Жанр: Драма
Карлистские войны 1. Евгения, или тайны французского двора
..., точно не могла этому поверить. - Будь
тверда и мужественна, Долорес! Небо заступится за тебя! Благо не может погибнуть, а порок не может
торжествовать, иначе нет Бога и правды на земле. Я буду заботиться о тебе, буду мужественно бороться
за тебя, и мы победим, потому что наше дело чисто и свято.
- И я к вам присоединяюсь! Позволите ли вы мне участвовать с вами? - спросила Маргарита,
увлеченная вдохновенными словами инфанты.
- С удовольствием! Начало положено тем, что вы стараетесь препятствовать планам
преступника. Да поможет вам небо!
XI. КОНСЬЕРЖЕРИ
Западная часть большого острова Сите на Сене, на противоположной стороне которого находится
собор Богоматери, занята громадными, не соединенными между собой флигелями одного и того же
здания. По соседству возвышается Palais de justice, южнее - полицейская префектура, а севернее, возле
самой Сены, Консьержери. Мрачные стены и старые башни этого здания отражаются в водах Сены.
За этими каменными стенами сидели с незапамятных времен политические преступники до тех
пор, пока они не всходили на гильотину; сюда же привезли из Тампля несчастную королеву Марию
Антуанетту, прежде нежели голова ее пала от руки палача. Комната, где томилась достойная сочувствия
супруга короля Людовика XVI до своей казни, обращена теперь в ризницу тюремной капеллы.
Стены, с большими окнами внизу и с маленькими вверху, возвышались возле самой Сены. Перед
входами в это огромное, старое здание ходили взад и вперед в продолжение дня и ночи часовые с
заряженными ружьями. В нижнем этаже находились судебные комнаты, отчасти выходившие с
северной стороны на Сену. Наверху же были камеры преступников, совершенно отдельные от нижних
комнат и постоянно охраняемые.
Если бы мраморные стены внезапно получили способность говорить, то могли бы дополнить
историю Франции и дать сведения о тех многих исчезнувших личностях, которые в царствование
Людовика Наполеона были привезены сюда и которых с тех пор никто не мог отыскать.
Олимпио и маркиз, обвиненные в участии в заговоре Орсини, были заключены в отдельные
темницы, величина и обстановка которых были одинаковы.
Камеры находились на третьем этаже; ужасная высота не позволяла думать о побеге. Поэтому
маленькие окна не были заделаны решеткой.
Складная кровать с байковым одеялом, несколько стульев, стол, распятие и маленький камин
составляли всю обстановку этих помещений.
Олимпио не смел и думать об общении с маркизом, так как сторожа весьма строго исполняли
приказание. Однако ему удалось приобрести расположение одного из них, после того как инфанта
Барселонская нашла к нему доступ и принесла давно ожидаемое известие о Долорес.
Этот сторож, получавший маленькое жалование и имевший много детей, согласился наконец за
большое вознаграждение принести Олимпио чернил и перо и передать два письма Маргарите Беланже.
Этим он оказывал заключенному услугу, которая не только лишила бы его должности, но и обеспечила
бы ему место в Алжире.
Одно из этих писем предназначалось императрице, и мы видели его действие; другое было
адресовано Долорес, и Маргарита передала ей его в щель двери.
Олимпио ожидал, что его освободят в один из следующих дней или погубят. У него отобрали
бриллиантовый крест, и Олимпио знал, что крест попал в руки Евгении, на которую он, как было
известно Олимпио, производил особенное действие.
Проклятие сорвалось с его губ, когда он вспомнил о Тюильри.
Он предвидел ужасную судьбу, уготованную лицемерке, которая думала о мести в то время, когда
уста ее произносили благочестивую молитву.
- Вы стремитесь к бездне, - говорил он с мрачным лицом, стоя в своей жалкой комнате, - вы
сами вырыли себе яму, в которой погибнете. Не я хочу мстить, моя рука не должна запачкаться вашей
кровью, но вы сами будете себе судьей! Горе вам, когда настанет этот час; ужасом и страданиями он
превзойдет все, что вы приготовили другим! Я слышу, что звенят ключами; это, должно быть,
смотритель.
Олимпио смотрел на двери: ее отворили, и на пороге показалась фигура молодой, незнакомой ему
дамы.
В дверях царила постоянная полутьма, и Олимпио в первую минуту подумал, что это была
инфанта; но когда посетительница вошла в камеру и смотритель запер за ней дверь, Олимпио увидел,
что перед ним стояла незнакомая молодая дама.
- Мы должны скорее переговорить о деле, дон Агуадо, - сказала она вполголоса, убедившись,
что смотритель вышел из комнаты. - Меня зовут Маргарита Беланже!
Олимпио протянул ей руку.
- Я вижу вас в первый раз, но знаю уже давно! Примите мою благодарность за все, что вы
сделали для моей Долорес и для меня.
- Я не принимаю благодарности, дон Агуадо, ибо все, что я делала, слишком мало и ничтожно!
Вы думаете, что я принесла вам средства к бегству, а между тем мое поручение угрожает вашей жизни.
Это вино я должна передать вам, сказав, что его прислала Долорес; оно отравлено, не пейте его, но
вылейте его так, чтобы подумали, будто вы его выпили! Вас поклялись умертвить, и потому будьте
осторожны.
Олимпио улыбнулся, видя страх и волнение Маргариты.
- Я знал, что мне угрожает гибель, - сказал он совершенно спокойно.
- Вы знали?
- Я только не предполагал, что они будут так низки, что пришлют подобное послание от имени
моей возлюбленной и воспользуются для этого вами.
- Нет, дон Агуадо, никто не знает, что я предостерегла вас от употребления этого вина!
- А Долорес?
- Не бойтесь, я охраняю и защищаю ее, насколько это мне возможно, чтобы не выдать себя.
- Благодарю вас от всей души, - сказал Олимпио.
- За нами наблюдают; я не смею дольше говорить с вами; не Давайте мне вашей руки, так как это
может нас выдать! Я не могу теперь помочь вашему освобождению, но скоро, скоро вы должны выйти
отсюда, если только не умрете от яда, который вам приготовят в другом виде, когда не подействует
вино.
- Посылают ли такие любезные подарки маркизу де Монтолону? - спросил Олимпио.
- Не знаю; мое поручение касается только вас, дон Агуадо. Прощайте, да сохранит вас небо и
ускорит ваше свидание с Долорес!
- Вы благородное, прекрасное существо, Маргарита! Олимпио никогда не забудет этого и
воздаст вам за все, что вы сделали для Долорес и для него!
Маргарита поставила вино на стол и направилась к двери.
Когда смотритель отпер дверь, Олимпио показалось, что в тени коридора стояла фигура,
заставившая его содрогнуться; в эту минуту ему представился образ Эндемо.
Дверь заперли.
- Какие глупости, - прошептал Олимпио, - может быть, этот черт предстал перед тобой для
того только, чтобы появление этого ангела казалось еще прекраснее.
Потом он пошел к столу и взял бутылку.
- Благодарю тебя, Евгения, за любовный подарок. Кто бы мог составить этот напиток? Не ты ли
сама? Нет, нет, для этого ты слишком малодушна и не знакома с ядами. Ты велела составить жидкость.
Благодарю за твои хорошие намерения! Я бы не желал тебя лишить удовольствия верить, что твой
напиток действует! Э, как обрадовалась бы ты, услышав: дон Агуадо выпил вино и умер! Я вижу
торжествующую улыбку на твоих гордых губах; как приятна виновному мысль, что он заставил молчать
того, кто знает больше, чем это было бы желательно! Ты встретила Рамиро Теба в Тюильри; ему еще
неизвестно, что он твой сын от Олоцага; он еще не знает своей матери, которая должна отрекаться от
него! Бойся меня, Евгения, я сдержу свое обещание! Ты преклонишься передо мной, перед тем, кого
хотела убить, потому что боялась его и предвидела, что настанет час, когда я одним словом сломаю
твою гордость.
Как удачно вышла эта смесь, гордая испанка! Как привлекательно для томящегося в тюрьме это
превосходное, красное, прозрачное вино! Твои помощники искусны, и я уверен, что без Маргариты
Беланже сделался бы твоей жертвой. Настоящее мучение Тантала видеть после долгого заключения в
этих проклятых стенах вино и не сметь пить его!
Олимпио хотел раскупорить бутылку, но вдруг передумал.
- Постой, Евгения! Я желаю продлить свое ожидание и этим увеличить твою радость и
удовольствие! Завтра и послезавтра тебя еще не известят, что узник в Консьержери осушил бутылку! А
потом я приготовлю тебе зрелище, которое вознаградит тебя за долгое ожидание.
Ты думаешь, что можешь меня устранить! Привыкни к мысли, что я человек, видящий тебя
насквозь, и что ты находишься в моих руках! Я отниму у тебя роковой бриллиантовый крест, и тебе
покажется, будто ты видишь привидение. Подарков не отнимают так неучтиво, мадонна, ты же так
опытна и искусна в обращении; или ты думаешь, что тебе все возможно? Между нами еще не все
кончено, мы увидимся, может быть, даже несколько раз, и я желал бы хоть однажды видеть тебя,
гордая, честолюбивая испанка, дрожащей передо мной и показать тебе, что есть кое-что посильнее
твоего кажущегося всемогущества.
Во время этого монолога величественная фигура Олимпио представляла собой что-то
могущественное и грозное, но лицо было мрачно; он придумывал средства исполнить свои планы, и
глядя на него, казалось, что для него не существовало препятствий, хотя он был узником Консьержери,
из которой нет дороги к освобождению!
Смеркалось. Олимпио сел на кровать. Вскоре явился сторож, он принес пищу заключенному и
зажег лампу, висевшую посредине.
Старик, казалось, знал, что дону принесли бутылку вина.
- Э, вы еще не попробовали его, - проговорил он с удивлением, держа фонарь над бутылкой и
видя, что она была еще полна.
- Вы бы с удовольствием выпили? - спросил Олимпио улыбаясь.
- У кого полдюжины детей, тот не может угощать себя вином, благородный дон, - отвечал
сторож.
- Этой бутылки я не могу вам дать, я должен сам ее выпить! Не правда ли, я ужасный эгоист?
Видите ли, я даже сам не решаюсь попробовать его, иначе давно бы уже выпил. Сегодня я только
любуюсь им, чтобы вполне доставить себе удовольствие; завтра же буду наслаждаться, как ребенок,
которому дали нечто особенно приятное.
- Когда же вы будете его пить?
. - Когда истощится мое терпение, - отвечал Олимпио двусмысленно, но старик сторож поверил
ему.
- Вы странный господин, - проговорил он, покачивая головой и зажигая тусклую лампу в
комнате.
- У вас шестеро детей? - спросил Олимпио.
- Да, шесть и седьмого ожидаю! Придется голодать.
- Если бы я отсчитал на каждого вашего ребенка по тысяче франков, старик, то оказали бы вы
мне услугу?
- Но для этого вы должны прежде освободиться.
- Да, и потому?..
- Я скажу вам на это: оставьте при себе свои деньги; освободить вас я не могу, благородный дон,
хотя бы и открыл вам двери камеры; это не помогло бы нам, так как мы оба не можем выйти отсюда! Не
могу ли вам оказать другой услуги?
- Принесите мне еще раз перо и лист бумаги.
- С удовольствием, благородный дон, - сказал сторож и сейчас же вернулся, принеся требуемое.
Олимпио написал что-то на одном листе бумаги.
- Умеете ли вы читать, старик? - спросил он.
- Да, ваш почерк! Вы выводите большие буквы.
- Возьмите и прочитайте, я дарю вам эту записку.
Сторож взял лист и, поднеся его к фонарю, прочел: "Господину Миресу. Чек на семь тысяч
франков. Олимпио Агуадо."
- Что же это значит? - спросил сторож, смотря на лист.
- Я не могу вам дать вина и потому банкир Мирес должен выплатить вам по этой записке семь
тысяч франков.
- И я должен их оставить себе, благородный дон?
- Это вашим шестерым детям и седьмому, которого вы ожидаете.
- О, Царь мой небесный, - вскричал старик и слезы радости выступили на его глазах. - Не
шутите ли вы со мной, благородный господин?
- Нет, нет, старик! Я не требую от вас за это никаких услуг и не подвергну вас опасности. Я
желал только облегчить вашу жизнь и обеспечить ваше будущее. Однако вы, кажется, собираетесь
встать передо мной на колени? Не делайте этого, только перед Богом становятся на колени, а я ваш
пленный.
- Клянусь Пресвятой Девой, вы благороднейший человек в мире, - вскричал старик и слезы
покатились по его морщинистым щекам. - Ах, что скажет моя жена, моя добрая жена. Она ни разу не
видела в своей жизни столько денег. О, Царь мой небесный, чего бы я только не исполнил от радости.
Олимпио смотрел на сторожа, которого осчастливил. Ему никогда не было так приятно, как
теперь, при виде радостных слез, проливаемых стариком. Он пожал ему руку и отправил его к жене.
XII. ИДИЛЛИЯ В ФОНТЕНБЛО
Двор на время удалился в старый громадный замок Фонтенбло, с залами и галереями которого
связано столько исторических воспоминаний.
Здесь развелся Наполеон I с Жозефиной и прощался впоследствии со своей гвардией; здесь был
заключен папа Пий VI и Карл IV испанский; здесь Наполеон I подписал свое отречение от престола.
За дворцом находится английский сад, красивый, тенистый, с виноградными беседками и
темными аллеями.
Евгения любила изредка собирать в Фонтенбло большие и маленькие общества. Она с
удовольствием развлекалась спектаклями и представлениями, которые устраивались веселыми членами
двора.
Сам Наполеон любил посмотреть на нескромную игру дам дипломатического корпуса, между
которыми первое место занимала графиня Меттерних, неутомимая в придумывании новых шуток и
сцен, чтобы, как говаривала она Наполеону, разогнать тоску и хоть раз насладиться жизнью, подобно
другим людям.
В тот вечер, о котором мы намерены рассказать, собралось в высоких залах, украшенных
великолепными картинами, множество гостей императорской фамилии.
Это было большое блестящее общество, в котором дамы и мужчины щеголяли друг перед другом
изысканностью туалетов.
Тут была принцесса Матильда, герцогиня Конти, графиня Эслинген, князь Меттерних, принц
Наполеон, граф Таше де ла Пажери, много министров, посланников и генералов, но не было видно
герцогини Боссано, княгини Меттерних, маркизы Фульез, Флери, Мак-Магона, Клапареда и других
блестящих знаменитостей двора.
Гости по секрету передавали друг другу, что в этот вечер приготовлен необыкновенно веселый
сюрприз.
Ослепительно освещенные бесчисленными свечами и канделябрами залы более и более
наполнялись гостями. Шелк шуршал по паркету, драгоценные камни и ордена блестели всюду.
Роскошные кокетливые туалеты, маленькие, очаровательные ножки хотели, казалось, перещеголять
друг друга.
Вскоре в зал вошли Наполеон и Евгения со свитой. Наполеон был одет в простой черный фрак с
несколькими орденскими лентами. Евгения, думая ослепить и затмить всех своей роскошью, была в
усеянном бриллиантами зеленом атласном платье и в дорогой кружевной мантилье, которая позволяла
видеть пышные очаровательные формы; ее золотистые волосы были украшены небольшой диадемой из
самых ценных камней.
Свобода и непринужденность, нравящиеся Евгении, царили на праздниках Фонтенбло. Гости,
нисколько не стесняясь, шутили, смеялись, болтали и острили; мужчины удивлялись модным костюмам
дам, их маленьким ножкам и красивым ручкам, произнося при этом далеко нескромные
двусмысленности.
Ирония, осмеяние всего разумного, внешний блеск, внутренняя пустота были в моде в высшем
кругу общества, где нравственность и скромность назывались глупостью.
Когда Евгения, переговорив с графиней Эслинген, подошла к Меттерниху, чтобы услышать от
него похвалы и комплименты, к группе подошел граф Таше де ла Пажери; казалось, он хотел сообщить
весьма важную новость блестящей супруге Людовика Наполеона, красота и рассчитанный туалет
которой ослепляли и как будто говорили обществу: "Посмотрите и сознайтесь, что время не влияет на
меня, и я затмеваю собой всех решительно! Кто может не удивляться мне!"
Евгения заметила своего обер-церемониймейстера и его желание сообщить ей какое-то известие.
Прервав разговор с Меттернихом, она обернулась к графу Таше де ла Пажери.
- Вы желаете говорить со мной, граф? - спросила она.
- Прошу вас, государыня, - проговорил обер-церемониймейстер, сделав таинственный вид и
низко кланяясь.
- Что вам угодно, говорите, граф.
- Директор Консьержери только что сообщил мне один странный случай, подробности которого
еще нельзя объяснить, - прошептал обер-церемониймейстер.
Евгения вопросительно взглянула на него, присутствующие отошли на несколько шагов.
- Что случилось? - спросила она тихо.
- Сегодня утром в комнате дона Агуадо найдены следы случившегося с ним несчастья, вероятно,
в минувшую ночь. Генерал выпил вино, в комнате найдена почти пустая бутылка.
- Далее!
- Действие этого вина было необыкновенно сильно и вредно. По крайней мере, по внешним
признакам видно, что генералом овладел пароксизм или припадок сумасшествия.
- Из чего же заключают это?
- Возле окна замечены капли крови и разорванная в клочки одежда.
- А сам генерал?
- В припадке безумия бросился, вероятно, из своего окна! Стена разломана, комната пуста!
- Отыскали ли труп несчастного? - произнесла Евгения с участием, между тем как в душе она
торжествовала.
- Он упал в Сену и исчез в ней без следа.
- Ужасное происшествие! Позаботьтесь, граф, чтобы не узнали о нем мои гости, а то оно может
испортить их веселое настроение.
Обер-церемониймейстер и не подозревал, какую счастливую и приятную новость он сообщил
Евгении.
Евгения вздохнула свободно; она избавилась от дерзкого, осмелившегося угрожать ей. Взгляд ее
невольно упал на Рамиро Теба, стоявшего рядом с испанским посланником Олоцага. В группе, на
которую она смотрела, находился также посланник Англии и маршал Прим. Наполеон разговаривал с
последним и с некоторыми из своих генералов. Готовился поход в Мексику, и супруг старался привлечь
на свою сторону Испанию и Англию, чтобы одному воспользоваться блестящим результатом войны.
Почти все необходимые приготовления были сделаны, и Наполеон, обращаясь к стоявшему рядом с ним
префекту Гаусману, смеясь заметил, что все новые улицы и площади Парижа он назовет именем
предполагаемых побед.
В то время, как Евгения с волнением следила за молодым графом Рамиро, посреди зала явились
четыре восхитительные пары; казалось, они хотели исполнить кадриль, самую нескромную, самую
безнравственную, если судить по роскошному и далеко не скромному костюму танцоров и танцовщиц.
Дамы с очаровательными плечами и красивыми ножками, в дорогих коротких юбках и маленьких
восхитительных шляпках изображали аркадских пастушек; мужчины одетые пастухами, отличались
необыкновенной подвижностью и были затянуты в трико.
Взоры всех присутствующих обратились на прелестные пары, гости с удивлением смотрели на их
обольстительные фигуры, из которых одна была красивее другой.
С галереи раздались звуки музыки, и начался тот безнравственный танец, который так
характеризует парижан. Вследствие нескромных костюмов, он производил более сильное впечатление.
Несмотря на полумаски, каждый узнал участвующих в танце. Герцогиня Боссано танцевала с
Флери, граф Клапаред с княгиней, графиня д'Э с ловким генералом Кастельно, а молодой, богатый
маршал Мак-Магон с маркизой Фульез.
Кадриль была превосходно изучена и протанцована с таким огнем, с такими отчаянными па, что
заслужила общее одобрение. Дорогие, вышитые золотом юбки, взлетали, маленькие ножки то
выделывали па на полу, то поднимались в воздух, плечи пастушек сверкали, губы пылали и улыбались
под полумасками; пастухи становились на колени, принимали пластические позы и, подобно дамам,
делали смелые, ловкие скачки.
Это был обольстительный, возбуждающий чувственность танец, который с каждой минутой
становился страстнее, отчаяннее и смелее; самые безумные и в то же время грациозные позы и прыжки
совершались пастухами и пастушками. Зрители и зрительницы перешептывались.
- О, в Аркадии было хорошо, если такие пастухи и пастушки исполняли там подобные танцы!
Даже Наполеон с удовольствием смотрел на восхитительные фигуры, а Евгения тихо призналась
княгине Меттерних, что этот сюрприз доставил ей большое удовольствие.
Думать об убитом Олимпио и весело смотреть на идиллию; имея нечистую совесть, наслаждаться
канканом - это высший разврат.
Инфанта Барселонская была права, когда приходила в трепет и желала возвратить то время, когда
со своими родителями бежала от людей.
Когда танец кончился, и пастушки, подобно красивым, пестрым бабочкам, улетели вместе с
кавалерами из зала, все пожалели, что танец не повторится в этот вечер. Он пришелся всем по вкусу,
был наслаждением, недоступным для дам, так как им опасно было посещать оперные маскарады, балы
Mabille, где подобные танцы исполнялись дебардерами и сильфидами.
Канкан в Фонтенбло! Эта мысль привела всех в восторг, и можно было предсказать, что танцы
повторятся при первом удобном случае. Выдумку называли гениальной и, распивая шампанское,
болтали о подробностях костюмов, в которых исполнялась эта идиллия.
Княгиня Меттерних приготовила еще сюрприз и не щадила ни трудов, ни издержек, чтобы
праздник доставил всем неисчерпаемое Удовольствие.
Красивая и любимая при дворе дама, веселившая часто дружеский круг императорской фамилии,
могла позволить себе шутку, на которую не отважились бы другие гости.
В это время в Париже появилась знаменитая певица Тереза, встретившая такое сочувствие, что ее
слава распространилась вскоре за пределы Франции. Ее пение, характерное исполнение, одним словом,
все соответствовало духу времени. Можно было сказать, что она пела канкан. Где она пела, там
собирались все сословия, и даже графини не брезгали послушать Терезу и выразить ей одобрение.
Думая доставить удовольствие двору и приятно удивить его, графиня Меттерних, щедро наградив
Терезу, взяла у нее несколько уроков.
Дамы заняли места на стульях вдоль стен, за ними, весело болтая, поместились мужчины. Лакеи
беспрестанно подносили гостям шампанское, фрукты и лакомства.
Евгения сидела на высоком украшенном короной кресле, откуда виден был соседний зал, где
беседовали несколько придворных. Наполеон разговаривал с посланником в укромном углу комнаты.
Непринужденная веселость, усиленная шампанским, более и более овладевала гостями; они
болтали, смеялись, острили и, не стесняясь, предавались удовольствию.
Вдруг посреди зала появилась очаровательная княгиня в блестящем костюме.
Разговоры смолкли; глаза всех обратились на прелестную княгиню; раздались тихие звуки
аккомпанемента, и княгиня запела одну из тех песенок, которыми Тереза приводила в восторг весь
Париж.
Императрица бросила благосклонный взгляд на нескромную певицу, как вдруг в соседнем зале
послышался шум; не будучи в состоянии объяснить себе его причину, Евгения быстро посмотрела туда;
гости, занятые певицей, не обратили на него внимания.
Евгенией овладело необъяснимое беспокойство; она пристально посмотрела в соседний зал и едва
не вскрикнула от ужаса: там явилась фигура, пробудившая в ней страшные воспоминания; эта фигура
была совершенным контрастом с песней и с общей веселостью.
Но, быть может, ее обмануло сходство! Она видела, как Бачиоки подошел к незнакомцу и как
несколько камергеров казались пораженными. Евгения страшно побледнела, сердце ее замерло от
ожидания - загорелое лицо, большие черные глаза и вся фигура напоминали ей принца Камерата.
Но как мог он, осужденный на сухую гильотину в Кайене, явиться в Фонтенбло?
Это была ужасная минута!
Вдруг к трепещущей императрице подошел Бачиоки; она пристально взглянула на него; он был
мрачен и бледен. Из соседнего зала доносились громкие голоса; призванные агенты полиции в изящных
костюмах тотчас окружили незнакомца.
Пение продолжалось, но, несмотря на это, гости заметили смятение.
- Явился принц Камерата, - прошептал Бачиоки, наклоняясь к императрице, между тем как
портьера, разделявшая обе комнаты, быстро опустилась.
- Невозможно, вы ошиблись! - прошептала Евгения.
- Надо предупредить возможные последствия, ошибка невозможна.
- Спешите, употребите все средства; я беру на себя ответственность, - произнесла Евгения
глухим голосом.
Бачиоки быстро вернулся в соседний зал. Смятение возрастало; казалось, император обратил на
него внимание.
Послышались громкие голоса, вслед за ними подавленный, тихий, раздирающий душу крик. Гости
заволновались. Мужчины хотели проникнуть в зал, но Бачиоки загородил им дорогу.
Княгиня кончила песню; по знаку государственного казначея загремели трубы, заглушая шум и
смятение; в комнату вошла инфанта и приблизилась к Евгении.
- Принц Камерата, - прошептала она, - о, это ужасно! Его несут, весь ковер в зале забрызган
его кровью!
Императрица поднялась со своего места, с холодной принужденной улыбкой. Все остановили на
ней свои взоры; ее хладнокровие и улыбка окончательно успокоили гостей. Они продолжали весело
болтать, как будто ничего не случилось.
В соседнем зале разыгралась между тем ужасная сцена.
Принца Камерата, которому удалось пробраться в Фонтенбло, окружили люди, лица которых не
оставляли сомнений в их намерениях. Агенты Лагранж и Мараньон оттеснили его назад; он хотел
проложить себе дорогу, тогда опустили портьеру и Бачиоки дал знак; обнажились шпаги. Лагранж и
Эндемо пронзили ими Камерата. Принц тихо захрипел, его кровь залила ковер, на который он упал.
Все это было делом нескольких секунд.
Агенты вынесли труп в отдаленный кабинет; Бачиоки приказал сбежавшимся лакеям убрать
окровавленный ковер.
В зале же раздавалась музыка, слышались шутки и остроты...
Такова была идиллия в Фонтенбло, таков был конец одного из возлюбленных Евгении!..
XIII. РАМИРО ТЕБА
Мы оставили принца с Хуаном в то время, когда они боролись с бушующим морем и, казалось,
утратили всякую надежду на спасение. Бегство с острова им удалось, но кругом была смерть.
Гроза утихла, но ветер поднимал огромные пенящиеся валы, и Море как будто хотело показать
свою силу и могущество, перед которыми храбрость и энергия человека слабы и бесполезны.
Маленькая лодка, на которой оба беглеца отправились с Чертова острова, скоро опрокинулась и
была затоплена гигантскими волнами.
Несмотря на это, принц и Хуан не потеряли присутствия духа и судорожно уцепились за борта.
Волны уносили лодку, а вместе с ней и обоих несчастных. Лодка то поднималась на водяные горы,
то снова погружалась в темную морскую бездну. Беглецы обеими руками уцепились за дере
...Закладка в соц.сетях
