Жанр: Драма
Карлистские войны 1. Евгения, или тайны французского двора
...й в эту минуту всевозможные усилия, чтобы собрать
нужные сведения. Он бросался то туда, то сюда, разослал тайных агентов и так близко принял к сердцу
это дело, что его бросило в пот.
В это время Евгения без него получила сведения, которые не оставили в ней более сомнения.
На балконе появились двое мужчин; она взглянула на них - легкая бледность покрыла ее щеки;
один из них был высок и плотен, напоминал собою Геркулеса; он подошел ближе, дама повернулась к
нему; это был Олимпио - Евгения узнала его, - Олимпио, который сперва поклонился даме, потом
поцеловал мальчика; Евгения не сомневалась более, что прекрасная иностранка, которую так восхвалял
Мопа, была униженная некогда ею Долорес; позади Олимпио показался маркиз Монтолон; оба они
подошли к перилам.
Что случилось, как попала сюда Долорес? Супруга ли она Олимпио? Чей это мальчик?
Все эти вопросы поднялись вдруг в потрясенной душе императрицы, так что она ничего не
слышала и не видела, кроме трех лиц, разговаривавших на балконе. Олимпио не глядел на
императорский павильон, его глаза были прикованы к Долорес и выражали его бесконечную любовь.
Чувства Евгении пришли в смятение; она не могла объяснить, была ли то проснувшаяся зависть,
сила воспоминания или любовь, которую она впервые сознала, достигнув высоты и не имея более
желаний? Императорская корона украшала ее чело; она была императрицей французов, все было у ее
ног; она была окружена блеском и великолепием; дальше нельзя было идти - она достигла последней
цели, доступной желанию человека; неужели в ней было еще желание, еще одно стремление?
Не дьявольское ли наваждение, что в эту минуту она вспомнила тот час, когда Олимпио Агуадо
осушал поцелуями слезы на ее щеках? Теперь он перед ней, она видит его мощную фигуру на балконе.
Как ничтожна была в сравнении с ним фигура ее супруга! Как величествен Олимпио, какой огонь горит
в его глазах, прикованных к Долорес.
Чувство ревности пробудилось в Евгении, и это чувство росло с каждым мгновением; ее мучила
мысль, что Долорес, может быть, супруга Олимпио, но потом по ее прекрасному, холодному лицу
скользнула торжествующая улыбка, она знала свое могущество и силу своей красоты, сумевшей
приковать императора, - не удастся ли ей покорить и этого человека? Не восторжествует ли ее красота
над красотой соперницы, - надо разрушить блаженство Долорес и Олимпио, - для нее была
невыносима мысль, что они вместе.
Она мало видела и слышала из того, что происходило на празднике; все ее мысли были обращены
к Олимпио и Долорес; только их двоих видела она перед собой, все остальные не существовали для нее.
Когда архиепископ прочел молитву, касающуюся этого дня, к Евгении подбежал запыхавшийся
Мопа; ему пришлось ждать окончания молитвы, чтобы передать свои сведения.
Тогда Евгения обратилась к нему; она видела, как Мопа старался, чобы его усердие не осталось
незамеченным.
- О, дорогой префект, - сказала она, усмехаясь. - Неужели нужно столько труда и времени,
чтобы собрать сведения об иностранке? Это по меньшей мере удивительно!
- Прошу прощения, - прошептал Мопа с низким поклоном, . - толпа народа, необыкновенная
давка, все соединилось для моей неудачи! Однако мне удалось...
- Вы могли избавить себя от этого труда, префект, я уже все знаю.
- Вашему величеству известно, - проговорил пораженный Мопа, не понимая, кто мог упредить
его.
- Это испанка, - сказала Евгения вполголоса.
- Точно так, ваше величество...
- Имя ее сеньора Долорес Кортино.
- Я пристыжен...
- Разве это не так?
Мопа хотел бы провалиться сквозь землю.
- Отель принадлежит сеньоре Долорес...
- Агуадо? - перебила его Евгения с нетерпением.
- Сеньоре Долорес Кортино, как ваше величество изволили сказать.
- Благодарю вас за это известие, - сказала императрица с любезной улыбкой, так как последнее
известие, доставленное Мопа, принесло ей некоторое облегчение.
Почти вслед за тем двор оставил Вандомскую площадь.
Народ целый вечер ходил по улицам, песни и радостные крики слышались там, где два года тому
назад лилась кровь; перед Тюильри не прекращались приветствия и выражения радости; праздник,
учрежденный императором, продолжался далеко за полночь...
VIII. ДЕНЬ СЧАСТЬЯ
Между тем как в этот день незаметно и вдалеке поднималось облачко, предвестник разразившейся
вскоре грозы, в доме Долорес царствовало полное счастье, так что казалось, будто окончились
благополучно все горести и страдания.
Когда Олимпио и маркиз нашли Долорес в доме Луазона, когда неожиданная радость первого
свидания уступила место спокойному блаженству, которое залечило все сердечные раны, Олимпио,
прижимая ее к сердцу, шептал ей:
- Теперь для нас нет более разлуки! Теперь прекратятся все наши страдания! Ты моя!
И Долорес плакала от радости; она не могла отвести глаз, в которых блестели слезы, от
вернувшегося к ней Олимпио; она испытывала блаженство, находясь в его объятиях после долгой,
тяжкой разлуки.
Маркиз стоял в стороне и наслаждался видом влюбленных; быть свидетелем этого счастья было
для его души бальзамом, - сам он не мог рассчитывать на подобное блаженство; он чувствовал
чистую, бескорыстную радость, видя Олимпио вместе с Долорес. Он им не мешал. Когда же
влюбленные обратились к нему, приглашая его принять участие в их радости, он высказал им все, что
было у него на душе, и с глубоким сочувствием пожелал, чтобы это счастье было прочным.
В дверях появился Валентино с довольной улыбкой, и Олимпио рассказал Долорес о верном слуге;
она припомнила, что именно он приходил в Саутэнд ее спасать.
Валентино было очень лестно, когда прекрасная сеньора протянула ему с ласковыми словами
руку; он поблагодарил ее за эту милость и поцеловал ее руку.
Маленький Хуан, не дожидаясь объяснения в этот день, должен был также представиться сеньоре,
но был при этом так застенчив и робок, что маркиз, не предполагая, как мальчик всем близок, едва мог
скрыть свое удивление.
На другой день Олимпио купил для Долорес великолепный отель на Вандомской площади, привез
в него свою дорогую невесту и просил ее считать это здание своей собственностью, где после свадьбы
они будут жить вместе. Сам он временно жил еще в отеле Клода, но оставил Валентино при Долорес в
качестве слуги и пригласил к ней старую женщину, которая исполняла обязанности компаньонки.
Долорес рассказала ему о своей тревожной жизни, о смерти отца, о заботах о ребенке Хуаны и
неслыханном обращении с нею Эндемо. Олимпио обещал ей не преследовать его.
Будучи людьми благородными, они полагали, что мнимый герцог не станет более их
преследовать, что он уедет далеко; они считали, что он способен исправиться.
Но Эндемо принадлежал к тем испорченным натурам, которые не скоро отказываются от своих
намерений и целей. Между тем как Долорес и Олимпио готовы были все забыть и простить его, этот
негодяй непрестанно помышлял о мести. Кто исполнен, как он, ненавистью и страстью, тот всегда
найдет новый путь к осуществлению своих грязных планов.
Влюбленные однако больше о нем не думали; они мечтали никогда не расставаться.
Олимпио испытал еще одну радость; благородный и достойный любви принц Камерата явился
неожиданно к нему, освободившись из тюрьмы при помощи дочери палача. Следовало однако
тщательно скрывать побег.
Заключенный принц Камерата был похоронен, а освобожденный принц, надев другую одежду,
проживал в отеле Клода и легко мог скрываться от полицейских агентов среди парижской суеты.
Никто, кроме двух его друзей, не знал о его освобождении. Самые горячие желания Олимпио
были исполнены, и последняя скорбь, угнетавшая Долорес, превратилась в великую радость, как будто
небо хотело вознаградить ее неожиданной милостью за все перенесенные страдания.
Хуан, рассказавший маркизу все, что помнил о своем детстве, и упомянувший при этом имя "тети
Долорес", признал наконец в отысканной Олимпио сеньоре ту самую, которая некогда любила его, как
свое родное дитя. Это было радостное открытие! Рассказ Долорес о Хуане повел к тому, что мальчик
был признан сыном Филиппо.
Сердечно связанный кружок праздновал это радостное событие, и Хуан казался всем как бы
напоминанием о тех двух несчастных, которых соединила смерть. Мальчик остался у Долорес, и его-то
мы видели на балконе в день Наполеона.
Олимпио и маркиз радовались своей счастливой судьбе, и Хуан привязался детским горячим
сердцем к доброй тете Долорес, с которой доселе был так жестоко разлучен.
- О, Пресвятая Дева помогла нам и устроила все к лучшему, - говорила Олимпио Долорес, сидя
около своего возлюбленного и глядя на мальчика, прижимавшегося к ней. - Будем ее благодарить!
Олимпио вторил ей, глядя своими блестящими от радости глазами на Долорес и Хуана. Он
прижимал ее к сердцу, целовал в губы свою невесту и в лоб сына Филиппо, оставшегося сиротой и
нашедшего себе в Долорес вторую мать.
Зависть Евгении была не безосновательной, потому что возлюбленная Олимпио была подобно
ангелу. Не требуя ничего для себя и охотно во всем себе отказывая, она старалась, сколько могла,
помогать бедным.
Мопа сообщил императрице совершенную истину, сказав, что эта иностранка была утешением
несчастных; тайно, не требуя никакой благодарности, она с радостью отдавала все, лишь бы только
облегчить чужую нужду и заботы. Олимпио должен был признаться себе, что небо было к нему
милостиво, позволив ему снова отыскать это прекрасное, чистое, как ангел, существо.
Но Долорес желала большего. Она усиленно занималась с учителями, взятыми для нее Олимпио, и
в скором времени, благодаря уму и разносторонним талантам, стала гораздо образованнее Евгении.
Дочь графини Монтихо, достигнув сана императрицы, отличалась одним внешним блеском, тогда как
Долорес получила прекрасное образование, которое вместе с красотой и добрым сердцем делали ее
замечательной женщиной. Только теперь она стала жить полной жизнью, будучи окружена любовью
Олимпио, которая согревала ее, как луч солнца! Когда он приходил к ней и шаги его раздавались на
лестнице, она спешила к нему с открытыми объятиями; Хуан следовал за ней, чтобы также
приветствовать дона.
Блаженные часы проводили они тогда и, полные блаженства, строили уже планы относительно
вечного соединения. Они предполагали тогда поселиться вдвоем в отеле, в котором, благодаря заботам
Олимпио, Долорес жила теперь. Все скорби и горести, казалось, миновали.
Но в это время случилось печальное событие, отдалившее их свадьбу; Олимпио не мог
праздновать свои лучшие минуты в жизни, когда Клода постигла страшная скорбь - смерть маркизы;
ее сумасшествие прогрессировало, и ни самоотверженный уход Марион, ни появление Долорес, не
могли разогнать мучительных видений и картин, угнетавших Адель...
Маркиз стоял и молился перед телом покойной жены, избавившейся наконец от своих мучений;
она жестокими страданиями искупила измену своей любви; но Бог оказал ей Свою милость и перед
смертью, когда уже все ее силы были истощены, послал минуту, в которую она узнала Клода и успела
проститься с ним.
Сердечная рана, нанесенная этой минутой маркизу, не могла никогда исцелиться. Его душе,
высокой и ясной, была нанесена такая рана, что едва ли для нее было возможно счастье.
- Адель, - сказал он нежно, когда маркиза тоскливо протянула к нему руки, готовясь
переселиться в вечность, - Адель, ты уходишь от меня; да будет забыто и прощено все прошлое. Ты
переходишь в вечное блаженство, а я остаюсь здесь!
- Мы увидимся... вот... вот... меня озаряет чудный свет... я слышу звуки... Прощай... не произноси
больше моего имени... Ты последуешь за мной... и тогда...
Адель смолкла, еще раз поднялась ее грудь, еще один глубокий вздох слетел с уст, и на ее лице
отразилось то блаженство, которое она видела перед собой.
Клод встал на колени возле покойницы, - все было прощено!
Грешница избавилась от упреков и мучений совести, она унеслась в вечность, и он молился за ее
душу...
Марион тоже преклонила колени; вечернее солнце осветило маленькую комнату, и последние
красноватые лучи его упали на покойницу и на Клода, который поднялся со спокойным, задумчивым
видом; ни одна черта его благородного лица не обнаруживала глубокого, несказанного горя; с верой и
твердостью переносил он эту потерю, хотя его сердце было полно скорби, которая его более не
покидала.
В тот день, когда Клод и Камерата похоронили маркизу, они совершили еще одно дело - отвезли
бедную, оставленную Марион в дом одной вдовы, которая обещала о ней заботиться. Не сказав ни слова
Марион, они отдали старухе сумму, которая обеспечивала девушку на всю ее жизнь.
Вскоре за тем обстоятельства призвали маркиза Монтолона к делу. Он, казалось, хотел забыть
свое горе среди военных тревог и спрашивал своих друзей, желают ли они участвовать в разгоравшейся
в то время войне с Россией. Камерата, разумеется, не мог встать в ряды войска под своим именем, он
назвал себя Октавием, и никто не предполагал, кто скрывается под этим именем. Камерата с радостью
шел на войну. Сражаться рядом с Олимпио и Клодом было его заветным желанием, и кто бы мог
предполагать, что волонтер Октавий и умерший принц, которого Наполеон и Морни считали
устраненным, одно и то же лицо!
Когда Олимпио пришел к Долорес, чтобы сообщить ей о новой разлуке, она грустно взглянула на
него.
- Ободрись, моя бесценная, - сказал Олимпио. - Я вернусь, и мы всегда будем вместе! Не
огорчайся этой короткой разлукой - мы снова увидимся...
- Нет, нет, Олимпио! Внутренний голос говорит мне, что эта разлука будет иметь тяжелые
последствия.
- Предчувствия! Кто, подобно тебе, уповает на Бога, тот не должен бояться предчувствий!
- Ах, дядя Олимпио! - вскричал Хуан. - Вы, конечно, с маркизом отправляетесь на войну...
Олимпио посмотрел на двенадцатилетнего мальчика, глаза которого блестели и лицо сияло.
- Останься, не уезжай в чужие страны, не оставляй меня одну! - просила Долорес, ломая руки.
- Я чувствую, что мы больше не увидимся.
- Ты наводишь страх и на меня, Долорес, чтобы обезоружить меня; если бы я знал, что более не
увижу тебя, то, разумеется, не поехал бы.
- Останься, ты не вернешься!
- Но, тетя Долорес, дон Олимпио храбрый, сильный герой! Он победит неприятеля! - вскричал
восторженно Хуан.
- Совершенно так, малютка! Как блестят твои глаза!
- О, возьми меня с собой, дядя Олимпио! Я буду исполнять ваши поручения!
Долорес озабоченно, а Олимпио с удовлетворением посмотрели на хорошенького, физически
развитого мальчика.
- Оставь свой страх, - сказал Олимпио напуганной девушке. - Не беспокойся обо мне - я
вернусь! Меня волнует только твое положение в мое отсутствие, но я оставлю Валентино охранять тебя;
он верный слуга, который скорее позволит убить себя, нежели допустит, чтобы с тобой что-нибудь
случилось! Зная, что он около тебя, я буду спокоен.
- А я поеду с вами, дядя Олимпио? - спросил Хуан. - Возьмите меня с собой! Вы всегда
говорили, что я хорошо фехтую и стреляю, позвольте же мне это доказать! Я силен и с радостью
перенесу любые трудности вместе с вами, вы никогда не увидите недовольного лица.
- Если я поеду, то возьму тебя с собой, - успокоил Олимпио пылкого мальчика, который
пришел от этого в восторг и объявил, что теперь дядя связан словом.
Олимпио хотел уже уступить просьбе озабоченной Долорес и остаться, хотя это было ему тяжело;
он не хотел огорчать свою возлюбленную. Прочтя на лице Олимпио его намерение, Долорес
торжествовала, он уже сообщил свое решение друзьям, как вдруг явился к нему Олоцага.
Дипломат многозначительно улыбнулся, пожимая ему руку.
- Я пришел к вам с поручением от королевы.
- Как, дон Олоцага, королева Изабелла обращается к карлисту, доставившему когда-то ей немало
хлопот?
- Она хочет доказать вам свою милость, Олимпио, свое доверие, почтить вас, ибо ценит вашу
храбрость и высокие нравственные качества.
- Говорите, Олоцага, в чем состоит поручение?
- Ее величество решила послать на войну, которая начнется на следующей неделе, некоторых
лучших офицеров и назначила для этого генерала Прима и дона Олимпио Агуадо!
- Это удивляет меня, дон Олоцага! - вскричал Олимпио. - Я не ожидал...
- Вручаю вам генеральский патент и письмо, в котором отдается должное вашей храбрости.
Олоцага передал ему бумаги.
- Благодарю вас, благородный дон, и прошу передать королеве, что я повинуюсь ее приказанию
и употреблю все силы, чтобы быть достойным генеральской шпаги. Маркиз и... - Олимпио едва было
не назвал принца Камерата, но вовремя остановился, - маркиз и сын умершего Филиппе Буонавита
отправятся со мной. Еще раз воскреснет прошлое, а потом я обзаведусь домиком, дон Олоцага, и буду
покоиться в объятиях любви!
Дипломат улыбнулся.
- После долгого отдыха, Олимпио, люди вашего типа, привыкшие к военной жизни, не
связывают себя так легко брачными узами; они более любят железные латы. Вы качаете головой, знаю,
что ваше сердце пленено, и могу только похвалить ваш вкус; сеньора прекрасна, благородна и умна...
- Я буду счастлив, имея такую жену, - ответил Олимпио.
- Желаю вам этого! Быть может, вы и угомонитесь на некоторое время, хотя впоследствии могли
бы иногда посвящать войне некоторое время. Поручение мое выполнено! Прощайте, Олимпио!
Олоцага дружески простился с Олимпио, который поспешил к Долорес. Хуан ликовал, узнав, что
дядя возьмет его с собой в конницу, в которую поступили также маркиз и принц.
Долорес не смела больше возражать. Грустно простилась она со своим возлюбленным и с Хуаном;
Валентино остался оберегать ее.
Прим поступил в пехоту, представившись вместе с Олимпио императору в качестве
уполномоченного испанской королевы. Людовик Наполеон, казалось, был очень рад этому и
предоставил им самим выбрать войска, с которыми они желают совершить поход.
Таким образом, маркиз, Октавио, Олимпио и маленький Хуан присоединились к корпусу
карабинеров, который вскоре выступил из Парижа.
Разлука с Долорес была тяжела. Она обняла со слезами на глазах Олимпио и Хуана, но не
решилась более выражать вслух своих мрачных предчувствий. Она скрыла свои слезы и могла только
молиться за дорогих ей людей.
- Обязанность мужчины идти на войну, и сын Филиппо должен с раннего возраста привыкать к
этому, - говорил, расставаясь, Олимпио. - Прощай, моя дорогая Долорес, мы снова увидимся, мы
навечно принадлежим друг другу.
Весной 1854 года французские и английские войска двигались к театру военных действий.
Английская армия находилась под предводительством искусного полководца лорда Реглана,
французская - под командой маршала С. Арно, называвшегося прежде Леруа.
Генерал Агуадо, маркиз Монтолон, Октавио и Хуан также отправились на восток.
Русские имели предводителем старого славного полководца Паскевича, который во второй
половине марта переправил свои войска через Дунай, тогда как генерал Лидере осадил Добруч и под
стенами Силистрии соединился с генералом Шильдером.
Омир-паша отступил к крепости Шумле.
IX. ИНФАНТА БАРСЕЛОНСКАЯ
Прежде чем последуем за нашими друзьями на отдаленный театр войны, мы должны еще раз
заглянуть в Тюильрийский дворец, в котором к тому времени произошли важные перемены.
Через авантюриста Бачиоки, ставшего старшим казначеем, император, как и императрица,
старался разведать о прекрасной иностранке, привлекавшей к себе взоры всех во время
наполеоновского праздника. Подходящий для подобных поручений, корсиканец сообщил своему
повелителю, что эта дама - Долорес Кортино, испанка, невеста генерала Олимпио Агуадо. Его
сведения простирались еще далее, так как он под каким-то важным предлогом посетил Долорес,
которая, не подозревая его истинных намерений, приняла его любезно.
Бачйоки описал императору ум, обходительность и красоту Долорес. Поняв, что Наполеон ею
заинтересовался, он хотел воспользоваться этим для достижения возможно большего влияния на
императора и, следовательно, для приобретения богатства. Он хорошо знал непостоянство и
раздражительный характер своего повелителя. Это была уже не первая его услуга в делах любви. До
брака Наполеона с графиней Монтихо он несколько раз служил ему посредником в любовных делах с
прекрасными дамами, да и после брака нашел случай устроить подобное развлечение императору,
которого только поначалу и недолго прельщала Евгения.
В этом отношении он был способным слугой, который в течение многих лет продавал свои услуги
за баснословные суммы.
Благодаря описаниям Бачйоки, Наполеон еще более воспылал страстью к прекрасной Долорес, и
только один Олимпио стоял у него на пути. Он знал решительность и железный характер этого человека
и потому придумывал способы избавиться от него, как избавился от принца Камерата.
Но это было не так легко, потому что едва ли дон Агуадо попадет в ловушку; кроме того, маркиз
де Монтолон, двоюродный брат того графа Монтолона, который в прежнее время был верным другом и
спутником Наполеона в годы его несчастий, мог бы в этом деле быть для него опасным.
Это был случай, в котором опять помог лукавый Бачйоки.
- Я готов спорить, государь, - сказал он вкрадчиво, - что сеньора не знает, как отделаться от
этого дона Олимпио Агуадо. Это я понял из ее слов, и начавшаяся война представляет удобный для
этого случай.
- Да, если бы дон был француз.
- Испанец также может быть назначен на войну.
- Каким же образом? У вас, кажется, есть план?
- Да, государь, испанская королева, без сомнения, пошлет в ваши войска несколько лучших
офицеров, - можно бы выразить в Мадриде желание...
- Чтобы в числе прочих назначили дона Агуадо, - вы правы, Бачйоки.
- Отвага этого дона известна. Потому весьма вероятно, что опасности войны не останутся для
него без последствий и даже могут, в несчастном случае, лишить его жизни, - сказал слуга с
многозначительной улыбкой.
Людовик Наполеон молчал, он смерил глазами Бачйоки, как будто хотел сказать: какая гадина!
Однако не выразил своих мыслей, нуждаясь в этом, способном на все человеке.
- Я через посольство передам это желание в Мадрид, - сказал он после некоторой паузы.
- В таком случае позвольте мне обратиться к вам со всеподданнейшей просьбой, государь, -
сказал Бачйоки с низким поклоном,
- Говорите, мне будет приятно исполнить вашу просьбу.
- Недавно я видел у генерала Персиньи герцога Медина; он, кажется, происходит от боковой
линии этого испанского дома!
- Как его полное имя?
- Герцог Эндемо Медина, государь! Этот дон из древней фамилии просит милостивого
позволения отправиться на войну, и я обещал ходатайствовать за него.
- Просьба ваша будет исполнена! Сообщите герцогу мое согласие, и сами распорядитесь
остальным.
- Итак, я надеюсь сообщить вам вскоре сведения о прекрасной сеньоре, государь, - сказал
Бачйоки, откланиваясь. Император немедленно приказал испросить у королевы Изабеллы назначение
Олимпио генералом и повеление отправиться в поход, о чем, как мы видели, и было сообщено дону
через Олоцага.
Мы представили благосклонным читателям первый краткий очерк постепенно развивающихся
придворных интриг.
Между тем как император все более и более интересовался прекрасной возлюбленной Олимпио,
Евгения питала желание совершенно устранить эту сеньору. Она ненавидела Долорес, потому что ее
любил Агуадо.
Его образ постоянно стоял перед ней; она видела его в соборе гордого, с бриллиантовым крестом;
он едва поклонился, как будто не хотел склонить головы, эта гордость и благородная внешность
внушали к нему уважение. Евгения знала причину его холодности и хотела видеть его поверженным,
обожающим ее одну; эта мысль, это желание не давали ей покоя! Олимпио должен был во что бы то ни
стало быть у ее ног, - он смущал ее сон, его одного видела она, когда, закрыв глаза, чувствовала на
себе поцелуи императора; его домогалась она со всей страстью.
Бесчисленные планы, новые пути приходили на ум Евгении, но трудно было выбрать лучший из
них. Тогда императрица вспомнила об одном человеке из ее свиты, на которого можно было
положиться в этом опасном предприятии. Эта женщина, казавшаяся ей способной для подобного
поручения, была возвышена ею из грязи, и потому Евгения могла рассчитывать на ее благодарность.
Дама эта была испанка, которая могла понять ее тайну и исполнить задуманные планы. В ее жилах
текла кровь южанки, и судьба дала ей угрюмый характер; она не любила людей и только к Евгении
питала почти безграничную преданность.
Чтобы понять, кто была эта дама, мы должны вернуться немного назад. В тот вечер, когда Марион
отправилась в морг, откуда предполагалось перенести тело загадочного инфанта Барселоны в испанское
посольство, она видела, как отправили во дворец его старую Жену и молоденькую дочь. Их отвезли в
придворном экипаже в Тюильри, где императрица приняла их в своем салоне. Евгения отпустила свою
свиту, желая наедине переговорить с дамами, которых окружала странная таинственность.
Войдя в салон, сгорбленная старушка, лицо которой было скрыто вуалью, и дочь опустились на
колени; императрица подошла к ним и подняла их.
- Доверьтесь мне, - сказала она по-испански. - Я желаю вам добра и хочу помочь! Мне
сказали, что умерший был инфантом Барселоны. Откройтесь мне, какая тайна окружает вас?
Старуха залилась слезами, она ломала себе руки; дочь ее подошла к Евгении.
- Благородная императрица, - заговорила она звучным голосом. - Мы опозоренные
изгнанницы. Судьба наша горькая, и вы одни можете изменить ее.
- Он скончался, умер в горе! - простонала старуха.
- Простите скорбь матери, - сказала дочь. - Велите отвести ее к телу инфанта, а я останусь
здесь и объясню вам все.
- Я пойду с ним в могилу, я и это хочу разделить с ним! - вскричала старуха.
- Вы меня глубоко тронули. Ваш супруг, инфант, будет в эту ночь перевезен из морга в капеллу
испанского посольства...
- Пустите меня к нему, кто может разлучить меня с несчастным, тяжелую судьбу которого я до
сих пор делила! Вы не можете быть так жестоки! Имейте сострадание, - молила старуха.
- Ваше желание будет исполнено, - сказала ласково Евгения старухе, потом, обернувшись к
девушке, прибавила: - Вы о
...Закладка в соц.сетях
