Жанр: Драма
Карлистские войны 3. Дон карлос. том 2.
....
III. Битва при Эстелье
Силы карлистов под предводительством Олло, Доррегарая и дона Альфонса были стянуты
к Эстелье, так как маршал Конхо приближался с большой армией, готовясь атаковать их.
Дон Карлос тоже находился здесь и осматривал надежные, хорошо вооруженные
укрепления, которыми окружили Эстелью. Тут солдаты могли спокойно ожидать нападения
войск правительства, заняв лучшие позиции во всей окрестности.
Карлисты были полны мужества и воодушевления, чему в немалой степени
способствовало то обстоятельство, что подготовленные окопы были прочны и надежны и могли
служить не только прикрытием, но и давали возможность сдержать напор неприятеля. В
продолжение всей войны банды дона Карлоса держались тактики как можно меньше
подвергать свою жизнь опасности, и противники их несли огромные потери при попытках взять
карлистские укрепления. В открытом бою карлисты явно уступали, но за своими окопами они
были очень воодушевлены и мужественны.
Генерал Олло, высоко ценимый Карлосом как опытный полководец, выбрал в качестве
поля битвы окрестности Эстельи, он командовал центром армии, Доррегарай и с ним для виду
дон Карлос - правым флангом, а дон Альфонс и несколько других полководцев - левым.
Среди последних находился и старый генерал Себальяс.
Перед началом битвы к дону Карлосу явились представители отрядов его войск и
сообщили, что Кастилия, Валенсия, Арагония, Каталония и другие провинции требуют старого
генерала Кабреру, потому они просят принца назначить его главнокомандующим.
- Кабрера бунтовщик, - отвечал дон Карлос в сердцах и повернулся к представителям
спиной. - Я бы хотел, чтобы он сейчас стоял рядом! - прибавил он, обращаясь к своей свите.
- Поэтому мы и просим ваше величество приблизить его, - сказали представители.
- Эти господа не поняли меня! - вскричал дон Карлос, продолжая обращаться к своей
свите. - Скажите им, что я только для того хотел бы видеть Кабреру возле себя, чтобы велеть
расстрелять его!
Мы знаем причину этого гнева.
Укрепления карлистов не ограничивались окрестностями Эстельи, где был центр армии,
но простирались и к Муро, и к другим селениям, занятым флангами.
Несчастные жители давно скрылись, захватив с собой все необходимое из имущества.
Сбылось предсказание Антонио дону Карлосу: народная война погубила и торговлю, и
земледелие.
Богатые поместья стали несчастьем для их владельцев, потеряв всякую ценность и в то же
время облагаясь огромными военными налогами.
Вот что пишет очевидец: "Я знал одного несчастного владельца, у которого было
огромное поместье, но он сделал все возможное, чтобы избавиться от него. Ему доказывали,
что оно его собственность, но он клялся всеми святыми, что это не так, иначе ему пришлось
выплатить тяжелые налоги. Когда его спрашивали: "Отчего же вы в таком случае не продадите
его?" - он отвечал: "Это невозможно, никто даже и даром не возьмет, хотя именье отличное".
Оно находилось милях в двадцати от Мадрида, и налоги с него платились только правительству
- подумайте, а каково приходилось тем владельцам, которые должны были платить и
правительству, и карлистам!".
Это подлинный рассказ очевидца, дошедший до нас. Ну а в тех местностях, где
происходили сражения, положение было еще ужасней. Оттуда бежали все, унося с собой самое
необходимое, чтобы избавиться от требований республиканцев и хищничества карлистов.
Целые селения стояли пустые, как вымершие. Карлисты, досадуя, что им нечем
поживиться, сжигали дома и амбары, лишая таким образом жителей возможности вернуться
впоследствии. Так как селения были брошены, то за них доставалось маленьким городкам.
Все время кого-то ставили на постой, все время требовали провианта. Если кто-нибудь
смел сопротивляться, его без всяких разбирательств убивали или сжигали его дом.
С теми, кто пытался жаловаться, поступали еще хуже: либо их раздевали донага и
привязывали к дереву, и так они должны были оставаться до совершенного изнеможения или
до тех пор, пока кто-нибудь не сжалится над ними, либо убивали самым варварским образом.
Но и там, где карлисты встречали покорность, где им оказывали всевозможную
поддержку, с жителями обращались ничуть не лучше. Эти варвары не только требовали
доставки продовольствия, но отбирали у жителей даже деньги, уводили дочерей и жен. Если же
мужья обращались с жалобами, их ждала смерть, и такая мученическая, какую могли выдумать
только эти варвары.
Из городов все, кто мог, захватив с собой самое необходимое имущество, тоже бежали в
Мадрид или на юг. Но многие не в состоянии были этого сделать, потому что пришлось бы
оставить на произвол судьбы свой дом и двор. Эти бедняки доставляли карлистам не только
провизию, но даже одежду и одеяла на ночь, потому что у большинства из них не было самого
необходимого. За жалобы тоже грозила смерть.
Но ужаснее всего было положение мест, в окрестностях которых шли сражения,
приводившие к страшным опустошениям. Снаряды разрушали селения и друга, и недруга, дома
горели! И все-таки, насколько можно, войска старались обычно щадить мирное население, в
этой же войне с карлистами главной целью было уничтожение, без пощады и сострадания,
всякое человеческое чувство презиралось. Местности, удаленные от поля битвы настолько, что
снаряды не доставали их, сжигались карлистами, искавшими случая удовлетворить свою
бешеную жажду разрушения.
Никто не мог рассчитывать на жалость! Женщин, детей, стариков - всех убивали. И
поскольку подобные злодейства дон Карлос, этот честолюбивый претендент на корону и
богатства Испании, считал вполне естественными, вся Европа вынесла ему свой приговор!
Виралет, министр иностранных дел при доне Карлосе, не постыдился послать европейским
державам письменное объяснение, в котором вздумал доказывать, что правление Серрано есть
правление противозаконное и что злодейства, приписываемые карлистам, совершаются
республиканцами. Военный министр дона Карлоса, Игнасио Пиана, тоже поставил свое имя под
этой бумагой.
Только безнравственные соратники дона Карлоса, надеявшиеся на богатую награду после
въезда его в Мадрид, могли решиться публично говорить подобные вещи! Но история вынесет
свой приговор им и их повелителю, как уже давно и повсюду вынесло его общественное
мнение. Удивительно только, как дон Карлос и его орды, проклятые всеми, так долго
продолжали творить свои бесчинства!
Войска правительства под командованием Мануэля Павиа де Албукерке,
Жиля-и-Германоса и других полководцев соединились под единым командованием Конхо.
Теперь старый, опытный маршал располагал огромными силами, которые в состоянии были
дать большое сражение дерзким карлистам. Пример, геройская слава и решительность Конхо
вызывали в республиканцах то воодушевление и мужество, которые так необходимы для
достижения настоящего успеха. Все любили и почитали поседевшего в битвах полководца,
которого заслуженно называли отцом солдат. Его имя вдохновляло войска. Громкое "ура" и
горящие мужеством лица приветствовали везде его появление. Там, где он со шпагой в руке вел
своих солдат, там не могло быть поражения. Ведь вся жизнь его была непрерывной цепью
блестящих военных подвигов!
И этот герой вел войско против карлистов! Он зажег солдат простой, энергичной речью,
он назвал святой обязанность защитить Испанию от злодея, освободить их прекрасную родину.
Солдаты громко вторили ему: "Идем победить или умереть за нашу прекрасную родину!"
- и смотрели на седого полководца как на бога войны, несущего им победу.
Офицеры тоже были полны уверенности в успехе.
Вся армия была в самом радужном настроении.
Мануэль вернулся из Пуисерды, куда, как увидим дальше, его привело радостное событие,
чтобы во главе своих отрядов принять участие в предстоящей битве. Его напутствовали
горячими благословениями, пожеланиями и молитвами графиня Инес и ее домашние.
Жиль-и-Германос, маркиз Горацио де лас Исагас со своим верным Алео и Тобаль
Царцароза тоже присоединились к армии Конхо.
Наступил вечер перед битвой при Эстелье. Большая часть войск правительства подошла к
неприятельским позициям и растянулась вдоль них. Обширные поля, на которых завтра
прольется кровь и раздастся гром пушек, теперь погрузились в мертвое молчание и мрак.
Вечер перед битвой несет в себе что-то торжественное! Каждый углубляется в себя,
мысленно прощается с дорогими и близкими и совершает молитву. Каждый знает, что завтра
жизнь его может кончиться, потому что завтра такой день, когда смерть собирает обильную
жатву.
Кругом все было тихо. Солдаты спали одетые, положив оружие рядом с собой, возле
кавалеристов стояли оседланные лошади, артиллеристы лежали около. стоявших на лафетах
орудий. Везде были расставлены караулы и форпосты; все были утомлены и отдыхали,
набираясь сил перед завтрашним днем.
Несколько поодаль от спавших солдат на пнях сидели три офицера, вполголоса
разговаривая между собой. Папиросы их беспрестанно вспыхивали в ночном мраке, а на траве
лежали жестяные фляжки с вином.
Двух офицеров мы знаем, это были Жиль-и-Германос, несколько более серьезный, чем
обычно, и молодой маркиз Горацио де лас Исагас. Третий же, еще не старый мужчина с
серьезным спокойным лицом, был в немецком мундире, на груди у него висел железный крест
первой степени, знак отличия за участие в войне 1870- 1871 гг.
Он рассказывал офицерам, что Конхо разрешил ему идти вместе с войсками, что он
должен все видеть своими глазами, ибо намерен посылать сообщения о событиях в немецкие
газеты.
Жилю и Горацио, видимо, понравилась открытая, располагающая внешность немца.
- Если позволите, - обратился он к Жилю, - я останусь некоторое время с вами, не
принимая участия в действиях, а только в качестве наблюдателя и буду пересылать сведения на
свою родину, которая с самым живым интересом относится к событиям.
- Вы под моей защитой, капитан Шмидт, -отвечал Жиль, - и если наш маршал
позволил вам видеть и слышать, что здесь происходит, то вы, конечно, можете оставаться, где
вам угодно.
- Скажите, капитан, - спросил Горацио, - чью сторону принимает немецкая нация -
нашу или кар-листов?
- Можно ли спрашивать, сеньор маркиз! - вскричал Шмидт. - В моем отечестве с
участием относятся к республиканским войскам и желают им от души успеха, тогда как
бесчинства карлистов вызывают у нас только отвращение и презрение.
- Еще вопрос, капитан, - сказал Горацио, - орден, который я вижу у вас, я слышал,
дается за храбрость, когда вы его получили?
- В декабре 1870 года я командовал артиллерией в Амиенской цитадели, - начал
Шмидт , - мне поручено было наблюдать за населением города и не допускать мятежа, пока
армия была отвлечена битвой. Я оставался один в цитадели, гарнизон вынужден был оставить
город. Между тем я начал замечать, что в городе что-то готовится. Тогда я распространил
заявление, что об-, стреляю город, если замечу малейшее волнение среди жителей. Это
подействовало.
- Черт возьми! У вас был отчаянный пост, - заметил Жиль.
- Все успокоилось, - продолжал Шмидт. - Я воспользовался затишьем, чтобы
составить как можно скорее осадный парк из отнятых у французов орудий и взять тем временем
маленькую французскую крепость Перон, мне очень этого хотелось. Она несколько раз за время
битвы очень неприятно напоминала о себе. Я был тогда еще только фельдфебелем. И, спросив
разрешения идти со своим осадным парком на Перон, я был послан с небольшим числом солдат
обстрелять крепость. После семидневной осады крепость сдалась. Тогда меня произвели в
капитаны и дали вот этот знак отличия.
- Вы заслужили его! - воскликнул Горацио. - Как бы я хотел, чтобы и мне пришлось
участвовать в тех битвах, делать то же, что и вы, пусть даже за это пришлось бы заплатить
жизнью!
- Не знаю, почему, но у меня как-то тяжело на душе сегодня, - заметил Жиль, пуская
кольцами дым. - Это совсем на меня непохоже.
- А мне, чем ближе подходит решительная минута, тем становится легче, - отвечал
Горацио.
- Мне кажется, мой друг, у вас есть на это какая-то особенная, тайная причина, - сказал
Жиль. - Конечно, это не мое дело, я только говорю, что думаю. Но вы не считайте, что мне
тяжело от страха за свою жизнь, нет, мне терять не много придется, меня гнетет предчувствие
тяжелых потерь для Испании. Впрочем, все это вздор! Чокнемся за победу, маркиз, и вы тоже,
капитан Шмидт, раз вы и ваш народ желаете нам успеха!
Все трое чокнулись и опустошили стаканы. В эту минуту к ним подошел метис Алео,
верный слуга Горацио, которому очень шел военный мундир.
- Что тебе? - спросил маркиз.
Алео наклонился к нему.
- Сеньор, - шепнул он, - какой-то человек непременно хочет говорить с вами.
- Со мной? Кто же это?
- Капрал, сеньор!
- Ты его знаешь?
- Да, но...
- Говори же?!
- Я не смею, сеньор. Вы тогда, пожалуй, не станете его слушать.
Капитан Шмидт продолжал свой разговор с Жилем. Горацио встал.
- Да говори же, кто такой? - нетерпеливо вскричал он.
- Капрал линейного полка Христобаль Царцароза! Маркиз слегка вздрогнул.
- Это меня... - прошептал он, - но нет... как же он... Где капрал? - громко обратился
Горацио к Алео.
- Вон там, сеньор!
Горацио приблизился к высокому, широкоплечему капралу, стараясь разглядеть его лицо.
Теплая летняя ночь была достаточно светла для этого.
Он вдруг застыл на месте...
- Да, это он сам... - прошептал маркиз, - но почему он в мундире... и что ему от меня
нужно...
- Сеньор маркиз, - начал Тобаль своим приятным голосом, подходя к нему на шаг
ближе.
- Что такое? О чем вы хотите доложить, капрал? - спросил Горацио холодным,
официальным тоном начальника, сам весь дрожа от волнения.
- Простите, сеньор маркиз, перед вами не капрал со служебным донесением! На рассвете
начнется битва, мы оба готовимся к ней с желанием и жаждой найти смерть! Еще раз мы
встречаемся с вами после Мадрида. Я Тобаль Царцароза, сеньор маркиз! Я вижу по вашему
лицу, что эта встреча вам неприятна... Для меня же она - потребность!
- Почему же, сеньор Царцароза?
- Потому что я хотел бы перед битвой протянуть вам руку в знак мира... Не
отстраняйтесь так гордо, сеньор маркиз! Сегодня я капрал, а вы вельможа, завтра же мы оба
сравняемся - смерть уравнивает всех. Мне хотелось идти в бой примирившись и сказать вам,
что я вас прощаю. Никогда не сказал бы вам этого, если б мы не встретились здесь перед лицом
смерти. С самой юности я любил Белиту, целые годы искал ее, чтобы назвать своей, и нашел -
в ваших объятиях! Если и вы любите ее так же, как я, вы поймете, что я в ту минуту испытал.
Любовь и надежда разбились разом, с потерей Белиты исчезло и мое счастье. Вы отняли у меня
то, что я имел, но и вам не приходится слишком радоваться и гордиться, потому что и вы ее
потеряли, как и я. Мы оба лишились того, что наполняло наше сердце надеждой, что мы
любили, вот почему мы здесь теперь! Примиримся же, сеньор маркиз, не отталкивайте
протянутой вам руки!
В первую минуту Горацио хотел прервать капрала и напомнить ему разницу между ними,
но тут он не выдержал. Тобаль перед лицом смерти протягивал ему руку и делал это так
откровенно и просто, что он не мог ответить отказом.
Маркиз молча и крепко сжал руку капрала.
- Ну, теперь будь что будет - мы помирились. Один из нас, а скорей мы оба не
вернемся с поля битвы, - сказал Тобаль, - но, по крайней мере, мы спокойно, не врагами
идем в бой, нам легче на сердце.
- Благодарю вас за ваш благородный поступок, - отвечал Горацио, - он и мне
облегчил душу. Нас воодушевляет одна цель - биться за родину и умереть.
Они еще раз пожали друг другу руки и разошлись, каждый к своему отряду, чтобы
отдохнуть несколько часов перед битвой.
Едва занялась утренняя заря и прогнала ночную тень, как зазвучали барабаны и лагерь
республиканцев мигом был на ногах.
Мануэль стоял на левом фланге, Жиль и капитан Шмидт - на правом, Горацио назначили
адъютантом главнокомандующего. Тобаль был в одном из передовых отрядов левого фланга.
Артиллерия Конхо начала бой, открыв сильный огонь по неприятельским укреплениям.
Карлисты сначала отвечали с той же энергией, но затем немного притихли, так как не
видели еще смысла в этом. Когда же Конхо придвинул ближе свои батареи и снаряды стали
чаще бить по окопам, карлисты возобновили огонь с прежней силой, направив его на
неприятельские орудия.
Земля стонала от взрывов, и черный дым застилал солнце.
Конхо велел обстрелять занятые карлистами дома и продвигаться вперед по всей линии.
Началась страшная пальба. Республиканцы шли штурмом на окопы карлистов, град пуль
осыпал их. Войска Конхо смело двигались вперед, их отбрасывали, но они снова штурмовали
неприятельские укрепления.
Жиль-и-Германос и весь правый фланг продвинулись вперед дальше всех и оттеснили
войска дона Альфонса. Республиканцы понесли страшные потери, но захватили окопы и дома,
занятые карлистами.
Не то было на левом фланге, где Мануэль и его солдаты геройски дрались с отрядами
Доррегарая. Они оттеснили неприятеля от укреплений и пытались взять их приступом, но в это
время Олло выслал отряды кавалеристов в помощь ослабевшему флангу. Мануэль и весь левый
фланг, осыпаемые градом пуль, вынуждены были отступить.
Битва шла с переменным успехом. Поле покрылось ранеными и убитыми. Гром орудий,
сигналы, победные крики - все смешалось в один оглушительный шум, темные клубы дыма
заволакивали небо. Уже приближался полдень, а битва все не утихала.
Что происходило в это время в окрестностях Муро мы расскажем в одной из следующих
глав.
Уже ряды левого фланга республиканцев так поредели, что солдаты начали падать духом.
Правому флангу, видимо, тоже трудно было бы удержаться на отбитых у неприятеля
позициях.
Олло непременно выслал бы подкрепление оттесненным отрядам дона Альфонса. Но в ту
минуту, когда солдаты Мануэля пришли в отчаяние, когда отдельные отряды лишились своих
командиров, геройский подвиг одного из республиканцев придал битве новый поворот.
Капрал какого-то полка, большая часть офицеров которого пала, выхватив знамя из рук
умиравшего знаменосца, прокричав что-то своим солдатам, бросился на неприятеля.
Это был Тобаль Царцароза! Со знаменем в левой руке и со шпагой - в правой бросился
он на карлистов с мужеством, близким к отчаянию. Его пример воодушевил всех, мужество
вернулось к солдатам, и все устремились за отрядом смелого капрала. Артиллерия поддержала
их. Мануэль видел героя, и с громким "ура" тоже бросился вперед со своими солдатами. Через
несколько минут ряды карлистов дрогнули.
Доррегарай, заметив опасность, пробился к тому самому месту, где дрался отважный
капрал, дрался отчаянно, как человек, которому жизнь в тягость.
Бешенство охватило генерала. Он видел, что этот смельчак вырвал у него из рук такую
верную победу.
Неуязвимый Доррегарай сумел пробиться к Тобалю и ударить его шпагой. Тяжело
раненный капрал упал, но на его месте тут же поднялся другой, подхвативший знамя из рук
товарища, и республиканцы продолжали продвигаться, уничтожая все, что мешало этому
движению.
Карлисты, видя тщетные усилия своего командира, отступали шаг за шагом и наконец
снова укрылись в окопах.
Теперь поле очистилось перед войсками республики; с оружием в руках, несмотря на
страшный неприятельский огонь, они шли все дальше вперед и выбили наконец карлистов с их
позиций.
Напрасно Доррегарай и Олло выслали кавалерию против флангов наступавшего врага, она
вернулась с большими потерями. Пример павшего героя-капрала заразил республиканцев.
Тобаль не даром пожертвовал собой, после его смелого поступка отряды левого фланга рвались
в бой, соперничая друг с другом в храбрости. Победа была бы блестящая и несомненная, если
бы и центр армии действовал так же успешно, но о нем на флангах не было еще никаких
известий.
IV. Жених и невеста
Прежде чем досмотреть до конца битву при Эстелье, оставим на время картину страшного
кровопролития и отдохнем душой, вернувшись к событиям, происходившим в Пуисерде.
Невыразимо тяжело видеть, что до сих пор еще люди выходят друг на друга с оружием в
руках! Всюду беспокоятся о том, чтобы распространять цивилизацию и учение христианской
любви, расширять медицинские познания и облегчать страдания человечества, а тут толпы
людей беспощадно убивают друг друга. Труд целой жизни гибнет в угоду честолюбию одного
человека, домогающегося короны. Тысячи здоровых, сильных людей, которые могли бы
принести столько пользы своему отечеству, вступают в беспощадный бой ради прихоти, ради
мечты о престоле какого-то дона Карлоса, и Испания все ближе и ближе подходит к своей
гибели!
Короткой передышкой, данной для отдыха перед битвой, Мануэль Павиа воспользовался,
чтобы съездить в крепость Пуисерду, надеясь увидеться там с Инес.
Она говорила ему, что собирается жить там у своего дяди, старого майора Камары.
Дядя и тетка давно уже знали от Инес о ее сердечной тайне, и приезд генерала Мануэля
очень обрадовал всех в доме.
- Дорогой маркиз Павиа, добро пожаловать! - вскричал старик Камара, протягивая
гостю обе руки. Поздравляю с производством в генералы, очень порадовался, прочтя о вашем
назначении. Когда я вышел в отставку, вы были еще совсем молоденьким офицером.
- Однако, - прервала его майорша, - позволь и нам поздороваться с маркизом!
Мануэль с любезной улыбкой подошел к хозяйке, за которой вошли Инес с Амарантой, и
поцеловал ей руку, а затем обратился к Инес, совершенно оправившейся в доме доброй,
заботливой тетки и радостно приветствовавшей Мануэля.
Старый Камара с удовольствием глядел на радость племянницы и очевидную
привязанность к ней генерала. Ему очень приятно было думать о предстоящем союзе, так как
генерал был, по его мнению, во всех отношениях хорошей партией. То же думала и жена его.
Сначала Инес несколько смутилась, но когда увидела, как ласково дядя и тетка приняли
Мануэля, сделалась непринужденней, разговорилась и рассказала вместе с Амарантой, как они
добирались до Пуисерды, после чего Мануэль поведал о своих приключениях.
- Я знаю по слухам и из газет, маркиз, - сказал майор, - что вы дали новый поворот
событиям и что скоро, вероятно, будет положен конец бесчинствам кар-листов! С ними надо
поступать без всякого сожаления. Право, я за всю свою службу не слыхивал о подобном
способе вести войну!
- Сейчас готовится решительное сражение, майор. Власти не могут себе представить, с
какими затруднениями мы здесь сталкиваемся! Казна пуста, а надо очень аккуратно
производить выдачи, полки не все надежны, да мало ли еще что! Но я не сомневаюсь, что
Серрано и Конхо положат этому конец. Маршал уже организует армию и скоро даст
решительное сражение карлистам! Я воспользовался несколькими днями отдыха, чтобы
поспешить сюда...
- И доставили нам этим большую радость, сеньор маркиз, - сказала майорша, еще очень
красивая, несмотря на свои годы, и вполне светская дама. - Мы часто говорили о вас!
- Меня в высшей степени радует это, - отвечал Мануэль, с благодарностью взглянув на
Инес, которая слегка покраснела и опустила глаза, - я и сам постоянно думал о донье Инес и
беспокоился за нее, хотя знал, что она под защитой моего дорогого друга, патера Антонио.
- Патер изменил своему ордену, он вышел из монахов! - воскликнул майор.
- Это меня не удивляет, - сказал Мануэль. - Антонио принадлежит к тем благородным
людям, которые ничего не делают против убеждения, малейшее разногласие между его
обязанностями и совестью должно было непременно привести к подобному разрыву!
- Но он этим навредит себе, это опасно.
- Антонио не побоится никаких лишений и страданий, когда дело касается его
убеждений. Я его знаю не один год, это сильный человек!
- Он благородный, возвышенной души человек, - поддержала Инес, - я глубоко
уважаю патера Антонио.
- И хорошо делаешь, что с признательностью относишься к нему, - сказала
майорша. - Это достойный человек, похоже, видевший мало радости в жизни.
- Но, несмотря на это, сохранивший любовь к людям, доходящую до
самопожертвования, - сказал Мануэль. - Он всегда держался в стороне от всех. Выросши в
монастыре, он никогда не знал отца и матери, никогда не знал родительской любви!
- А между тем он такой кроткий, как его не любить! - воскликнула Инес. - Не правда
ли, милый дядюшка, и тебе ведь понравился патер Антонио?
- Да, должен сознаться! Мне особенно понравилось в нем то, что он, прощаясь со мной,
обещал сделать все для примирения твоего с графом, как только вернется в Мадрид... Постой,
дай мне сказать, милая Валентина, - обратился майор к жене, - я знаю, что этот разговор вам
неприятен и тяжел, но тем не менее нечего бояться смотреть правде в глаза.
Племянница наша милое, доброе дитя, я очень рад видеть ее у себя, но вся эта история с ее
отцом очень неприятна, и надо приложить все усилия, чтобы устроить примирение.
Патер, несмотря на то, что граф поступил с ним очень сурово, обещал мне все-таки
уладить дело, и я надеюсь, что ему это удастся.
- Дай Бог, - сказала майорша, молитвенно складывая руки. - Граф во многих случаях
бывает неумолим, и должна сознаться, если уж мы об этом заговорили, что наша Инес
несколько поспешила, но мы, женщины, чаще слушаемся сердца, чем рассудка. Утешься, милое
дитя, - прибавила добрая женщина, обнимая Инес, глаза которой наполнились слезами, - все
уладится, и граф простит.
В такой откровенной беседе прошло время до ужина. Затем Мануэль простился и ушел в
гостиницу, обещая вернуться на следующий день.
Оставшись одна с дядей и теткой, Инес рассказала им все то, о чем они еще только
догадывались.
Уже из посещения генерала старики поняли, что у него серьезные намерения
относительно Инес, но тем не менее не скрывали, что несогласие графа служит большим
препятствием.
Инес, разумеется, была в сильной тревоге, так как и Мануэль, и отец были одинаково
дороги ей, и размолвка с отцом была очень тяжела для нее.
Старый майор послал графу письмо, в котором призывал его к смирению, а майорша
утешала и ободряла Инес. Придя на другой день, Мануэль нашел всю семью в прекрасном,
большом саду, раскинувшемся вокруг домика
...Закладка в соц.сетях
