Жанр: Драма
Повести
...и
щекочуще - запахло смертью. И, со страхом и ненавистью к этому пистолету,
глядя на него, он снова ощутил вокруг себя провал, как тогда ночью, когда
шел на станцию во Внукове.
"Нервы, - додумал он. - У меня размотались нервы. До предела
размотались..."
Константин медлительно встал с дивана, поскрипывая рассохшимся
паркетом, прошел в другую комнату, включил свет. Комната ожила вещами Аси:
свитером, домашним халатиком на спинке стула. Окна стали черными,
превратились в плоские зеркала. Они мертво отразили зеленый парашют
застывшего на шнуре абажура и очертания лица Константина, выражение
которого он не разобрал, когда задергивал занавески.
Он выложил на письменный стол томики Тургенева, затем том "Жизнь
животных" Брема, который необходимо было сжечь. Этот наивный тайник для
"вальтера" все-таки был удобным - вырезанный бритвой футляр среди жирных
строчек, и в глаза Константину бросилось несколько слов, оборванных
выемкой гнезда, он прочитал машинально, не вдумываясь в смысл:
"...потрясенные ревом тигра животные..."
Он вздрогнул - громкий стук раздался в дверь из коридора.
Этот стук возник из шагов, голосов на кухне, из движения в квартире.
Стук начался в дверь первой комнаты. Он заполнил ее, рвался, проникая
оттуда, из другого мира.
И, отчетливо услышав этот сумасшедший стук, Константин быстрым и
сильным рывком охватил, сжал плоский и холодный как лед металл пистолета:
и, когда он оборачивался к двери, что-то знакомое, темное кинулось в лицо,
мелко задрожав в тумане, жирная пиния букв, смысл которых он уже не понял;
лишь в сознании его завязла мысль: "Вот оно, вот оно!"
За дверью гремели шаги. Стучали непрерывно.
И он понял, что это все - за спиной дышит пустота, в которой ничего
нет, кроме угольного бесконечного провала. И еще он успел подумать, что
сейчас, когда они войдут, исчезнут мать и отец, которых он уже забывал,
почти не помнил, и незабытая война, и Сергей, и сорок пятый год, и Николай
Григорьевич, и Ася, и ее радостно сияющие ему глаза ("Прости меня,
Асенька, прости меня!"), и Михеев, и Быков, и вся злость, и его мука, и
его страх за Асю, с которым невозможно было жить.
"Вот и все, Костя..."
И, одним движением толкнув руку с "вальтером" в карман, глядя на дверь
в другой комнате, он крикнул:
- Кто?..
В дверь прекратили стучать. Шагов не было. И только возбужденный голос
сквозь дыхание:
- Константин Владимирович! Константин Владимирович!.. Вы спите? - Это
был голос Берзиня.
- Кто там?.. Вы, Марк Юльевич?..
- Константин Владимирович! Откройте! Вы слышали? Вы спите? Радио...
включите, пожалуйста, радио!
- Что? Какое радио?
С испариной на лбу, очнувшись, он застонал, протер лицо, словно
разглаживая на нем напряжение мускулов.
И после этого повернул ключ в двери.
- Радио... радио! Вы слышали радио? Это второе сообщение... Вы слышали?
Берзинь на коротеньких ногах вкатился в комнату, волосы встрепанно
торчали с боков лысины, подтяжки спущены, били по ягодицам, как вожжи.
В руках у Берзиня была мышеловка, и несоответствие этой мышеловки и
выражения несчастья в глазах его, во всей его фигуре удивило Константина.
Он, не понимая, выговорил едва:
- Вы что?
- Вы послушайте... послушайте! Вы не слышали? Не слышали? Передали о
Сталине... И сейчас передают. Вы спали, да? Вы не слышали? Включите радио!
Где у вас радио?
- Что - Сталин?
- Включите радио. Включите радио! - повторял Берзинь, бегая по комнате.
- Где, где у вас радио? Передают. Сейчас!
Константин вбежал во вторую комнату; дергая зацепившийся шнур, включил
репродуктор - он размеренно ронял чугунные слова:
- ...и Совет Министров Союза ССР сообщают о постигшем нашу партию и наш
народ несчастье - тяжелой болезни товарища Иосифа Виссарионовича Сталина.
В ночь на второе марта у товарища Сталина, когда он находился в Москве
в своей квартире, произошло кровоизлияние в мозг, захватившее важные для
жизни области мозга.
Товарищ Сталин потерял сознание. Развился паралич правой руки и ноги.
Наступила потеря речи. Появились тяжелые нарушения деятельности сердца и
дыхания...
На Горбатом мосту тихой канавы Константин нащупал "вальтер" во
внутреннем кармане и резко бросил его через железные перила в неподвижную
вечернюю, расцвеченную огнями воду.
И не расслышал булькнувший звук внизу. Вода поглотила пистолет без
всплеска - и не было кругов в масляной черноте под мостом.
"Почему я этого не сделал раньше? Надеялся на что-то? Ждал? Не верил?
Что ж - вот она, добренькая черта: сомневаться до последнего момента! И я
не верил, сомневался?.."
Потом, скользя по гололеду ступеней, Константин спустился на безлюдную
набережную - и тут сбоку раздался стеклянный приближающийся хруст ледка
под чьими-то ногами. Он со споткнувшимся сердцем глянул из-за поднятого
воротника. Темная фигура постового, незаметно дежурившего в тени дома,
солидно, неторопливо надвигалась на Константина, голос ударил, как
выстрел:
- А ну, что бросил, гражданин? Что в канаву бросал?
- Пистолет. Обыкновенный пистолет, - внезапно с отчаянным спокойствием
проговорил Константна. - Этого мало?
- Чего-о? Вы эти шутки бросьте. Вчера одна тоже бросила. Ночью. Утром
посмотрели - младенчик на камушках. "Пистоле-ет"! Проходите, проходите,
гражданин.
Ночью он сжег в печи том Брема, в котором было вырезано гнездо для
"вальтера".
- Ты не спишь, Костя?
- Нет. Не могу.
- Это ужасно.
- Скажи как врач, инсульт - очень серьезно? Это излечимо?
- Да. Но это второй инсульт. Главный врач нашей поликлиники сказал, что
это второй. Первый был в тридцатых годах. Мы не знали. Он без сознания.
Поражены важные центры.
- Странно. Не могу представить, чтобы он был без сознания. Мы всегда
думали, что он вечен...
- Когда я шла из поликлиники, на улице останавливались люди. Везде
включили радио. Все молчат. Никто не ожидал. Знает ли об этом папа... там?
И Сергей.
- Наверно.
- ...Письма, которые писал Сергей Сталину... Он писал о папе. Теперь я
не знаю, что будет.
- Ася! Тебе неудобно лежать?
- Нет, нет... Что-то стало душно. Горло перехватило.
- Дать тебе воды? Тебе что-нибудь нужно, Асенька?
- Не надо. Ничего не надо. Возьми только руку из-под головы. Не
обижайся... Я вот так лягу. И все пройдет.
- Ася!
- Что, милый?
- Ася, все прошло?
- Да.
- Ася... что ты сейчас чувствуешь?
- Этого не объяснишь. Маленького зайца. Лапками копошится за пазухой.
- Я люблю тебя. Одну. Единственную. Я никогда никого так не любил.
- Костя, глупый, ты так сказал? А он возится там и не знает - ни тебя,
ни меня. Ни то, что в мире. Он сейчас ничего не знает.
- ...Ничего не знает. Ни о тебе, ни обо мне, ни о своем деде. Все ему
не нужно будет знать. К черту ему знать это!
- Нет! Он должен знать все. Я не хочу, чтобы он вырос комнатным
цветком. Нет. Он должен уметь драться, защитить себя. Он не должен давать
себя в обиду.
- Я уверен, Ася, он все же будет жить при коммунизме. Кулаки необходимы
будут для спорта. Это нам нужны кулаки. Ася... тебе удобно лежать?
- Да, милый. Сколько сейчас времени?
- Два часа ночи.
- Два часа... Костя, ты не выключал радио?
- Нет, радио включено.
14
На следующий день перед сменой Константин увидел Михеева.
Помедлив, Константин вытащил сигарету, помедлив, чиркнул спичкой,
затянулся, потом аккуратно бросил спичку в металлическую бочку около входа
- ждал, пока пройдет первый порыв злой неприязни, возникшей сразу при виде
широкой шеи Михеева со щеточкой отросших волос, лежащих на воротнике
полушубка, его крепкой, тугой спины, его ватных брюк, заправленных в
бурки.
Боком к Константину Михеев стоял в толпе шоферов, собравшихся перед
линией в закутке курилки, щеки его темнели плохо выбритой щетиной, угрюмое
лицо было непроспанно, одутловато, с похмельной, казалось, желтизной.
"Он был у больной сестры или на дне рождения, кажется? - вспомнил
Константин недавние слова Акимова. - Он приезжает с линии раньше или позже
меня, избегает встреч со мной!.. Или той ночью он еще где был? Что ж, и
это похоже. О чем он думает сейчас?"
- А я тебе говорю - нет! Соображать надо! - донесся из закутка
рокочущий бас Плещея. - Слухи, брат, как мяч, скачут!..
И Константин догадался, о чем говорили там.
Все, что задумал он, как бы теряло сейчас свою значительность,
растворялось в неспокойной и сгущающейся обстановке, все как бы
утрачивалось в последних событиях и незаметно отдалялось в охлаждающий
туманец.
"Так что же?" - спросил он себя.
Константин зачем-то выждал минуту возле бочки с водой, отражавшей
сквозь нечистые стекла окон фиолетовое мартовское небо, подошел к закутку
курилки. Его никто не заметил; увидел один Сенечка Легостаев, как всегда,
топтавшийся чуть в стороне с бутылкой кефира; несмотря ни на что, он
закусывал перед сменой. Здороваясь, он открыл, криво улыбнувшись
Константину, стальные зубы, спросил:
- Слышал? Что происходит-то на белом свете?
И, большим глотком отхлебнув из бутылки, навалился на чужие плечи, стал
не без любопытства заглядывать в середину гудевшей толпы шоферов.
Шли разговоры.
- Что тут предполагать! Все может быть. Иногда и профессора ни шута не
могут! - выделяясь, звучал натянутый густой бас Плещея. - Здоровье тоже
было немолодое. Но надеяться надо - обойдется, может. Об этом и думать
надо. А не о том, что профессора плохие. Все козлов отпущения хотим найти!
- В войну ни одной ночи небось не спал - думал за всех. Вот тебе и
кровоизлияние в голову. Сам все!
- С ним враги не особенно... Боялись. И Черчилль сволочь! И Трумэн...
Всех держал. Надорвешь здоровье, поди! А тут еще в юбилей письма в
газетах: "Родной наш, любимый". Как сглазили!
- Да ты только, Семенов, ерунду не пори, моржовая голова! - раздраженно
загудел Плещей. - "Сглазили"! Чего сглазили? Орел ты, вороньи перья! Ты
еще у бабушки на самоваре погадай! Тут даже у нас некоторые балабонят, что
врачи, мол, виноваты!..
- Я что, Федор Иванович? Я не болтал такое...
- Да ты, может, и нет. Ну а чего ты сразу задом заюлил-то, Семенов?
Чего скис? Чего перепугался?
И в это время Константин через головы шоферов увидел повернутое к
диспетчеру Семенову грубоватое и заметное оспинками лицо Плещея, сидевшего
на скамье; рядом молчаливо сидел Акимов, ресницы опущены, белые волосы
зачесаны назад. Плещей сказал грустно Семенову:
- Разное болтают, брат. Это я тебе как коммунист говорю. Чешут языками
направо и налево, озлобляют только всех. Всегда виновных ищем! - Он
крепким хлопком выбил сигарету из мундштука. - Так, Михеев, или не так?
Чего ты на меня из-за Семенова, как на огонь, смотришь? Это ты, что ли,
тут утром болтал, что Сталина врачи отравили? Значит, как - профессора в
ответе?
- Вы, Федор Иванович, больно уж как-то неполитично говорите, - ответил
надтреснутым голосом Михеев, моргнув, как на яркий свет, глазами.
- А ну - конкретно! В чем? - рокотнул Плещей, упираясь кулаками в
колени.
Михеев заговорил угрюмо:
- Разве о вожде народов кто болтает? Любили мы его, как отца. И так
далее. Вы, как секретарь партийной организации, объяснение людям должны
дать. А вы только людей высмеиваете, рты зажимаете. Семенову вот... Я, как
беспартийный гражданин, даже не могу согласиться с вашим объяснением.
Плещей с зорким удивлением коротко остановил взгляд на Михееве и грузно
ударил кулаками по своим коленям.
- Сосунок! Телецок вислоухий! - зарокотал Плещей насмешливо. - Ты меня
будешь учить политграмоте! Когда ты задуман был на печке, я уже в партию
вступил, Ленина видел, пятилетки строил. Ты что же, Михеев, ответственней,
значит, коммунист, чем я? Значит, ты патриот и стоишь на страже? А ты,
круглая голова, два уха, по-русски слово "правда" знаешь!.. Здорово,
Костя! - в наступившем молчании, точно остыв и уже мягче сказал Плещей,
заметив Константина, подошедшего в эту минуту сбоку Михеева; и взглянул
Акимов, обрадованно поздоровавшись движением век; стали оборачиваться к
Константину лица шоферов. - Садись с нами, Константин! Где же пропадаешь?
В обрез что-то приходить начал, не видно тебя совсем, кореш! -
грубовато-ласково проговорил Плещей и раздвинул место на скамье рядом с
собой и Акимовым. - Посиди-ка, расскажь что-нибудь, а то тут... мозги
растопырились!
- Действительно, пропадаешь где-то, Костя, - сказал Акимов.
Но Константин не успел ответить, кивнуть Плещею, Акимову, знакомым
шоферам - на секунду встретился с глазами Михеева, невыспавшимися,
красными, стоячими, как у птицы ночью, потом, словно кто-то махнул по
глазам Михеева, мгновенно застлал тенью, - зрачки скользнули книзу.
- Здорово, Илюша! - проговорил Константин. - А я тебя искал вчера. Или,
говорят, ты меня искал? Простите, ребята! - прибавил он, обращаясь ко
всем. - Я одну минуту! Он давно хочет со мной поговорить. Но без
свидетелей. Пошли, Илюша! Я готов.
- Заболел? Отстань, дурак! - презрительно сказал Михеев.
И, багровея, заплетаясь бурками, как-то угловато пошел от курилки к
машинам, словно бы ожидая удара от Константина, который последовал за ним.
Возле машин Михеев вдруг спросил срывающимся голосом:
- Чего от меня хочешь?
- Ничего, ничего страшного, - обняв его за плечи, ответил Константин. -
Только передам тебе несколько слов от одного человека... По его просьбе.
- Какого человека? - нахмурился Михеев. - Врешь все!.. Чего пристал?
- Ты позвонишь этому человеку по телефону - узнаешь. Но тогда будет
поздно. Для тебя! - Константин поощряюще пошлепал его по натянутой, как
барабан, спине. - Для тебя! Пошли, Илюша. Давай вон туда. За машины. Там
никто не помешает. Это секретный разговор. Я при всех не могу.
- Бешеный дурак! - опасливо проговорил Михеев. - Зачем глупость при
народе болтал? Что подумают? Тебе за это - знаешь?
- Спокойно. Не надо волноваться, Илюша. Я сделал это для отвода глаз. Я
ведь всю войну был в разведке, знаю, что такое вторая игра. И конспирация.
А ты еще сопливый мальчик, хотя и хорошо кое-что делаешь...
- Ты что это болтаешь? - угрожающе произнес Михеев.
"Вот оно, сейчас, вот оно!" - подумал Константин не с новью узнавания,
а с каким-то жутким, даже сладостным, удовлетворением.
- Пойдем, Илюша, - проговорил он. - Я все возьму на себя.
В закутке - в самом дальнем углу гаража, за старой колонкой, за
стоявшими перед ремонтом машинами, тускло освещенными солнцем сквозь
огромные и пыльные окна, Михеев, возбужденно оскалясь, выкрикнул
Константину:
- Ну, чего хочешь?
- Давай здесь, - тихо и веско произнес Константин и положил руку ему на
плечо.
- Чего ты хочешь? Чего?
Михеев, весь напрягшись, враждебно-настороженно бегал взглядом по груди
Константина, широкоскулое, клочковато выбритое, помятое лицо подрагивало,
как от тика.
- Чего? Чего ты?.. Что за разговор?
- Разговор очень короткий. Только запоминай, - размеренно сказал
Константин. - Запомни, парень... запомни... что на этом свете есть правда.
Я давно хотел тебе это напомнить. Очень давно. И так уж, слава богу,
устроен свет, что всяким сволочам бывает конец! Это первое...
- О чем ты? Чего ты? - вскричал Михеев, пытаясь вырваться из-под руки
Константина, но не хватило силы. - Пусти!
- А ты потерпи, Илюша.
- Пусти, говорят! - Михеев астматически задвигал широкой шеей, глаза с
выражением страха выкатились и будто отталкивали Константина. - Пусти!
Пусти!..
- Запомни второе, Илюша, - проговорил Константин, не отпуская его. - Я
прошел огонь, воды и медные трубы, а ты еще - кутенок. Если завтра же ты
не перестанешь клепать на меня, Плещея и Акимова, на всех остальных из
парка, на кого ты должен клепать, я сделаю так, что в кармане вот этого
твоего полушубка найдут оружие, а в твоей машине обнаружат кое-что, от
чего можно крепко сесть! Ты меня понял, Илюшенька? Тем более что в парке
не найдется ни одного человека, который тебя нежно любит! Запомни, милый:
все будет сделано, как в ювелирном магазине. Запомни еще! Не торопись,
милый, не рассчитав силы, - можно самому себе к черту снести затылок!
Запомнил? И еще, Илюшенька, - Константин, прищурясь, жестко стиснул
окаменевшее плечо Михеева. - Я легко могу позвонить Соловьеву по телефону
ка-ноль... и доложить о тысяче рублей, которыми ты хотел купить свое
молчание. Ты помнишь, как просил у меня тысячу рублей и обещал, что все
будет в порядке?
- Пусти! Какие деньги? Сволочь! Пусти-и! - придушенно выдохнул Михеев и
вдруг озлобленно, разевая рот, двумя кулаками пнул Константина в грудь,
стремясь оттолкнуть его от выхода из закутка, пронзительно крикнул: -
Врешь! Пусти, душегуб!.. Бешеный! Не хочу! Уйди, гад! Пусти-и!..
- Заткнись, гнусная морда! - Константин схватил его за борта полушубка,
всем телом притиснул к стене, подавляя желание ударить, тряхнул так, что в
горле Михеева екнуло. - Молчи, харя! И запоминай, что говорят! Отвечай,
шкура, запомнил? Запомнил?
Лицо Михеева расплывалось блином; он горячо дышал в губы Константина и,
ворочая шеей, прижатый к стене, мычал, зрачки чернели, перебегали точками;
и Константин, испытывая отвращение и ненависть, повторил:
- Запомнил, сволочь? Иди еще не дошло?
- А-а! Пусти-и! Пусти-и!..
Михеев с неожиданной яростью забился в его руках, ударил коленом в
живот, и Константин, превозмогая острую боль в паху, притянул его и,
выругавшись, изо всей силы кинул спиной к стене, подальше от себя - он не
хотел драки, зная, что может не удержаться от нее.
Охнув, Михеев сполз по стене на пол и, раздвинув ноги в бурках, кашлял,
задыхаясь, выдавливал вместе с кашлем:
- Убить захотел? Убить? Я тебя упеку!.. Пистолет у тебя...
разговорчики. Я тебя...
- Что-что! - крикнул Константин и бросился к нему. - Что ты сказал?
- Не трожь! - взвизгнул Михеев, засучив бурками по грязному полу. - Я
ничего не говорил!.. Не говорил я! Убить хочешь?.. Не трожь!
"Похоже. Очень похоже, - подумал Константин. - Так и Быков".
- Убить?..
- Этого мало, сволочь!
- Чего вас тут надирает? Что за крик еще? - раздался голос в проходе
закутка.
Константин оглянулся и тут увидел торопливо входивших в закуток
насупленного Плещея, Акимова и вместе с ними весело изумленного Сенечку
Легостаева, как бы всем лицом своим ожидавшего скандала. Константин
сказал, сдерживая голос:
- Вот визжит парень непонятно почему...
- Что тут еще, Костя? Что этот... упырь на полу загорает? - мрачно
спросил Плещей, быстро окидывая, глазами обоих из-под сросшихся лохматых
бровей. - Разговор? А крик зачем? На весь гараж!
- Был разговор. По душам, - ответил Константин и кивнул на Михеева,
медленно вставшего, злобно, со всхлипами сморкающегося в скомканный
платок. - Илюшеньке захотелось посидеть на полу, охладить поясницу.
Странности у него. Во время серьезного разговора садится на пол. Не
удержишь.
Сенечка Легостаев захохотал, нагло показывая стальные зубы; Акимов
испытующе поглядел на Михеева, затем на Константина и потупился.
- Бывает, - равнодушно произнес Плещей и сплюнул с непроницаемым видом,
словно ничего не заметил здесь. - Иногда полезно бывает задний мост
охладить. Только крика не надо. Лишнее!
Не подняв головы, Михеев по-бычьи протиснулся к выходу между Плещеем и
Акимовым, вышел из закутка и заплетающейся походкой двинулся к машинам в
сопровождении Сенечки Легостаева, который, ухмыляясь, спрашивал его:
- Чего бараном орал, гудок?
- Ну? - хмуро сказал Плещей и подтолкнул Константина к выходу. - На
линию давай. Все должно быть как у молодого в субботу! Идеально. Ни одной
придирки в смену! Ясно? Все как надо. И Акимов не понял, и я не понял.
Ясно? У нас слух плохой... А Сенечка умом не допер.
- Понял, Федор Иванович, - негромко ответил Константин. - Спасибо. Я
все понял.
- Давай, давай на линию!
Вечером, бреясь в ванной, Константин долго разглядывал свое лицо,
темное, смуглое, похудевшее, казалось, обожженное чем-то; глаза смотрели
устало и ожидающе - незнакомо. Прежде, бреясь и любя эти минуты, он
насвистывал и подмигивал себе в зеркало, чувствовал тогда, как молодеет
кожа на пять лет. Теперь бритье не так ощутимо молодило его - подчеркнуто
открывало чуть тронутые сединой виски, - и мысль о том, что Ася видела это
его новое лицо, была неприятна Константину.
Потом, ожидая Асю, он приготовил стол к ужину и задумчиво, со знанием
дела, как будто всю жизнь занимался этим, заваривал чай. Теплый пар,
подымаясь, коснулся его выбритого подбородка, защекотал веки. И он опять
представлял свое лицо темным, усталым, каким видел его в зеркале, и лег на
диван, поставил пепельницу на стул.
Тишина стояла в квартире теплой неподвижной водой, и звуки расходились
в ней, как легкие круги по воде: приглушенные заборами далекие гудки
машин, изредка позванивание застывших луж под чьими-то шагами во дворе. И
было странно: то, что произошло с ним в последние дни, и то, что
происходило в мире, бесследно тающей зыбью растворялось в этой тишине, и
он почувствовал, что смертельно, до тоскливого онемения устал, что его
охватывает равнодушие ко всему, это бездумное расслабление мысли и тела.
Он поморщился, услышав затрещавший телефон.
От неожиданного звонка закололо в висках. Но он не хотел вставать, не в
силах разрушить это состояние бездумного и отрешенного покоя; затем с
насилием над собой снял трубку - могла звонить Ася.
- Да...
Трубка молчала.
- Да, - повторил Константин. - Да, черт возьми!
- Мне Константина Владимировича...
- Я слушаю. Слушаю! Кто это?
- Добрый вечер, Константин Владимирович, - откуда-то издалека
зашелестел в мембране мужской голос, и Константин переспросил раздраженно:
- Да с кем я говорю? Ничего не слышно!
- Слушайте меня внимательно и не перебивайте. И не задавайте никаких
вопросов. Я звоню вам для того, чтобы дать только один совет. Я понимаю,
что Илья Матвеевич трус и деревянный дурак, но и вы поступаете не более
умно, простите за прямоту. Мой вам совет: выбросьте немецкую игрушку куда
угодно, чтобы у вас ее не было. Если вы еще не выбросили. И если вам
нравится дышать свежим воздухом. Надеюсь, этого телефонного звонка не было
и вы ни с кем не разговаривали. Не говорите об этом и жене. Это все!
Константин вытер обильно выступивший, как после болезни, пот на висках,
пошарил сигареты на стуле и, когда закурил, вобрал в себя дым, обморочно
закружилась голова.
"Ловушка? Это ловушка? Но зачем, зачем? Соловьев... У него был Михеев?
Озлобился и пошел? Что ж - вот оно, злое добро? А как? Как иначе?.. Это
был голос Соловьева? Он говорил! Его голос. Неужели он симпатизирует мне?
После того разговора? Соловьев? Зачем? Что ему? Для чего?"
Константин с туманной головой начал ходить по комнате, не понимая и не
зная, что нужно делать теперь, лишь чувствуя, что его удушливо опутало,
как сетями, что он не может решиться сейчас на что-то, ничему не веря уже.
"Неужели? Не может быть!.. И это - правда? - подумал он. - Все равно!
Все равно!.."
- Да, умер...
- Чего сказываешь, гражданин? В платке я, не слышу.
- Умер, говорю, Сталин. Не приходя в сознание.
- Го-осподи! А я слышу - музыка... Из Воронежа ведь я, у сродственников
остановилась... Утром встала, брательник на работу собирается. "Плохо", -
говорит. А я-то говорю: "Разве врачи упустят?" Упустили!..
- Мамаша, не мешайте! Если идете - идите! Со всеми... А вы - под
ногами!
- Бегут, что ли, впереди?
- Да нет. Стоят. Милиция порядок наводит.
- Когда диктор сообщал, голос так и дрожал. Говорить не мог...
- Как вам не стыдно, товарищ? Со стороны пристраиваетесь! Колонна
оттуда идет! Во-он, оглянитесь!
- Это что же, родимые, его смотреть?
- ...Да, не приходил в сознание...
- Сто-ой!.. По трое бы построились! Товарищи, товарищи!
- Оживятся они сейчас... Рады!
- Как же мы теперь без него? Как же мы жить-то будем?
- Кто оживится?
- Да всякая международная сволочь. Как раз тот момент, когда они могут
начать войну...
- Американцы соболезнование не прислали.
- Куда же смотрела медицина? Лучшие профессора!
- К сожалению, он был не молод. Здесь, видите ли, и медицина бессильна.
Как врач говорю.
- Кто после Аллилуевой был его женой?
- Да кто-нибудь был...
- Что-о? За такие слова - знаете? В такой день - что говорите?
- Я ничего не сказал, товарищ...
- Что было бы с нами, если бы не он тогда...
- Впереди есть милиция?
- Когда война началась, выступал. Волновался. Боржом наливал. По радио
слышно было, как булькало...
- Иди рядом со мной. Не отставай!
- Верочка, не плачь! Не надо, милая. Слезами сейчас не поможешь. Я
прошу тебя.
- Гражданин, это ваш сын? Смотрите, у него снялась галошка! Промочит
ноги.
- Я на всех стройках... И в первую пятилетку, и потом...
- Социализм вытащил...
- Когда брата в тридцать седьмом арестовали, он Сталину письмо написал.
- Ну? Что вы шепотом?.. А он...
- Не передали ему, видать, секретари.
- Девочка, где твоя мама? Ты одна? Слушайте, чей это ребенок? Чей
ребенок?
- Дедушка Сталин умер, да? Я пойду смотреть. А мамы нет дома.
- Господи! Иди сейчас же домой! Ты потеряешься! Что же это происходит?
- Те улицы оцепили. И проходные дворы. Народу-то...
- От Курского вокзала...
- Неужели Манеж перекрыли? Через Трубную?
- Слово у него было твердое. Много не говорил.
- В праздники на Мавзолее стоит, рукой машет... А последнего Первого
мая его не было...
- Как это не было? Я сам видел.
- Да, проститьс
...Закладка в соц.сетях
