливать дымящийся кофе по чашкам. Я с нетерпением
ждал, что он скажет дальше. Он молчал, а перед моими глазами вставали и кружились,
словно в калейдоскопе Брюстера, тысячи лиц людей, умерших и еще живущих, жаждавших
власти и мести, революций, переворотов, светлого будущего для миллионов людей,
готовых погибнуть за онтологический аргумент, видевших абсурд жизни, но не веривших
в него, принимавших его не как печальный и безысходынй вывод, но как исходную точку
и потому сосланных, повешенных расстрелянных, замученных или же (если повезло)
захвативших власть и оказавшихся в положении тех, кого надлежит свергать...
- ..Мне нравится работать у них, - продолжал Переслени, потягивая кофе, - но я и сам
хочу быть шефом. Я уже почти шеф. Поверь мне! Если бы я сейчас жил в СССР, уже давно
был бы шефом. И это не пустые мечты. У меня есть знания и хватка. Я пробьюсь -
увидишь! Приезжай через пять лет - я буду всесильным миллионером.
Сейчас необходимо поднакопить денег - тогда можно будет самому открыть ресторанчик.
А потом - целую сеть, а?!
- Я искренне желаю тебе успеха.
- Ведь как хорошо, как хорошо, что мама в детстве научила меня готовить! Какая она у
меня умница!.. Так что я заработаю. Обязательно заработаю много денег. Уже сейчас у
меня приличная зарплата. Вдобавок мы трясем время от времени еврейские лавки...
- Алексей, мне пора.
- Погоди, мы довезем тебя - Ленка гоняет быстрее звука.
Я достал из кармана письмо и положил его на стол.
- Это от дяди, - сказал я.
Он ловким движением вскрыл конверт, принялся читать.
Глаза его забегали из стороны в сторону. Я сделал несколько больших глотков кофе,
теперь уже остывшего и не обжигавшего рот. Алексей сложил письмо, скользнув ногтем
по сгибу.
- Что-то, - медленно и хмуро сказал он, - дядя стал шибко политикой увлекаться.
Газеты, понимаешь, цитирует... Скажи честно - ему надиктовали?
- Юрий Сергеевич писал то, что ты сейчас прочитал, при мне. И никто не заставлял его
это делать.
Удостоверившись, что дверь на кухню плотно закрыта, я протянул Переслени бумажку,
на которой шариковой ручкой был написан телефон Ирины.
- Ты в своем письме к матери просил сообщить адрес Ирины, но Маргарита Сергеевна
адреса не помнит. Она дала мне вот этот телефон. Я звонил, но не застал Ирину дома -
она где-то отдыхала.
- Тебе дали этот телефон в КГБ, - холодно постановил Переслени. - Я-то уж знаю. Ты
сам-то капитан или уже майора получил?
- Вот это да! - хлопнул себя ладонью по щеке прокурор, когда мы подходили к КПП. -
Запугали же, черти, парня! Значит, так и спросил - капитан ты или уже майор?!
- Так и спросил, - улыбнулся я.
- А ты сообщил ему, что его родная мать полагает, будто он пишет ей письма под
диктовку ЦРУ? - спросил прокурор.
- Нет, - ответил я. - Сын и мать доведены шпиономанией почти до помешательства. К
чему было подбрасывать дрова и в без того полыхавший костер?
- Зря, - сказал прокурор. - Следовало сообщить... Так что же ты все-таки ему ответил?
- Если один человек убежден в том, что второй человек - верблюд, второму бывает
очень трудно доказать обратное, - ответил я.
Переслени поглядел на меня исподлобья.
- Впрочем, - сказал он, - мне все равно, кто ты - гебист или журналист. В любом случае
приятно поговорить с человеком, приехавшим оттуда.
- Если не хочешь брать телефон, давай его обратно.
Он ничего не ответил, но бумажку с телефоном поглубже упрятал в карман. Лена
забрала чашки со стола и понесла их на кухню. Когда дверь захлопнулась, Переслени
сказал:
- Как-то я был у приятеля на парти . Мы переписывали кассеты, пили чай... Девчонок
не было. Я говорю: "Без женщин нельзя!" - "Давай, - отвечает он, - позвоним моей
подружке, пригласим ее и попросим взять с собой какую-нибудь симпатичную девчонку.
Идет?" Я обрадовался. Словом, скоро появляется его Ирина с приятельницей. Бог мой -
что за Ирина! Мы знакомимся с ней, а я чувствую, что уже по уши ин лав ... Понимаешь, я
впервые полюбил по-настоящему красивую женщину. Роскошная коса на спине, большие
глаза, чистый лоб, алые губы... Я медленно, но верно сходил с ума. А потом мы гуляли с
ней по свежему снегу вдоль Москвы-реки. Я волновался, жутко хотел курить.
Стрельнул сигаретку у водителя грузовика. Но Ирина сказала, что, если я посмею
закурить, она начнет раздеваться... А ведь мороз стоял, снег кругом. Словом, она
победила. Мы бродили с ней до вечера, а меня не покидало тягостное предчувствие
разлуки. С тех пор она так и осталась в памяти - недосягаемо прекрасной. Первой и
последней. Самой дорогой на свете. Ты мне больше не напоминай о ней - не то опять, как
баба, разревусь... Ладно?
Мне хотелось успокоить его, но я не знал, как.
- Знаешь, - сказал я и положил руку на его плечо, - по мне, уж лучше страдания
неутоленной любви, вечная скорбь и тоска, чем неизбежное разочарование и цепь
предопределенных банальностей. Да! Чуть не забыл...
Я еще раз порылся в нагрудном кармане куртки и выложил его старенький
профсоюзный билет. Сказал:
- Это тебе на память. Маргарита Сергеевна просила передать.
Алексей раскрыл книжицу и, глянув на фотографию, рассмеялся:
- Какой же я здесь дурак! Ах, дурак! И ничего еще не знаю о том, что случится со мной
всего через год... Бедный, глупый мальчик... Знаешь, вместо профсоюзного билета ты бы
лучше привез мне веточку рябины... Я когда-то рябину посадил у нас в деревне под
Москвой. Хотя, - он махнул рукой, - деревню снесли и рябину, должно быть, тоже не
пощадили. Ну, пора ехать!
...По пути в аэропорт мы заехали в местную православную церковь. Она одиноко
стояла посреди огромного шумного города. Омытая теплым вечерним, еще моросившим
дождем. Окутанная туманом и темнотой. Внутри было тепло и сладковато пахло
топленым воском.
Переслени подошел ближе к алтарю, и я краем глаза увидел, как зашевелились его
губы:
- И крестом святым... Пречистая... Пресвятая.., раба Божия.., упование мое...
О чем просил Переслени Бога в тот теплый августовский вечер под шум дождя и
потрескивание свечей? Услышал ли Господь его молитву? А если да, то как рассудил?
Приблизительно через две недели в генеральное консульство СССР в Сан-Франциско
позвонил человек, назвавшийся Алексеем. Он просил о встрече. Сказал, что находится в
закрытой для советских людей зоне Сиэтла. Однако дело было в пятницу вечером, и
консульские работники уже собрались расходиться по домам. Человеку, назвавшемуся
Алексеем, предложили связаться с консульством в понедельник утром.
Но он больше не позвонил...
Ирина недавно вышла замуж. По-прежнему живет в Москве, и, как говорят, брак ее
счастливый. Но иногда, раз или два в год, когда странная тоска опускается на сердце, она
подходит к телефону и, убедившись, что поблизости никого нет, звонит Маргарите
Сергеевне. Они обмениваются новостями, долго разговаривают, вспоминая былое, и
прощаются до следующего Ирининого звонка. Повесив трубку, Маргарита Сергеевна
достает из комода картонную коробку и беззвучно - чтобы не потревожить соседей -
плача, перебирает вещи, оставшиеся от Алексея, - расческу, комсомольский билет,
носовой платок... Ирина же спешно прячет в сумочку книжку, где записан телефон
женщины, которой не суждено было стать ее свекровью, и идет хлопотать по хозяйству.
На центральном направлении вывода войск, в районе Южного Саланга, шла
подготовка к последним боевым действиям против Ахмад Шаха. Но здесь, в Найбабаде,
что затерялся среди бескрайних пустынных песков, в семидесяти километрах от советской
границы, война, казалось, уже закончилась. О ней напоминали лишь бесконечные
колонны боевой и транспортной техники, уныло тянувшиеся с юга на север, к Хайратону.
Близ этого глинобитного городка, в расположении мотострелковой дивизии,
начальник штаба 40-й армии генерал-майор Соколов разместил запасной армейский
командный пункт. Дней за десять до пересечения границы последним советским
подразделением сюда, как предполагалось, должен был переместиться командующий
армией генерал-лейтенант Громов. На всякий случай оборудовали отдельный модуль для
руководителя оперативной группы Министерства обороны, все еще находившегося в
Кабуле.
Солдаты его так и окрестили - "домик Варенникова".
В расположении дивизии гасли последние огни. Ночной мороз схватил редкие лужи -
они подернулись прозрачной корочкой льда.
Прокурор распрощался со мной близ штаба дивизии и растворился в темноте,
похрустывая башмаками по мерзлой воде.
За стеной и колючей проволокой опустились на ночлег припозднившиеся вертолеты.
Вскоре пустыня поглотила и их глуховатое урчание.
Командир дивизии полковник Рузляев сидел в своем кабинете за поздней кружкой чая.
Он был коренаст, широкоплеч и, казалось, сколочен на века. Прозрачно-голубые глаза
на вышелушенном солнцем и ветрами лице зло посверкивали по сторонам. Движения
точные, быстрые. Энергией, которой зарядили этого человека сорок один год назад мать и
отец, можно было запускать ракеты и двигать поезда. Он лукаво улыбался, прячась за
фиолетовым дымом сигаретки.
Закончив десять лет назад бронетанковую академию, Рузляев попал в Сибирский
военный округ, став начальником штаба танкового полка. Потом командовал
мотострелковым полком на БМП, а в 83-м опять был назначен начальником штаба, но уже
дивизии.
Оказавшись в Афганистане в 87-м, Рузляев принял дивизию у полковника Шеховцова и
с тех пор командовал ею.
Когда-то - в Кундузе, а теперь вот в Найбабаде.
- С Шеховцовым мы познакомились в апреле 87-го, - вспомнил я, - когда он проводил
операцию по уничтожению группировки Гаюра.
- В Багланах? - прищурился Рузляев.
- Да. И хотя Гаюр был окружен со всех сторон нашими и афганскими подразделениями
- блоки стояли через каждые двадцать пять - тридцать метров, - ему удалось уйти.
Он еще воюет?
- Воюет, тудыть его мать! - выругался Рузляев. - Тогда, весной 87-го, Шеховцов и
впрямь взял его в кулак. Казалось, не уйдет. Но Гаюр всех перехитрил. Одни убеждены,
что он, переодевшись в женскую одежду, просочился сквозь окружение, другие - что
подкупил царандоевцев и те вывезли его на бронетранспортерах, их-то никто не проверял.
Словом, предательство... И по сей день Багланы - больное место у нас. Я уже вывел оттуда
полк - теперь он в Союзе, а Гаюр с Шамсом опять активизировались.
Улыбку смыло с его лица. Рузляев заметно посуровел.
Последние дни потрепали комдиву нервы. У радонового озера, близ 8-й заставы,
пропал рядовой Стариков, в пулихумрийском полку из-за пожара сгорели партбилеты и
часть документов. Много забот доставляли десантники, двигавшиеся по дороге на север.
- Ох уж мне эти рэмбовики! - Рузляев кивнул на черное окно, откуда доносился
приглушенный рев боевой техники.
- Гонора много, а дела мало! На днях встретил одного их прапора - вдупеля пьяный, а
из карманов афошки торчат. И не десятки - тысячи! Так что не соскучишься. А тут еще
Карп и Игнатенко...
...11 января ровно в 10.20 утра оперативный дежурный доложил комдиву, что
повстанцы захватили УАЗ с двумя нашими военнослужащими. Рузляев бросился
проверять. Выяснил, что двух людей и одной машины не досчитался полк связи.
Оказалось, прапорщик Павел Игнатенко и сержант Карп Андрее, взяв УАЗ, отправились в
Ташкурган продать сгущенку, масло и несколько банок тушенки, украденных с
продовольственного склада, но были обстреляны боевиками из банды Резока и взяты в
плен.
Не долго думая, силами разведбата и разведроты Рузляев со всех сторон обложил
повстанческий отряд, создал группировку артиллерии и несколько раз обстрелял
партизанский КП. Черные вспышки разрывов месили землю, сотрясая все вокруг. Гарью
наполнился воздух, и серый дым, словно туман, поплыл над песками пустыни.
Вскоре Резок прислал письмо Рузляеву, в котором просил прекратить залпы
артиллерии и обещал вернуть Андреев и Игнатенко в обмен на 100 миллионов афгани и
50 пленных моджахеддинов. Чуть позже он передал комдиву через посланца список
людей, которых требовал освободить.
За несколько дней Рузляев раздобыл 500 тысяч афгани и договорился с местными
властями об освобождении из тюрем 21 моджахеддина.
Однажды утром он получил записку от Игнатенко:
"Находимся в кишлаке Кур. Ранены в ногу я и водитель.
Первую медицинскую помощь нам оказали. Если можно, не стреляйте.
Игнатенко".
Рузляев написал ответ:
"Карп и Игнатенко!
Напишите ваше состояние, здоровье. Ежедневно к 16.00 через старейшин присылайте
мне записки с ответами на поставленные вопросы.
Рузляев".
Ответную записку опять прислал прапорщик:
"Здоровье удовлетворительное. Держаться еще можно.
Сколько надо, столько и будем держаться. Отношения стабилизируются. Лекарства
нам дали.
14.20. Игнатенко.
P.S. Больше писать не дают!"
Через день старейшины передали новое послание от Резока:
"Командир советской дивизии Рузляев!
Два ваших человека по имени Паша и Андрей - у меня.
Их состояние очень плохое. Пока не освободите моджахеддинов, я их не отдам.
Переписку запрещаю.
Когда моджахеддины будут готовы, я сам укажу место встречи и обмена.
Резок".
Положив в сундучок 500 тысяч афгани, усадив в БМП освобожденных партизан,
Рузляев и начальник штаба армии Соколов двинулись 17-го утром в Ташкурган, где на
мосту через реку Саманган должен был состояться обмен военнопленными. Весь район
был оцеплен силами дивизии. В это же время подразделения МГБ под командованием
полковника Хамида перекрыли кишлачные улицы вдоль реки.
Солнце стояло высоко над Ташкурганом. Воздух был прозрачным и холодным.
Было решено менять одного нашего на десять партизан.
Прибыв на место, Соколов и Рузляев внимательно осмотрели противоположный берег
Самангана, ощетинившийся пулеметами и гранатометами. Резок стоял рядом с Карпом и
Игнатенко. Женщина, одетая в европейскую одежду, снимала на видеокамеру сцену
прощания командира отряда с военнопленными.
Дивизионные боевые машины заглушили движки. Их черные, тускло поблескивавшие
на солнце пушки напряженно смотрели на ту сторону реки.
Боевики Резока подвели Карпа Андреев к мосту. К нему же, только с другого конца,
двинулись десять партизан в сопровождении рузляевских бойцов. Обе группы медленно
пошли навстречу друг другу. Мост слегка зашатался. Слышны были шаги да шум реки
внизу.
Поравнявшись с теми, на кого его обменивали. Карп Андрее на секунду остановился,
глянул им в глаза, потом на Рузляева и превозмогая боль в ноге, побежал утиной рысью к
своим.
С Игнатенко было сложнее. Ни с того ни с сего Резок вдруг отказался его менять.
Рузляев про себя чертыхнулся.
Соколов продолжал внимательно вглядываться в противоположный берег. Резок
кругами ходил вокруг прапорщика, размахивал руками, что-то говорил.
С момента перехода Андреев через мост стрелки часов отсчитали пятьдесят минут.
Неожиданно Резок обнял Игнатенко и легонько толкнул его в спину. Через двадцать
минут обмен был завершен.
Рузляев переправил на тот берег сундучок с деньгами и четыре автомата в придачу.
Еще раз оглянулся, посмотрел на Резока. Тот - на него. Стояли так с минуту. Потом
развернулись и пошли в разные стороны от серой реки Саманган.
Рузляев - на север. Резок - на юг.
Больше они не виделись.
- Андресом и Игнатенко, - сказал Рузляев, пробивая острым взглядом сигаретную
дымовую завесу, - я занимался с 11 по 17 января. Резок оказался порядочным парнем - не
склонял наших к измене, в Пакистан не отправлял.
Он прошелся по комнате, выключил телевизор. Подлив себе и мне крепкого
рубинового чаю, сказал:
- Освободишь, бывало, солдата из "духовского" плена, а потом думаешь: а стоило ли?
Однажды точно так же выменял я одного
...Закладка в соц.сетях
