Жанр: Драма
Повести
...лях пробыть в поле на морозе, ибо офицеры
выполняют расписание.
Но так или иначе приказ идти в поле был отдан, и теперь его не
отменишь.
- Дмитрий Иванович, можно вас на минуточку? - вполголоса позвал
Мельниченко преподавателя тактики.
Копылов, немолодой худощавый полковник с аккуратно подстриженной
бородкой, все дул на очки; посиневшие его губы скованно округливались,
бородка сплошь побелела от инея.
- Вы меня, Василий Николаевич? - спросил он, подняв острые плечи. - Да,
да, слушаю...
Капитан, подойдя, проговорил негромко:
- Дмитрий Иванович, пусть это вас не обидит, разрешите мне провести
практическую часть занятий. Именно практическую. Ужасно замерз, и курсанты
замерзли...
Полковник Копылов взглянул смущенно.
- Это любопытно. Следовательно, я вам уступаю урок тактики?
Он вынул платок, махнул им по стеклам очков, кашлянул в бородку, пар
окутал ее, как дымом.
- Н-да, - проговорил он шепотом, - кажется, сегодня не совсем
получается... Занятия-то можно было того, перенести, что ли. Нехорошо
как-то...
Глядя на озябшие пальцы Копылова, протиравшие очки, капитан сказал:
- Поздно, добрый вы человек.
- Нет, я не возражаю, пожалуйста, Василий Николаевич; право! - поспешно
заговорил Копылов. И, обращаясь к взводу, добавил тотчас: - Товарищи
курсанты, вторую часть занятий проведет командир батареи.
- Курсанты Дмитриев, Зимин, Полукаров, Степанов, ко мне! Взвод, слушай
приказ! - отчетливо подал команду капитан, поворачиваясь к строю. -
Противник отступает в направлении железнодорожного полотна. Наша пехота
прошла первую линию вражеских траншей, ее контратакуют танки противника.
Мы поддерживаем сто тридцать пятую стрелковую дивизию, вошедшую в прорыв,
двести девяносто девятый полк. Вам, Дмитриев, занять НП в районе шоссе,
немедленно открыть огонь. Срок открытия огня - двадцать минут. Курсант
Полукаров остается со связью. Курсанты Зимин и Степанов, взять катушку,
буссоль и стереотрубу. Шагом марш!
- Одобряю ваши действия, - густым басом произнес Градусов и отвернулся,
пошел к "виллису".
Все трое с лопатами, буссолью, стереотрубой двинулись в степь,
змеившуюся поземкой.
Полукаров, присев на корточки, заземляя телефонный аппарат, втискивал с
трудом железный стержень в снег.
- Рукавицы! Рукавицы прочь! - скомандовал капитан. - Кто же работает со
связью в рукавицах?
Полукаров зубами сдернул рукавицы, схватил железный стержень и словно
обжегся. Он сидел на земле, вздрагивая, дышал на закоченевшие руки, и
Мельниченко приказал неумолимым голосом:
- Окапывайтесь!
Полукаров, стиснув зубы, ударил лопатой в ледяной наст - он захрустел и
не поддался.
- Мерзлая. Не берет! - с усилием выговорил Полукаров, как-то дико
озираясь на капитана.
- Кайлом долбите! Взво-од, за мной! Бегом маарш! - скомандовал капитан
и побежал в степь, где отдалялись трое курсантов на искрящемся
пространстве.
Холодный воздух будто ошпарил лицо, перехватил дыхание, как спазма.
- Шире ша-аг!
Люди двинулись за ним с мрачным, недовольным видом, он заметил это.
Надо было согреть людей, держать их все время в непрерывном движении, в
возбуждении - это было для них сейчас самое главное. Топот сапог, скрип
снега звучали за его спиной, и капитан слышал дыхание людей, их
полунасмешливые возгласы; никто еще до конца не понимал, почему он взял у
Копылова этот час занятий.
Алексей Дмитриев, Степанов и Зимин шли скорым шагом, почти бежали.
Связь разматывалась. Тоненькая фигурка Зимина была наклонена вперед, он
спотыкался, преодолевая тяжесть катушки. Дмитриев хрипло повторял команду:
- Вперед! Вперед!..
Шинели, обмерзшие на морозе, стояли колом, на них застыла корка льда,
мешающая движению.
Догнав Дмитриева, капитан спросил:
- Сколько вы двигаетесь?
- Пять минут.
Капитан быстро взглянул вперед. Из-за дальних холмов синеватой стрелой
выносилось шоссе, редко обсаженное тополями. Там, взвихривая снежную пыль,
мчались машины. Белая насыпь возле шоссе; опушенные ветви кустов около
голубой впадины оврага.
- Какое расстояние до шоссе? Определите!
- Около двух километров.
- За десять минут уложитесь?
- Думаю, да.
- Отставить "думаю". Говорите точно.
- Да, уложусь. Бего-ом марш! - крикнул Дмитриев связистам.
- Отставить! - громко, чтобы слышали все, скомандовал капитан. - Снять
шинели!
Дмитриев, удивленный, повернулся к нему.
- Командиру взвода и связистам - снять шинели! - властно повторил
капитан. - Делают это так. Быстро! И не задумываясь!..
Он снял шинель, кинул ее в сторону, под скат сугроба.
- У нас осталось десять минут, вашего сигнала ждут на прежнем НП! Танки
противника видны отсюда. Они в трехстах метрах от шоссе. Решайте!
Дмитриев и Степанов первые сбросили шинели; Зимин, вытаращив на них
глаза, суетливо скидывал с плеча лямку катушки, торопясь, непослушными
пальцами отстегивал крючки. Взвод смотрел на них в молчании.
- За мной бегом марш! - махнул рукой капитан и бросился вперед, к
видневшемуся меж тополей шоссе.
Он пробежал метров пятьдесят-шестьдесят, зная, что за ним должны
двигаться Дмитриев, Зимин и Степанов. С ожиданием оглянулся и, зажигаясь
волнением, увидел, что за ним возбужденно, россыпью бежали люди - весь
взвод, и он с уже знакомым чувством радостной боли и азарта опять махнул
рукой, крикнул в полный голос:
- Вперед! Вперед!
Ветер колючим холодом резал, корябал лицо, но тело от быстрого движения
наливалось жизнью, и тут Мельниченко услышал смех. Он не ошибся: он
услышал за спиной прыскающий смех Гребнина:
- Миша!.. Ей-богу, умру... Ха-ха, ты похож на верблюда, который бежит
по колючкам! Посмотри, Ким, Мишка бежит вприпрыжку. Фу! Даже в рифму
вышло!
Шоссе было в двухстах метрах, и Мельниченко уже ясно видел мчавшиеся по
нему машины, гладкий седой асфальт, холм у шоссе, голубую щель оврага,
которая заметно приближалась, а снег, покрытый коркой льда, зеркально
мелькал под ногами, вспыхивая отраженным солнцем.
- Вперед!
Он бежал не оглядываясь, но теперь понимая, что брошенная им искра
возбуждения не потухла, а горела, точно раздуваемая этим общим движением,
этим вторым дыханием, о котором он думал, этим знакомым чувством порыва,
сумевшим подчинить ему людей, увлечь за собой в состоянии предельной
усталости.
Капитан добежал до оврага, лишь здесь перевел дух.
- Сто-ой!
К нему, окутанные паром, подбегали Дмитриев и Степанов, их догонял
Зимин; вся грудь у него заледенела от дыхания, металлически отсвечивала,
как панцирь; он не мог никак отдышаться и, подходя мелкими шажками к
Мельниченко, пошатывался, глядя на капитана ошеломленно, мальчишеское лицо
его, докрасна обожженное морозом, выражало одно: "Так было на фронте?" -
и, покачиваясь, будто ему хотелось упасть на землю, прижаться к ней,
передохнуть, одной рукой придерживая вращающуюся катушку, он вдруг
засмеялся прерывисто:
- Вот так в атаку, да, Степанов?..
Капитан подозвал Дмитриева. Тот дышал почти ровно, но лицо его точно
подсеклось, похудело сразу.
- Вы успели за девятнадцать минут, - сказал Мельниченко. - В нашем
распоряжении одна минута. Пусть люди передохнут, а вы действуйте, командир
взвода.
- Зимин, связь!
- Где будете выбирать НП? И почему идете в рост? Вас видно противнику!
Бьют пулеметы!
- НП выберу на холме. - Дмитриев пригнулся и, внезапно поскользнувшись,
упал на колени, но сейчас же встал, потирая грудь; его губы посерели.
- Что у вас? - спросил капитан.
- Ничего... ерунда... - проговорил он с трудом и повторил: - Выберу НП
на склоне холма...
- Всем окапываться! - крикнул Мельниченко.
И наклонился к Зимину, тот уже лежал на снегу, долбил с ожесточением
лопатой.
- Связь готова?
- Не... не готова, товарищ капитан, - ответил Зимин, отбросив лопату, и
сильно подул в трубку.
- Вызывайте "Дон".
- "Дон", "Дон", я - "Фиалка"... "Дон", "Дон", я... Где ты там? Спишь,
Полукаров? Кто? Ну, это я! - Зимин счастливо заулыбался. - Ну как ты там?
Ага! Понятно! А ты притопывай!
Он вскочил и доложил тоненьким старательным голосом:
- Связь готова, товарищ капитан.
- Прекрасно. Доложите о связи командиру взвода.
- Есть!
Добежав до холма, Зимин кинулся на землю, пополз по склону, задыхаясь,
позвал:
- Товарищ командир взвода!
Дмитриев сидел на скате холма, грыз комок снега, тер им себе лоб,
горло, закрыв глаза; было похоже: ему смертельно хотелось спать. Услышав
Зимина, он нахмурился, будто не поняв, о чем докладывал тот.
- Связь готова?
- Ага! То есть... так точно, - осекаясь, пробормотал Зимин.
- Эх ты, Зимушка! - сказал Алексей. - Давай сюда связь. Я открываю
огонь! - Слова звучали в его ушах, но он почти не улавливал их смысл.
7
Весь мокрый от пота, Алексей шел по улице.
Невыносимая жажда жгла его. Зайти бы в дом, попросить напиться,
зачерпнуть бы железным ковшом ледяную воду из ведра и пить, пить, слыша,
как льдинки позванивают о край ковша, чувствуя с наслаждением, как
обжигающая влага холодит горло.
Это было единственное, о чем он думал. У него болели шея и грудь; он
почувствовал эту боль, когда оступился возле холма. И потом она уже не
прекращалась.
Он помнил: вбежал в умывальную прямо в шинели и шапке, открыл кран,
подставил рот и долго глотал холодную воду; потом перевел дыхание и снова
пил жадно.
Вскоре его окружила тишина. Он был один в батарее. Все ушли в столовую,
он знал это, но мысль о еде была противна ему: его знобило и подташнивало.
Как было приятно раздеться и почувствовать чистую, хрустящую простыню,
подушку под головой: спать, спать, закрыть глаза - и спать! Стуча зубами,
он накинул поверх одеяла шинель, пытаясь согреться так. Но как только
тепло охватило его, сразу представилось: медсанбатская машина в
слепяще-снежной степи, и человек без сапог зигзагами бежит, скачет по
сугробам, спотыкаясь и падая; а человека догоняет маленькая медсестра с
испуганным лицом. Что это такое? Ах да, не мог никак вспомнить! Это комбат
Бирюков, заболевший тифом, в бреду выскочил из машины и кинулся искать
батарею...
Потом ему захотелось вспомнить что-нибудь хорошее, ясное, чистое, что
недавно с кем-то случилось... Где? Что случилось? Когда случилось?
...Да, тогда они вдвоем шли по переулку, холодная заря давно догорала
за крышами, сосульки розовели на карнизах, а в парке уже зажегся огнями
госпиталь, разом вспыхнул всеми окнами, будто выплыл из-под земли, из-за
оснеженных деревьев в ранние мартовский сумерки.
Тогда Алексей был в высушенной, отутюженной шинели, на сапогах
потренькивали новенькие шпоры, и он немного смущался их бодрого,
легкомысленного звона; видел, как Валя шла, губами касаясь, наверно,
теплого, нагретого дыханием воротника, и молчала, чуть подняв брови.
- Что? - спросила она и остановилась. - Что вы хотите спросить?
- Не знаю, - без уверенности ответил он. - Только я сегодня устал, ну
просто очень устал. И вдруг вспомнил, что вы живете в этом городе. И,
знаете. Валя, подумал; это очень хорошо, что вы живете в этом городе...
- В этом городе вы больше никого не знаете, - сказала она и, отогнув
воротник от губ, спросила: - Как вы нашли меня? И как узнали, что я
работаю в госпитале?
- Это было легко.
Начал сеяться редкий нежный снежок. Валя на ходу поймала звездчатую
снежинку, сказала:
- Какой мягкий мартовский снег! - И казалось, без всякой
последовательности добавила: - Я ведь знаю, за что вы попали на
гауптвахту.
Они остановились. Валя подняла глаза, осторожно сделала шаг к Алексею
и, не говоря ни слова, смотрела ему в лицо, положив руку на его ремень.
Их разделял только падающий снег.
Он повторил, стараясь не двигаться:
- Валя, хорошо, что вы в этом городе...
Она отняла руку, подошла к крайнему крыльцу, слепила на перилах снежок,
сказала весело:
- Он уже весной пахнет! Чувствуете? - И неожиданно спросила: - Попадете
в тот фонарь? Вон, на углу, видите?
Она бросила снежок, смеясь, и этот смех почему-то напомнил ему знойный,
горячий пляж, мягкий шелест волны, белые теневые зонтики на песке - то
милое довоенное прошлое, что было полузабыто.
- Эх вы! Хотите, научу вас меткости? - шутливо предложил Алексей и тоже
слепил снежок.
- Вы хвастун? Ну-ка, покажите свои способности! Вы, конечно же,
снайпер, согласна!..
- Ну хорошо, смотрите!
Он размахнулся - и снежок не влип в столб фонаря, а пролетел мимо. Но
от сильного размаха Алексея кольнула резкая боль в груди, там, где все
время болело после тактических занятий, и сейчас же солоноватый вкус
появился во рту.
- Валя, подождите, - проговорил он, отошел в сторону и сплюнул. И
тотчас ясно увидел красное пятно на снегу.
- Что это? - изумленно спросила она. - У вас кровь? Вам что, зуб
выдернули? Надо холодное на щеку. Прижмите к щеке снег!
Он стоял не отвечая, глаза были зажмурены, потом ответил странно:
- Да, кажется... зуб.
И вынул платок, приложил его к губам.
- Помешало, - договорил он с досадой и насильно улыбнулся ей. - До
свидания. Валя... Мне пора...
- Что, сильно болит? - опять неспокойно спросила она. - Идите в
училище. Я вас провожу. Идемте же, идемте!
Через четверть часа они расстались.
...Кто-то сказал рядом, будто возле самого его лица:
- Немедленно врача из санчасти.
И от этого голоса Алексей очнулся: таким знакомым показался ему этот
голос, таким много раз слышанным, что он вдруг почувствовал жгучую
радость: почему, почему здесь комбат Бирюков? И даже в тот момент, когда
неприятно-яркий, режущий свет электричества до слез больно ударил по
глазам, заставив его прижмуриться, он хотел еще громко спросить: "Товарищ
комбат, как вы здесь?" - но не услышал своего голоса. Он только смутно
увидел капитана Мельниченко, за ним лейтенанта Чернецова, бледное лицо
Бориса, и дошел до сознания зыбкий затухающий шепот командира взвода:
- Вы... тихонько лежите, Дмитриев.
У Бориса разжались губы:
- Алеша... что ты?
В батарее - тишина, окна чернели: наверно, глубокая ночь. Мельниченко
присел на кровать, спросил сниженным голосом:
- Как, сильно знобит?
- Немного, товарищ капитан... - прошептал Алексей.
- А я вот сейчас проверю, - сказал капитан и потрогал его пульс
прохладными пальцами; синие глаза, застыв, смотрели куда-то в сторону.
И тут до пронзительности ясно вспомнил Алексей буранную ночь в
котловине, тактические занятия, себя, бегущего без шинели, холм, шоссе.
Потом была Валя, тени снежинок на ее лице, красное пятно на снегу. Его
стало давить удушье, оно плотно и вязко подступало оттуда, из ноющей боли
в груди - и снова появился тошнотно-солоноватый вкус во рту.
- Отойдите, товарищ капитан, - лишь успел сказать Алексей, склонившись
с кровати.
У него пошла кровь горлом.
В одиннадцатом часу ночи Алексея отвезли в гарнизонный госпиталь: у
него открылось пулевое ранение в правом легком.
В комнате дремотно пощелкивало отопление. Валя села перед зеркалом и,
устало расстегивая платье, увидела в глубине зеркала - выглядывало из
приоткрытой двери в другую комнату спрашивающее лицо тети Глаши, подумала:
"Не терпится поговорить", и сказала тихонько:
- Конечно, входите. Вася у себя?
- Не приходил он. В училище своем ночует, что ли!
Они работали в одном госпитале: тетя Глаша - сиделкой, Валя - сестрой,
не закончив первого курса медицинского института в начале 1944 года; и
хотя тетя Глаша усиленно возражала против ее решения бросить институт
("Вытяну и одна"), она на это ответила, что "будем тянуть вместе", - и
ушла после зимней сессии.
- Засыпаешь от дежурства-то? - заметила тетя Глаша. - Бледная ты, ровно
заболела. Что так?
А Валя посмотрела на окно, пусто высвеченное мартовской луной, и
задумалась; вздохнула, молча пошла к постели; тетя Глаша тоже вздохнула ей
вслед.
- Эк и разговаривать не хочешь.
Валя опустилась на край постели, сложила руки на коленях.
- Тетя Глаша, поверьте, язык не шевелится...
- Ладно, ладно, золотко мое, - пробормотала тетя Глаша и погладила ее
светлые волосы. - Вся ты в мать. А вот смотрю на тебя и думаю: и нет
такого молодца, как в песне-то: "Некому березу заломати".
Валя не ответила; тетя Глаша потопталась и вышла, шаркая шлепанцами.
Тогда Валя потушила свет, бултыхнулась в холодную постель, укрылась
одеялом до подбородка. Комната будто погрузилась в теплую фиолетовую воду,
сине мерцали мерзлые окна, на полу пролегли лунные косяки; тикали тоненько
и нежно часы на тумбочке. Валя лежала, положив руку поверх одеяла, глядя
на легкую полосу лунного света на стене.
В тишине квартиры резко затрещал телефонный звонок, но ей не хотелось
вставать - пригрелась в постели. Из другой комнаты послышались скрип
пружин, покряхтывание тети Глаши: "Кого это надирает ночью", - по коридору
зашаркали шлепанцы в комнату брата и назад, под дверью вспыхнула щель
света.
- Валюша, спишь? Какой-то Борис тебя спрашивает. Другого времени не
нашел.
- Борис? Не понимаю. Сейчас, тетя Глаша.
Валя сунула ноги в тапочки, побежала в комнату брата, схватила трубку,
сказала, слегка задохнувшись:
- Да, да...
- Валя, извините, кажется, разбудил вас? Собственно, извиняться потом
будем. Дело в том, что Алексей...
- Да кто это говорит?
- Борис. Друг Алексея. Помните Новый год? Так вот, час назад Алексея
отправили в госпиталь. У него кровь пошла горлом. Открылось ранение... Это
я должен был сообщить вам.
- Час назад?
Она положила трубку, откинув голову, прислонилась затылком к стене. Из
другой комнаты спросил ворчливый голос тети Глаши:
- Что там еще за ночные звонки? Что за мода?
- Ничего, тетя Глаша, ничего, мне надо в госпиталь...
- Господи, куда ты? Двенадцатый час.
...Белыми огнями ярко светились в углу окна аптеки, легкий снежок мягко
роился вокруг фонарей. Возле ворот кто-то, широко расставив руки,
загородил Вале дорогу, проговорил умиленно и пьяно:
- Какие реснички, а?
- Подите к черту!
На третьи сутки ему сделали операцию.
Операцию делал человек с недовольным прокуренным голосом, он ругался во
время операции на сестер, ворчал, брюзжал, негодовал, со звоном бросал
инструменты, и Алексею мучительно хотелось посмотреть на него. Но на
глазах была марлевая повязка, сестры крепко держали его за руки, и он не
мог этого сделать. Он лежал, обливаясь холодным потом, кусая губы, чтобы
не стонать, ожидая только одного: когда кончится эта хрустящая живая боль,
когда перестанут трогать его руками и тошнотворно звенеть инструментами.
Временами ему казалось, что он теряет сознание, плавно колыхаясь,
погружается в теплую звенящую влагу. Тугой звон наливал голову, и только
где-то высоко над ним навязчиво гудел этот прокуренный голос:
- Расширитель! Зажимы!.. Пульс?..
Наконец наступила тишина. Устало и резко звякнули инструменты. Его
перестали трогать руками. Он с ощущением свободы подумал: "Это все", - и
хотел вздохнуть. Но это был-э не все. Сквозь плавающий звон в ушах он
неясно услышал какое-то движение возле себя:
- Быстро иглу! Что вы... Валентина Николаевна?
И чей-то умоляющий голос, как ветерок, прошелестел над головой:
- Не ругайтесь, Семен Афанасьевич. Не надо...
"Откуда этот знакомый голос? - в полусознании мелькнуло у Алексея. -
Кто это? И зачем эта боль?.."
Опять тишина. Потом опять звякнули инструменты. И тот же прокуренный
голос, как удары в тишине:
- Пульс? Пульс?..
Это он слышал уже смутно. Тягуче-обморочно звенело в ушах. Но, на
мгновенье открыв веки, он увидел перед собой острые прищуренные глаза.
Большие руки этот человек держал на весу перед грудью. В глазах хирурга
возникли золотисто-веселые блестки. Он, всматриваясь, наклонился, локтем
повернул к себе все в поту лицо Алексея, сказал:
- Уносите!
"Странно, - подумал Алексей, - как с мальчишкой". И он уже не помнил,
как его положили на каталку, как Валя мягко вытирала его потное лицо
тампоном, осторожно отстраняя со лба волосы.
Неужели он когда-то сидел в классе, решая задачу с тремя неизвестными,
а за раскрытыми окнами густо шелестела листва, галдели возбужденные весной
воробьи, и веселые солнечные блики играли на полу, на доске, на парте?
Неужели когда-то, после экзаменов, он лежал на горячем песке пляжа на
берегу залива, загорал, нырял в зеленую воду и испытывал необыкновенное
чувство свободы на целое лето? Неужели он сыпал на грудь сухой,
неудержимый песок и болтал с друзьями о всякой ерунде?
Неужели в тихие, прозрачные вечера, когда во двор опускались тени, он,
загорелый, в майке, играл в волейбол, замечая, что Надя Сергеева смотрит
на него внимательными глазами?
Ленинград - то зимний, с поземкой на набережных, с катком и огнями, как
звезды, рассыпанными на синем льду, и белый, с перьями алых облаков над
Невой и звуками пианино из распахнутых окон на Морской - все время
представлялся Алексею.
Каким же солнечным, милым и неповторимым было это прошлое! И было
трудно поверить, что оно никогда не вернется!.. Нет, жизнь только
начинается, и впереди много белых весен, снежных ленинградских зим, летней
тишины на заливе. И он будет лежать на горячем песке, и нырять в зеленую
воду, и будет покупать газировку в ажурных будочках на Невском...
...Там, в Ленинграде, осталась мама, а Ирина, младшая сестра,
эвакуировалась к тете, в Сибирь. Давно-давно она писала о блокаде, о том,
что мама не захотела уезжать и осталась работать в госпитале. Где она? Что
с ней? Неужели потерялся его адрес? Сколько раз менялись его полевые
почты? Где она?
Все, что было для него родственным и близким, с особой ясностью
всплывало в его сознании, перемешивалось, путалось, и он с тоскливым
желанием покоя витал в запутанных снах, как в бреду.
На шестые сутки он почувствовал теплый свет на веках, услышал легкий
звон капель и вроде бы шорох деревьев за окном.
Это был не бред. Эти звуки доносились из настоящего мира. И он открыл
глаза - и увидел притягивающий свет реального мира, где были солнце,
тепло, жизнь.
Было ясное, погожее апрельское утро. Почерневшие от влаги сучья стучали
в мокрые стекла; и Алексею сначала показалось: идет на улице сильный,
шуршащий, весенний дождь. В госпитальном саду оглушительно кричали грачи,
качаясь на ветвях перед окнами; наклоняя головы, они заглядывали сквозь
стекла в палату нахальными глазами, как будто говорили: "Чего лежишь?
Весна ведь!" - и, раскачав ветви, взмахивая крыльями, улетали в синюю
сияющую пустоту неба.
Погладив рукой нагретое одеяло, Алексей долго смотрел в окно, в мокрый
парк, чувствуя, как лицо ласкалось солнцем, воздухом, видя, как в открытую
форточку шел волнистый парок. Потом сверху полетела сверкающая капля,
разбилась о подоконник: "Дзынь!"
"Ш-ш-шлеп!" - следом что-то зашуршало, загремело в водосточной трубе:
должно быть, оттаявший снег скатился с крыши, шлепнулся о влажный тротуар.
И Алексей, слабо улыбаясь, пошевелился и посмотрел на свою руку, еще не
веря, что он выздоравливал или выздоровел. А в соседней палате негромко
переговаривались голоса, из коридора иногда доносился стук костылей; раз
кто-то густо чихнул возле самой двери, и сразу отозвался живой голос:
- Будь здоров, Петр Васильевич!
- Сам знаю...
- Что, продуло ветерком-то на крылечке?
- Не-ет, на солнышке - хоть загорай. Печет! Это так, от воздуха!
Наверно, во всех палатах сейчас пусто - никого силой не удержишь в
корпусе. Все собрались с утра на крылечке, сидят, переговариваются,
покуривают, слушают крик грачей в саду, глядят на солнце, на подсыхающие
деревья: так всегда в госпиталях весной. Порой, стуча каблучками, пройдет
в перевязочную, что во дворе, Валя; ее серые строгие глаза взглянут из-под
ресниц, и при этом она скажет: "Вы почему распахнули халаты?" - и раненые,
намного старше ее, семейные, степенные, сконфуженно запахнут халаты и
долго задумчиво будут смотреть ей вслед.
Алексей до ясновидения представил это и, слушая звон капели по
железному карнизу, вдруг подумал: всю войну он жил ожиданием, что рано или
поздно он увидит, поймет настоящее счастье, ясное и неповторимое, как это
апрельское утро, с его капелью и грачами, с ласковым солнцем и мокрыми
стеклами.
Целые дни кричали и шумели грачи; тополя гнулись в госпитальном саду -
шел с юга теплый влажный ветер. Под деревьями кое-где еще лежали островки
снега, но песчаные дорожки на солнцепеке уже подсыхали. С намокших ветвей
косо летели капли - на пригревшийся песок, на сырые, темные скамейки, а на
крыльцо то и дело падали сосульки, тоненько звенели, скатываясь по
ступеням, которые дымились легким парком, - настоящий апрель.
Алексей, укутанный в госпитальный халат, сидя на перилах, смотрел
вокруг, возбужденный весной: сегодня в первый раз ему разрешили выйти на
воздух из палаты. Вокруг толпились раненые, нежились в соломенных
качалках, грелись на солнышке, расстегнув халаты.
Разбитной пулеметчик Сизов, с орденом и медалью, привинченными прямо к
нижней рубахе, увеличительным стеклом выжигал на перилах "1945 год". От
перил взвивался струйкой белый дымок, а Сизов говорил подмигивая:
- Оставлю девчатам о себе память. Небось посмотрят, вспомнят: был такой
Петька Сизов. Гляди! Гляди! Сейчас подерутся, дьяволы! - он захохотал. -
Вот черти весенние, на передовую бы их. И горя не знают.
В саду под скамейкой сошлись, подрагивая хвостами, два госпитальных
кота и, выгнув спины, орали угрожающе и тягуче. Раненые заговорили:
...Закладка в соц.сетях
