Жанр: Драма
Карлистские войны 1. Евгения, или тайны французского двора
...оспользоваться этим обстоятельством, и она не могла найти
более подходящего для ее планов человека, как эту любящую ее и презирающую других инфанту.
Подученная Евгенией сыграть с Долорес злую шутку, Инесса была уверена, что императрица
имела полное право ненавидеть эту Долорес; но, узнав ее и найдя в ней ангела, слова, искренность и
чистота которого не могли не произвести своего действия, ей все труднее и труднее становилось
примириться с мыслью, что Долорес низкая тварь; однако, побежденная любовью к Евгении, она
поверила ее словам.
Несколько часов тому назад, исполняя данное ей поручение, она увезла Долорес в своем экипаже.
Ничего не подозревавший Валентино остался дома.
Сказав Долорес, что отвезет ее в свой дом, где соберется несколько друзей и подруг, инфанта
заманила ее в дом дяди д'Ора, тайного агента полиции, который ради своей служебной карьеры недавно
женился на одной из камерфрау императрицы.
Питая дружеские чувства к Инессе, Долорес рассказала ей дорогой о своем возлюбленном
Олимпио, и рассказ ее имел волшебное действие на душу инфанты.
Инесса упомянула о Версальском замке, и Долорес рассказала ей, как было дело, и уверила в своей
невиновности.
Кому должна была верить дочь Черной Звезды? В ее душу вкралось сомнение.
Поручение, принятое на себя, она исполнила, но попыталась узнать от императрицы,
действительно ли виновна Долорес.
Едва рассеялись ее сомнения, как появление Бачиоки напомнило ей, что Долорес считала его
виновным. Она в задумчивости остановилась посреди зала; в голове ее мелькнула мысль, равная
мучительному подозрению.
Она быстро заперла дверь и вслед за тем поспешила к портьере, чтобы подслушать разговор; она
была бледна и вся дрожала.
К сожалению, она опоздала. Бачиоки, этот раб, успел уже изложить свой план, и ей удалось
услышать только последние слова.
- Потрудитесь, ваше величество, предоставить все мне, - заключил он.
- Поступайте снисходительно, - сказала быстро Евгения, ждавшая принца Камерата.
- Уже сегодня ночью сеньора будет в верных руках, ваше величество! Надеюсь, что и на этот раз
вы будете довольны мною. Голубку впустят в клетку, и она будет там совершенно безопасна.
Как только инфанта услышала, что Бачиоки раскланивается, она оставила портьеру и прошла
через зал к дверям в павильон Марзан. Когда она скрылась, Бачиоки покинул будуар.
- Я ничего не узнала, - проговорила Инесса, останавливаясь в коридоре, - однако должна
предупредить, видеть Долорес и поговорить с ней, пока граф пробудет в будуаре императрицы! Слава
тебе, Пресвятая Дева, я слышу шаги на лестнице.
Инфанта наклонилась над позолоченной и обитой бархатом балюстрадой.
- Это он!
Камерата, закутанный в военный плащ, поднимался по лестнице, ведущей в галерею и в коридор.
Он был сильно взволнован; этот ход вел в частные покои Евгении, которую он страстно любил и
которая Не забыла его даже в новом своем положении.
Поднявшись, он увидел поверенную Евгении; ее фигура произвела на него странное впечатление.
Он поклонился.
- Инфанта Барселонская? - спросил он тихо.
Инесса холодно поклонилась и спросила имя позднего гостя.
- Граф Октавио д'Онси, - ответил Камерата.
- Потрудитесь следовать за мной, - гордо сказала инфанта и пошла вперед по пустому
коридору.
Она повела принца через зал, доложила о нем императрице и потом впустила его в будуар.
Камерата сбросил плащ и опустился на колени, чтобы поцеловать руку Евгении. Она ласково
улыбнулась ему. Его возлюбленная стояла перед ним в ослепительной красоте; взгляд, брошенный
кругом, убедил его, что они вдвоем, сердце его замерло при этом свидании.
Императрица сняла кружевную накидку, ее прелестные черты теперь открылись ему во всей своей
красе и величии; дрожь пробежала по его телу, когда он, стоя на коленях, прижал дрожащую руку
Евгении к своим пылавшим губам.
- Встаньте, принц, - произнесла Евгения, тяжело дыша, - какой мучительный страх испытала
я, когда вы открылись мне! Невероятно, что никто вас не узнал.
- Принц Камерата погиб, - сказал герой Инкермана. - Граф д'Онси мог к вам приблизиться! О,
Евгения, никакая опасность не была мне страшна, когда предстояла встреча с вами.
- Страх, охвативший меня при нашей неожиданной встрече с вами, которого все считали
умершим, едва не выдал вас.
- Даже тогда я не раскаялся бы в своем поступке. Мне удалось при помощи друзей обмануть
начальников и бежать из Ла-Рокетт. Я под чужим именем поступил волонтером в действующую
армию...
- И так славно отличились...
- Чтобы иметь возможность быть возле вас, чтобы еще раз вас увидеть, Евгения. Я достиг цели, и
теперь у меня нет больше никаких желании. Увидев вас, я вдвойне почувствовал свою пламенную
любовь к вам. Вы достигли всего; императорская корона украшает вас, но вы несчастны, Евгения! Я это
знаю. Вы не любите того, кому вы ради величия и тщеславия принадлежите...
- Принц...
- Не останавливайте меня; ваши взоры, ваше лицо говорят мне это. Вы не любите Людовика
Наполеона!
- Нужно приучить свое сердце отказываться от подобных грез, принц!
- Блеск и величие не могут вас вознаградить, Евгения; дайте хоть в этот святой час свободу
вашему сердцу, сбросьте с себя холодное величие императрицы. Истину за истину, любовь за любовь!
- Вы очень взволнованы, принц...
- Евгения, эти минуты никогда не возвратятся для нас, я это чувствую! Нам, смертным, суждено
только один раз наслаждаться ими в совершенстве; минуты такого счастья не повторяются! Услышьте
меня, скажите хоть одно слово любви, которое воодушевило бы меня на будущие дела. Тогда я с
радостью встречу смерть; высшего блаженства уже для меня не будет!
Евгения дрожа закрыла свое прекрасное и бледное лицо руками.
- Одно только слово, - любите ли вы меня? - спросил Камерата задушевным голосом.
Она не находила слов, но ее руки выразили ее чувство...
Принц Камерата поспешно оставил покои императрицы. Незамеченный никем, он быстро
направился к павильону Марзан. Он был бледен и расстроен.
Инфанта Барселонская бесследно пропала. Она поспешила на улицу Дидье, № 4 в надежде застать
там сеньору Долорес. Без провожатого, без защиты, она стремглав бросилась через улицы, объятые
тьмой, к дому, в который сама отвезла Долорес. Как черная тень, мелькала она мимо возвращавшихся
домой рабочих и пьяных, провожавших ее язвительными насмешками...
Достигнув наконец дома, она позвонила. Ее впустили, но уже было поздно.
Сеньору Долорес увезли, но куда, этого никто не знал.
XVII. ЗАЖИВО ПОГРЕБЕННЫЕ
Как нам известно, Олимпио и маркиз благополучно добрались до подземного хода. Их цель была
достигнута, план их удался. Они узнали самое слабое место Малахова кургана, считавшегося до сих пор
неприступным, и уже хотели, не предчувствуя угрожавшей им опасности, возвратиться в свой лагерь.
Когда они сошли с мокрой и скользкой лестницы и дверь за ними не отворилась, они поняли, что
их не намерены преследовать.
- Черт возьми, - сказал Олимпио, пробираясь с Клодом сквозь тьму, - нам было бы плохо. Эти
бездельники осыпали нас градом пуль, но напрасно истратили порох и пули.
- Они нас не преследуют, и это сильно меня беспокоит, - сказал маркиз Монтолон.
- Для чего мы им нужны, Клод?
- Вперед, вперед, Олимпио. Я боюсь, чтобы они не засыпали сверху ход.
- Это была бы скверная штука, но так скоро им это не удастся. Ты прав, нужно поспешить, чтобы
выйти из их владений.
Оба они быстро покинули место, где находилась железная дверь, которая отделяла ход от воды.
Они еще не знали о страшной опасности, следовавшей за ними по пятам, но тем не менее торопились.
- Через час мы будем около Хуана. И если они засыпят теперь за нами ход, то беда невелика, -
сказал Олимпио. - Мы достигли таких результатов...
- Что это, - вскричал маркиз, остановившись, - ты ничего не слышишь?
- Нет, Клод! Ты, кажется, боишься за нашу жизнь!
- Ты знаешь, я не трус и не щажу себя, когда дело идет о честной, открытой борьбе, но презираю
мрак западни. Тут...
- Теперь я слышу что-то похожее на стук железа о камни. Ты прав, думая, что за нами разрушают
ход, считая, что мы еще не очень далеко отошли.
- Вперед, Олимпио; мне кажется, что под ногами стало сырее! При этих словах шедший впереди
генерал Агуадо вздрогнул. Он вспомнил о солдате, обезображенный труп которого он нашел. Он ничего
не говорил; ему стало ясно, что подземный ход можно наполнить водой из крепостных рвов. Он
понимал, что маркиз был прав; он также почувствовал сырость под ногами.
Так прошло несколько ужасных минут, в продолжение которых оба они быстро шли вперед;
достигнув бокового хода, они направились к выходу, вода плескалась у их ног, она уже поднялась до
щиколотки. Они не произнесли ни слова, потому что оба знали, в чем дело.
Поток с каждой секундой увеличивался; вскоре они шли уже вброд.
- Вода не поглотит нас, - произнес наконец Олимпио, когда они достигли половины дороги, -
мы можем плыть; кроме того, вода имеет сток в траншею.
Маркиз молчал, ему, как и Олимпио, было известно, что подземный ход ведет к траншее
союзников и что, если последняя еще открыта, то вода не может быстро подняться, так как она стояла
теперь не выше чем на два фута. Он опасался, что русским форпостам удастся засыпать вход, и тогда,
несмотря на их умение плавать, они не избегнут страшной гибели, потому что, если вода поднимется до
свода, они задохнутся.
Их скорой ходьбе стала препятствовать вода, которая резко поднялась до средины. Олимпио
спешил, напрягая все свои силы; маркиз следовал за ним.
Воздух, и без того удушливый, стал невыносимым с тех пор, как вода размыла гниль и плесень
подземного хода. Намокшее платье стало тяжелее.
Никакое размышление не помогало. Представлялась одна только надежда: собрав все свои силы,
достигнуть выхода. Вода поднималась еще выше.
- Черт возьми, Клод! - вскричал Олимпио, задыхаясь, так как двигаться вперед становилось все
труднее и труднее. - Пора нам читать Отче Наш. По моему расчету, мы скоро будем бежать
наперегонки с водой; она все быстрее и быстрее прибывает, а мы идем вперед все медленнее.
- Вперед, Олимпио, мы скоро достигнем выхода.
- Хотел бы я знать, почему вода не нашла исхода.
- Дай Бог, чтобы мы не наткнулись на какое-нибудь препятствие, - откликнулся маркиз глухим
голосом. - Если мне и нечего жалеть в жизни, то все же было бы прискорбно, если ты, найдя свою
Долорес, погибнешь таким жалким образом. Ее бедное сердце, с нетерпением ожидающее твоего
возвращения, не в состоянии будет перенести этого последнего удара.
- В этот час, Клод, не нужно думать ни о чем печальном, - сказал Олимпио, - мы не должны
грустить. Как часто нам обоим грозила смерть - Святая Дева хранила нас.
- Скажи лучше, что она укрепляла наши мечи и руки; здесь же не помогут сила, искусство,
храбрость; мы утонем, подобно крысам, в норы которых влили воду.
- Помни, что мы умрем, совершая подвиг, который принесет громадную пользу, если сведения
дойдут по назначению.
- Они не дойдут, Олимпио; вода уже поднялась до груди.
- Мужайся, мужайся, Клод. Выход должен быть в тысяче шагах от нас, - сказал Олимпио,
бывший ростом выше Клода; головой он почти касался свода и потому мог дольше оставаться над
водой. Но и его члены начинали цепенеть в холодной воде. - Простимся на всякий случай, и если один
из нас переживет ночь, то устроит дела погибшего, нет ли у тебя еще чего-нибудь на душе?
- Ты все знаешь, Олимпио, у меня нет более никаких тайн. Но если я переживу эту опасность, то
почту своей священной обязанностью заботиться о Долорес и быть ей таким же преданным
покровителем, как и ты. Прощай, еще вершок воды, и я погиб!
- Дай руку, черт возьми, умрем вместе братьями! - вскричал Олимпио и, собрав все свои силы,
потащил маркиза вперед по воде, которая и ему дошла уже до головы. - Если я не ошибаюсь, то выход
близко!
- Хуан, Хуан!
Ответа не последовало, зов его замер. Олимпио тащил маркиза все дальше, как вдруг нога его
увязла в иле, в то же время свободной рукой он коснулся земли, которой был засыпан выход.
Олимпио отступил, страшное проклятие сорвалось с его губ.
- Клод, - сказал он, - мы погибли, выход засыпан обрушившейся землей...
Только тот, кто перенес в своей жизни подобную опасность, кто стоял перед лицом неизбежной
смерти, может понять чувства, охватившие в настоящую минуту обоих товарищей.
Уверенность в предстоящей смерти ужаснула их, но только на минуту, потому что, несмотря на
самую страшную опасность, человек всегда надеется на спасение. Это свойство присуще нашей
природе; когда же смерть вдруг предстанет со всеми своими ужасами, когда нет надежды на спасение,
тогда душой человека овладевает невыразимый ужас, перед которым самая смерть кажется
благодеянием.
Рука Клода выскользнула из руки Олимпио - вода была только на полфута ниже свода, так что
Олимпио должен был высоко поднять голову, чтобы иметь возможность дышать; прошло еще
несколько минут, и это пространство было залито водой.
- Мужайся, Клод, держи рот над поверхностью воды. Хуан, Хуан, - звал Олимпио, но звук его
сильного голоса едва был слышен ему самому. В то же время он ощупывал руками стены и свод, чтобы
найти более удобное место, и вдруг с невероятной силой начал разрывать землю и обвалившиеся камни,
чтобы проложить дорогу.
Он услышал, что маркиз кричит ему: - "Прощай, Олимпио!" - и эти слова потрясли его до
глубины души.
- Еще несколько минут - я испробую последнее средство! Ради всех святых, Клод, только еще
несколько минут! - и с геркулесовской силой Олимпио бросился на страшное препятствие, разрывая
руками землю.
Вода смешалась с грязью - он немного продвинулся вперед; он почти задыхался, кругом царила
мертвая тишина - от маркиза до него не долетало ни одного звука, с отчаянным усилием он все глубже
прорывал ил; грязная, отвратительная вода проникала ему в рот, нос, уши. Вдруг раздался шум,
похожий на отдаленные голоса или подземные звуки - он уже не мог разобрать; потом и он лишился
чувств; силы его иссякли. Несколько минут члены его еще боролись механически с водой, заливавшей
ход, а потом ил и волны потащили его, лишенного сознания. Неужели подвиги обоих смельчаков, так
часто боровшихся со смертью, должны окончиться в этом ходу, наполненном водой? Неужели они в
самом деле станут жертвой ужасного замысла Эндемо и его слуги?
Нет, удары заступов и звуки голосов все приближались - еще секунда и вода нашла себе выход.
Оглушенный ударом приклада, лежавший в боковом ходе подкопа Хуан очнулся через несколько
часов; он был обессилен и не мог собраться с мыслями. Рана на голове отозвалась сильной болью и
вызвала, наконец, в его памяти воспоминание о случившемся.
Не русский ли нанес ему коварным образом этот удар? Этого он не знал.
Но как попал он в такое отдаленное место окопов. Неужели он сам дотащился сюда?
Все это было для него неясно; наконец, он мало-помалу вспомнил о своей обязанности, о своем
обещании сторожить у входа.
Он с трудом встал, но, ослабленный потерей крови и болью, упал на рыхлую землю траншеи. Им
овладел смертельный страх, ему казалось, что он слышит голос маркиза, зов Олимпио.
- Матерь Божья, помоги мне, - простонал он, потом собрал все свои силы и поднялся.
Вдали изредка раздавались выстрелы; на востоке появилась утренняя заря.
Медленно пополз он вдоль рва, опираясь на его вал. Он не знал, в какой части верков находится;
вблизи не было ни одного поста, ни одного человека, которого бы он мог позвать.
Он скоро заметил, что попал не в ту траншею, - все они были похожи одна на другую. Он искал
отверстие подземного хода, куда отправились Олимпио и маркиз.
Он весь дрожал от слабости и тревоги, между тем как капли крови падали из его ран на голове и
плече. Он был бледен как мертвец и однако должен был во что бы то ни стало возвратиться на свое
место.
Прислонясь к валу, он отдохнул несколько минут, а потом пошел дальше. Наконец он, казалось,
нашел нужную траншею; это он увидел при бледном свете начинающегося дня.
- Слава Господу, - прошептал он и потащился дальше, чтобы занять свое место у входа, как
этого требовала его обязанность.
Он пошел по траншее и достиг ее конца, не найдя хода.
Хуан удивился: неужели он все еще находился в другой части окопов? Им овладел мучительный
страх; еще не совсем рассвело, рана его ужасно болела, ноги дрожали от изнурения, но он должен был
искать, идти дальше.
Вблизи не было ни одного часового; летевшие из отдаленных укреплений ядра описывали
широкие дуги. Хуан возвратился, убедившись, что он не заблудился.
- Над ходом был кустарник, - прошептал он, припоминая все обстоятельства, - вот он, под
ним должен быть вход. Но что такое? Ход засыпался, обрушился; вероятно, в него попала бомба. Они
засыпаны! Помогите!
Хуан побежал к месту, покрытому землей и камнями; он ужаснулся при виде всего этого. Он один
не в состоянии был отбросить землю, у него не было сил.
А между тем нужна была самая скорая помощь.
Преодолев страдания и слабость, он быстро пошел к отдаленным траншеям, где находились
артиллерийские отряды. Солдаты с удивлением смотрели на бегущего молодого лейтенанта в
окровавленной одежде. Наконец Хуан нашел командующего офицера.
- Умоляю вас всеми святыми, - заговорил он задыхающимся голосом, - откомандируйте
возможно большее число ваших солдат с заступами и баграми к тому окопу, в котором находится
подземный ход.
- Что случилось? Вы ранены?
- Не обращайте на это внимания. Сжальтесь, дайте мне поскорее отряд! Ход обрушился!
- Тысяча чертей, вы говорите правду?
- Не медлите ни минуты! Генерал Агуадо и маркиз де Монтолон засыпаны.
Офицер немедленно откомандировал десять солдат с заступами к указанному месту, но вдруг
Хуан пошатнулся, силы его иссякли, рана, из которой не переставала идти кровь, была опасней, чем он
думал; он упал без чувств.
Офицер сам повел солдат к известному ему месту траншеи - он убедился в словах Хуана, но не
мог объяснить себе случившегося.
Побуждая солдат к отчаянным усилиям, он сам помогал им.
Заступы работали; землю наконец отбросили - она была влажной; офицер назвал по имени обоих
засыпанных смельчаков; солдаты продвигались все дальше, как вдруг один из них отпрыгнул с криком:
- Вода затопила ход, уходите!
В то же самое мгновение вода, прорвавшись через оставшуюся землю, хлынула во рвы, залила
офицера и в страхе отступивших солдат.
Вода непрерывно текла в окопы; один солдат немедленно отправился известить об опасности
ближайших командиров, чтобы те приняли меры.
Наконец поток уменьшился, ход был свободен; вода стояла в нем не больше, чем на полфута.
Офицер вошел в ход с несколькими солдатами; там они увидели неподвижно лежащего Олимпио
Агуадо. Его вынули из воды и положили на сухое, освещенное солнцем место. Потом искали и наконец
нашли в нескольких шагах от него безжизненного маркиза.
Быть может, в обоих смельчаках еще теплилась жизнь.
Между тем как вновь прибывшие солдаты засыпали ход, Олимпио и Клоду стали оказывать
первую помощь. Все средства долго не имели никакого успеха, и уже начали опасаться, что помощь
пришла слишком поздно.
Прибывший Канробер велел перенести пострадавших в свою палатку и призвать докторов; Хуана
также перенесли в палатку.
Наконец, после нескольких часов, Олимпио начал приходить в себя - он открыл глаза, но взгляд
его был неподвижен. Однако же доктора стали надеяться. Маркиз хотя и позже, зато быстрее пришел в
себя.
Стоящий поодаль Канробер с благодарностью воздел руки к небу.
XVIII. КАМЫШИНСКАЯ КРАСАВИЦА
В одну из следующих ночей над французским лагерем, тянувшимся вдоль Камышовой бухты,
носились тяжелые, черные тучи, закрывавшие небо и не пропускавшие ни звездных, ни лунных лучей.
Вокруг царствовала глубокая темнота и тишина, которую нарушали только мерные шаги часовых
и отдаленный грохот пушек, не перестававших обстреливать Севастополь.
Ближайшие к лагерю сады и дороги безмолвствовали в темноте; нельзя было даже разглядеть
ближайшего местечка Камыш, в котором, по распоряжению союзников, не было огня. Жители Камыша,
большей частью русские, так же бегло говорили по-английски, как по-русски и по-турецки.
Около полуночи из палатки, стоявшей у самого сада, вышел мужчина. Он был закутан в шинель;
прислушиваясь, он остановился на минуту, потом тихо прокрался под деревья.
Убедившись, что ни один часовой его не заметил и что вблизи никого не было, этот человек
поспешно прошел через запущенный сад. Он, казалось, хорошо знал дорогу, потому что хотя густо
растущие деревья и мешали ему идти, он легко отыскивал тропинки, ведущие к местечку Камыш.
Вскоре он достиг низенького забора, грубо сколоченного из досок, проворно перескочил через
него и пошел по узенькой дорожке.
- Первая хижина на левой стороне, говорил мне Джон, - сказал ночной путешественник, быстро
шагавший вперед, - через полчаса я дойду до нее.
На узкой, усаженной деревьями пустынной дороге была мертвая тишина. По сторонам ее было
тихо, и только издали доносился однообразный плеск моря у берегов Камыша. В бухте стоял
многочисленный французский флот, но на нем не горело сигнальных огней. Все кругом было
погружено во мрак.
Вдруг он увидел по левой стороне дороги низенький бревенчатый домик, который скорее
заслуживал названия хижины. Он был окружен черным крашеным забором. В этом заборе была едва
притворенная калитка.
Французский офицер подошел к калитке и отворил ее, потом вступил на узенькую тропинку,
ведущую к хижине, которая, казалось, была также выкрашена черной краской.
Дверь состояла из двух половинок, но поставленных поперек, так что можно было отворять только
верхнюю половину. С обеих сторон этой двери было по низенькому окну, которые изнутри закрывались
ставнями. По этим окнам, так же как и по передней стене дома, вился виноград, так что хижина днем
производила, конечно, приятное впечатление.
Подойдя ближе, закутанный в шинель офицер бросил испытующий взгляд на хижину и пошел к
двери. Дождевые капли с шумом падали на виноградные листья; внутри хижины и снаружи ее не было
ничего слышно.
Он стукнул три раза в дверь и стал прислушиваться. Ничто не шевелилось ни у окон, ни у двери.
Он постучал сильнее.
Послышалось глухое рычание и лай, по которому он заключил, что собака принадлежала к породе
тех больших, похожих на волков, собак, которые нравятся русским.
Он еще раз громко постучал. Скрипнули половицы, послышались шаги.
- Кто стучится по ночам? - спросил по-русски женский голос.
- Отвори, Марфа Марковна, - сказал повелительным тоном офицер.
Русская замолчала; наступила пауза, в продолжение которой слышалось только ворчание и
рычание собаки.
- Я вижу, вы знаете мое имя, но кто же вы однако? В такое время не всякому можно отворить, -
раздалось наконец из хижины.
- Я имею сообщить тебе нечто важное, но мне некогда ждать, отвори скорее! Мой слуга, Джон,
предупредил тебя о моем посещении.
- Прочь, Брудша, - закричала хозяйка на свою собаку и отодвинула задвижку у верхней двери.
В to же время показался свет, а когда отворилась верхняя половина двери, перед офицером
предстала роскошная женщина, которая в одной руке держала лампу, а другой придерживала накинутое
платье, скрывавшее ее прелестный стан.
Черные волосы Марфы Марковны спускались толстыми косами на плечи; ее лицо представляло
чисто русский тип, его можно было назвать прекрасным. Ей было не более двадцати шести лет; она
была чрезвычайно сильного и красивого сложения и имела приятные черты лица. Ее маленькие,
продолговатые глаза сверкали лукаво и обольстительно; пурпуровые полные губы улыбались; белые
плечи и шея были безукоризненно нежны. Это была женщина, которая своими прелестями могла увлечь
чувственного человека.
Марфа Марковна держала лампу и смотрела на бледное лицо Эндемо.
Большая, косматая, скалившая зубы собака рычала и нюхала воздух.
- Что вам угодно от Марфы Марковны, знатный господин? - спросила хозяйка на неправильном
английском языке.
- Что я хочу тебе сказать, то касается отечества твоих предков и народа, которому ты
принадлежишь. Здесь у двери я не могу тебе этого передать. Впусти меня к себе, но сперва выгони эту
дикую бестию, которая скалит на меня зубы.
- Поди сюда, Брудша, - сказала русская и поманила собаку в спальню, из которой она сама
только что вышла. Она заперла ее там, а потом открыла и нижнюю половину двери.
Эндемо вошел в хижину, не снимая верхней одежды, и вступил за хозяйкой в довольно низкую, но
большую и приветливую комнату, на стенах которой висели образа. Старые почерневшие плетеные
стулья и несколько столов стояли около стен; высокая кровать с пологом занимала половину одной из
стен. На полках стояли блюда и оловянная Посуда.
Марфа пригласила сесть своего позднего странного гостя, потом накинула на себя пальто,
висевшее недалеко от разрисованной большой печки.
- Говорите, знатный господин, - сказала она, почтительно кланяясь.
- Никого больше нет в твоей хижине?
- Никого.
- Хорошо. Ты настоящая русская?
- Да сохранит Господь нашего царя и наше отечество!
- Следовательно, ты ненавидишь чужестранных солдат?
- Вы спрашиваете, господин, но я не смею отвечать, так как и вы чужестранец.
- Это только так кажется. Во французском лагере есть трое знатных больных, для которых был
бы желателен уход частного лица...
- Дальше, знатный господин; каждая русская жаждет сделать все, зависящее от нее, для
истребления вражеских солдат.
- Ого, наконец-то ты высказала свое настоящее мнение, камышинская красавица! Своими
прелестями ты должна привлечь к себе одного или двух из этих больных и взять их в свою хижину...
- Ну, вы можете все говорить, знатный господин.
- И с помощью какого-нибудь несчастного случая погубить обоих врагов твоего народа.
Глаза Марфы дико заблестели.
- Вы ненавидите этих больных?
- Думаю, так. Меня не удивляет твоя ненависть к ним, так как они самые заклятые враги твоей
родины; если они умрут в твоей хижине, то ты окажешь этим услугу отечеству.
- Могу ли я верить вашим словам?
- Не сомн
...Поділитися у соцмережах
