Жанр: Драма
Южный крест
... сих пор и которые по большей части и составляют
окружающий мир. Сердце его отогрелось от этого понимания и от своей
терпимости. И счастливый этими чувствами, он понял, что знает теперь
разгадку любви: он любил ее, он любил и себя, и свои мысли о ней, и о себе,
а, главное, о своей перемене, о своей новой вере, и в этом было великое
приятие мира - то состояние, которое он не ведал раньше как единственное
дарующее счастье.
Глядя в это светлое лицо, никто теперь не смог бы сказать, что у него
трудная улыбка. Теплом отзывались его глаза навстречу другим глазам, и
открытой нежностью смеялись губы. Но некому было порадоваться этой перемене:
Светы не было рядом. Ее жизнь, лишь задев его краем, отошла и совершалась
вдалеке, более не пересекаясь. Она иногда замечала его перемену, но это
чувство не удивляло ее сердце как нечто новое и решительное, ибо ее глаза
были развернуты на перемены, происходящие в других людях.
Бегая по своему пустому дому, стараясь справиться с неостановимой
болью, Илья постепенно стал утрачивать свое новое, волшебное состояние: ему
не хватало благотворной подпитки. Ведь известно, как нечасто, трудно родятся
возвышенные чувства, уступая место другим, более каждодневным, более
общепонятным, особенно если ничто не вливает в тебя дополнительные силы быть
иным, быть больше, чем ты был всегда. Тогда ты остаешься один на один со
своей высокой заявкой, уже понимая, что осуществление ее дело только твоих
внутренних усилий, невидимых, ненужных ровным счетом никому и неизвестно,
свойственных ли тебе. Иногда в такой момент бывает трудно отказаться от
вполне законного раздражения.
Для Ильи это было тем более естественно, поскольку в своей неожиданной
и трудной перемене он все острее стал замечать невыносимую свою оторванность
в этой стране от того, что он знал и любил, от того, что мириадами
неуловимых черт пронизывало, наполняло и составляло когда-то жизнь. Его
гордость, его независимость надломились: с изумлением и даже страхом он
ощутил себя по- настоящему одиноким. Среди австралов, где он не мог найти ни
эрудиции по своему вкусу, ни психологического сближения, на работе, где он
не уважал коллег за их невежество и отсутствие самозабвенного увлечения
наукой, в русской компании, где он привык насмехаться над скудоумием
знакомых, которые, живя здесь, быстро и неумолимо "отставали". Может и был
один человек, от которого можно было услышать самостоятельные слова - это
Вадим, но, черт побери! это был совсем не тот человек, с которым Илья хотел
бы искать сближения!
Светка, она - яркая, близкая и - какая бы ни была, но насквозь своя,
русская - она, она была последней близостью, последним пристанищем в этой
сумасшедшей пустоте. Он понял ее, как шанс, как последнее спасение. И так
решив свою жизнь в момент, когда он оказался один на один с отсутствием
будущего, в вакууме, который стал слишком велик для него одного, теперь он
страстно и нетерпеливо ждал ее прихода.
Сейчас, в одуряющей слабости перед ней, он услышал вещи невозможные,
слова, которые люди наверняка говорили о нем, но которые он не желал ни
понимать, ни знать, ни даже единожды преклонить к ним ухо, - потому они
ударили его ослепительной молнией, оказавшись несправедливейшей и чудовищной
новостью. Она, она презирает!
Сердце его сотряслось, и вся новосотворенная вялость отступила. И,
освободившись, душа его тотчас вернулась к своим истокам, к своему обычному,
понятному состоянию. Медленно и точно лицо его потемнело от страсти: все
немедленно должно стать так, как хочет он! Окатив его стремительной волной,
она невидимыми, волшебными мазками тяжело изуродовала его красивое лицо. Он
молчал, трепеща и сдерживаясь из последних сил. Свысока, но остро, даже
болезненно разглядывал лица женщин, не ставя ни во что их мнение, но, как
настоящий деспот, прищемленный в чем-то, нетерпеливо старался любой ценой
вернуть свое безусловно особенное положение среди людей.
Света, с насмешкой улавливая эту игру на его лице, приостановилась и
проговорила замедленно:
- Что, красавчик, тебе неприятно? Как же мы тебя недооценили... - она
впилась глазами в его мрачное лицо и заговорила, с наслаждением подыскивая
слова, но волнение мешало ей это сделать: - А! с тобой нельзя так
разговаривать...
- Не сметь... - произнес Илья в беспамятстве, а в голове черт знает
отчего крутилось: не соизмеримы твои достоинства даже с похвалами
возносящих.
- ...Я и говорю - с другими-то можно, а с тобой нельзя. Особенно при
свидетелях. У нас самолюбие ого-го! нас ценить надо, ласкать самолюбие наше!
Все могут в дерьме оказаться, да ты не таковский. Ты не все, другим не чета!
"Охлажденный скептик и романтик одновременно"! Какой он исключительный! А уж
талантлив! Куда нам, черной кости, с тобой образованным тягаться, да еще
кровей каких древних. Разойдись - он идет! - она метнула на него тяжелый
взгляд. - Еще мы чувствуем себя, - она вспомнила, - "чуждым обществу".
Верно! Людей ты презираешь! Да ведь ты без них дня не утерпишь: только бы
вокруг егозили, в рот заглядывали. Без похвалы, поди, и заболеть можешь,
ха-ха-ха!
"Вот тебе и Светка!.." - ахнула Ирка.
- Кто твоими красотами восхищаться станет? Только женщины! Мужики, тебя
разглядев, плюнут и уйдут, а с женщинами есть чем заняться. Ты их можешь
задурить и, на их слабость надеясь, свое величие показать! - она
рассмеялась, и неожиданно свободно и сильно прозвучал ее смех. - Как ты
пыжишься перед нами, дурами жалкими, бедняга! Лезешь высоко, а оборвешься
оттуда с треском, на потеху! Ты на себя любуешься, чванишься, а все
напрасно: того не видишь, что никогда тебе вверх не подпрыгнуть, чтоб ты,
парень, знал! - прибавила она со злобным юмором.
Точно ударом лицо его продернулось судорогой - Илья, наконец, что-то
понял всерьез. Последние силы оставили его: породистые черты лица вдруг
утратили изящество, поползли и сложились в безобразную харю. Долго
сдерживаемое страдание, вынужденная покорность и бессилие рванули наружу. Он
успел еще подумать, что именно унижение - вот чего он не простит! В какую-то
секунду он вспомнил свою бывшую семью, свой Домашний Храм и, почувствовав в
себе необыкновенную силу - как тогда, в те времена, бешеную нахрапистость,
которой не смел перечить никто, заорал в точности, как в те пресветлые
времена:
- Да кто ты такая передо мной!!! Ты - ничтожество!!!
Ничем не сдерживаемый вал чудовищной разрушительности, злобы
невероятной силы обрушился на них. Женщины смотрели на него завороженно. А
он, сжавшись весь, плюясь, дико завизжал какую-то похабщину, приближаясь к
Свете. Та не могла поднять руки, ступить шагу. Полный ступор нашел на нее. В
следующее мгновение он бы, наверное, раскроил ей череп, если бы дверь не
звякнула и в комнату, гогоча, не ввалился Костик, а за ним и Боб с портфелем
под мышкой.
Все бывшие в комнате как будто были пойманы на лету, схваченные
внезапностью вторжения. Боб, не успев договорить слова приветствия,
уставился на замороженную группу. Бурно меняющиеся выражения лиц так изумили
его, что он остолбенел с поползшей вкось улыбкой. Ирка судорожно вздохнула.
- Ничего, Боб, ничего не происходит! - выкрикнул Илья и врезал по стулу
каблуком, отчего тот, с неистовым звоном грохнув о напольные часы, выбил
стекло. Илья истошно взвизгнул, с разбегу пнул входную дверь и вылетел вон.
Ирка сделала шаг к подруге, но та задрожала с огромным напряжением и,
сжав свое лицо, страшно закричала. Через секунду слезы хлынули, сотрясая ее,
и Боб с Иркой, бессмысленно озираясь, потащили ее к дивану. У нее началась
истерика. Света что-то пыталась сказать, но не могла и, обливаясь слезами,
порывалась убежать через заднюю дверь в сад. Долго не отвечала, обнимая
Ирку, пряча лицо.
Видно было, что Ирка глубоко потрясена этим неожиданным для нее обликом
Ильи. Она определила Свету ночевать в своей комнате, а мужа и сына отдала на
попечение друг друга до следующего дня.
В печали прошел этот вечер. Света говорила и много плакала. Ирка
слышала необычные вещи, не слыханные от подруги раньше. Глубокое, темное еще
для самой Светы изменение произошло с ней за последние месяцы, та большая
работа, которая началась годы и годы назад - кто знает, как давно - но не
вызревшая, не проявленная раньше. Можно предположить, что в ее личности было
что-то, что позволило соскочить с точки замерзания. Сила чувств, искренность
переживаний или обостренное чувство искажаемой справедливости, ответить
одним словом трудно. Только то, что представляло для нее годами несомненный
интерес, теперь отчего-то оказалось в тени. И для нее мало-помалу наступили
вот эти, настоящие времена. Под влиянием новой любви или отвергнутых,
неразделенных чувств, или просто потому, что пришло время: кто угадает,
почему и когда все, что скапливается в сердце годами, вдруг, без спроса,
неумолимо пробивает себе путь наверх. Во времена прорастания созревших
зерен, в те времена, когда легкими блестками опадают все щиты и за
отшлифованной поверхностью собственного облика проступает нежная мякоть
нетронутой сердцевины. Во времена самосуда, справедливость или
несправедливость которого не видна и приговор не очевиден и годы спустя.
Света говорила: печальными и вдумчивыми были ее слова. И это были
другие мысли и о других ценностях, взятые с тех сторон, которые раньше
нимало не занимали ни ту, ни другую женщину. Как будто с натугой ржавого
колеса ворочалось что-то внутри, разминая и поднимая из глубин непонимаемые,
никчемные доселе, но, оказывается, такие реальные и живые представления.
- Ириша, - шептала Света в полумраке, - знаешь кого я любила больше
всего?
- ?
- Папу. Спросишь: "Зачем ты от него сбежала?"
- Спрошу. И маму зачем увела?
- Не знаю, как это рассказать... Ты ведь его не видела? - она натянула
на себя одеяло, как кокон. - Он ребенок, ласковый такой. Ему уже за
пятьдесят, а у него глаза, как у... ангела. Он вообще как неотсюда. Ты таких
встречала?
- Нет. Только слышала, что такие попадаются.
- Ну вот... - Света тяжело вздохнула, - когда я была маленькая, он был
всем для меня. Мне не нужны были подружки, я ходила за ним хвостом. Он
добрый, легкий такой. Он рисовал мне картинки, сочинял к ним стишки. И так
хорошо шла жизнь... очень долго. А когда мне стукнуло одиннадцать, он
влюбился. Я-то, конечно, ничего не знала, но дома все пошло вкривь и вкось.
Он стал совсем другой: мной почти не занимался, был рассеян. То мама начала
пропадать, то он. В памяти остался наш дом и ужасное напряжение, как перед
ливнем. А потом... мама сказала, что папа влюбился и уходит жить в другой
дом. - Света замолчала, переводя дух. Несмотря на давность лет, события эти
неизменно тучей ложились на ее душу. - Очень странно... - протянула она, -
но у меня было чувство, как будто он бросил меня, понимаешь? Не маму, а
меня! И я уже никогда не могла от этого отделаться. В первое время было
оглушение, вата. Я ничего не помню из тех лет - до самого конца школы. Один
серый туман: нет этих лет и все, выпали. Потом уже какие-то лица, друзья -
много позже. И, знаешь, только месяц назад я узнаю от Николая Николаевича
правду о моей семейке.
- А он-то откуда знает? - разинула рот Ирка.
- Папа ему выложил, то что от меня скрывалось всю жизнь.
- Господи, Светка!
- Оказывается, Ирка, оказывается! - Света в волнении начала машинально
почесывать руки, - они сговорились обмануть меня, знаешь, для "пользы
ребенка"!
- Что ты тянешь! В чем дело?
- Не он! Не папа влюбился, а у мамы был любовник!
- Правда что ли...
- Папа ждал, когда она перегорит и к нам вернется. Не дождался.
Кончилось тем, что она его из дома попросила, а раз я должна была остаться с
мамой, они уговорились, чтобы папа все на себя взял, понимаешь?
- Он благородный человек!
Света сильно побледнела и пошла к двери.
- Ты куда? - вскинулась Ирка.
- Да нет, никуда. - Света бесцельно пошла к окну, посмотрела на темные
кусты. - Я ничего не соображаю... Все не так и не туда. Что же мне делать?..
- А что ты, собственно, должна делать?
- Разве ты не понимаешь, я всю жизнь отца ненавидела! Я же мучалась без
него! - в тоске вскричала она. - А потом, когда он нам приглашение прислал,
как я радовалась, с какой злостью думала: "Ну вот теперь, дорогой папочка, я
тебя накажу! За все, что ты у меня украл, за то, что ты меня бросил!"
- Ты его и вправду ненавидишь...
- Потому что люблю.
Они замолчали.
- Теперь все иначе - и он, и наше прошлое... - пробормотала Света,
прислушиваясь к себе, - только мама... но я на нее не сержусь... хотя она
все разрушила. А ведь она не представляет, как все распалось во мне...
Ирка машинально натянула одеяло повыше и с состраданием, моргая,
разглядывала подругу.
- Светик, может ты чего хочешь, может поешь или выпьешь, а?
- Это идея. Ты спи, уже поздно. А я выпью чаю, мне все едино - не
заснуть. Тихо-то как... - она прислушалась к глубокой тишине дома, чмокнула
Ирку и притворила за собой дверь. На кухне включила электрический чайник,
достала из холодильника кусок сыра. Сделала бутерброд и, забыв чай на кухне,
села в плетеное кресло на веранде.
Ночь, как всегда, была красива, ночь, как всегда, была неизменна,
роскошна и притягательна.
Она отметила это привычно, улыбнулась чему-то и принесла из кухни
яблоко. Положила его на перила и затихла в кресле. Через несколько минут
послышалось шуршание, по соседнему дереву соскользнул толстенький опоссум.
Усевшись на огромный пушистый хвост, он взял яблоко в лапки и принялся его с
хрустом есть.
- Раскормила тебя Ирка! Теперь ты силач, легче с котами воевать, -
подумала она и тут же забыла о зверьке.
Тоска охватила ее, и с замиранием сердца Света обвела глазами темный
двор и плотно подступившие громады кустов. Какие-то смутные блики пробегали
внутри, не определяя себя, нарастала боль. Мурашки пробежали по коже, и она,
быстро встав, в большом волнении прошла несколько шагов. Остановилась около
железной бочки с водой, не отрывая пустого взгляда от черной поверхности. С
усилием оторвала глаза, тоскуя, покрутила головой и, не чувствуя ног,
вернулась к веранде. Села на нижнюю ступеньку, привалившись к стене дома.
Боль нарастала, поднимая древние, как будто насмерть забытые впечатления,
такие глубокие, что, казалось, они поднимаются из ада. Она только успела
подумать, что они, кажется, действительно оттуда, и в эту секунду мысли
оставили ее.
Жизнь совершалась внутри. Без слов, без возможности схватить концы и
начала мыслей. И даже без видимых образов, летящих чередой и внезапно
ставших единственным словом. Она чувствовала пустоту. Но бессмысленно
уставившись в одну точку, она не в силах была разрушить эту минуту,
чувствуя, что эта пустота целостна, едина и заполнена каким-то важным
смыслом. Сама эта пустота была глубиной и смыслом. Света замерла в
прострации, чувствуя огромное напряжение, не участвовала в том, что
происходило внутри, не могла бы ни ускорить, ни оформить, ни понять. Доведя
нить до конца, эта бесформенная толща рано или поздно сама оформилась бы в
неожиданное, яркое понимание - без специально затраченных усилий.
Она глядела остекленевшими глазами в темные кусты, не чувствуя тонкого
и пахучего ветра, шелестящего и полного событий густого потока ночной жизни.
Не видя горящей, медленно, но неотвратимо идущей жизни ночного неба. Тучи
затянули звезды. Тонкая рябь, волнение прошло по листам.
Внезапно Света очнулась, не глядя вокруг и не размышляя, прошла в
гостиную, вырвала из записной книжки несколько листков и начала быстро
писать:
"Мой дорогой папа!
Прости меня за мои мысли о тебе. Ты был человек, которого я больше
всего ненавидела в жизни. Много лет, с того самого года. Наверное, так
случается с некоторыми детьми, если родитель бросает их. Я даже не
подозревала, как сильны эти чувства. Ведь ребенок не осознает их и самого
себя. Но ранние впечатления откладываются, как образы: иногда через слух,
зрительно, а иногда и ни так, и ни этак. Но они откладываются все равно.
Только вырастая, человек внезапно ощущает, какой страшный нарыв, какой
монстр созрел в его сердце. Но это только полдела.
Это чудище заставляет подростка делать вещи в соответствии с новым,
иногда страшным представлением о людях - в котором он еще и сам до конца не
разобрался! А разберется через несколько лет. Сейчас его поступки имеют одно
стремление - насолить своему родителю, чтобы ему стало хуже, больнее. Не
важно, что родитель не видит и не знает этого. Не важно, что от этого
страдает только он сам. Но ради мести подросток начинает грешить. Все, о чем
говорил любимый родитель, надо сделать наоборот. И зло - лучшая мера
наказания для этой цели. Я думаю, многие подростки прежде всего жестоки к
самим себе, а они уже такие зрелые личности!
Вы рано, очень рано стали отпускать меня одну... Прости меня за эти
слова. На тебе нет вины! Папа, папа, теперь я осознала прошедшую жизнь, я -
другой человек. Больше я не буду выделывать то, что делала с людьми, потому
что я понимаю. Я влюбилась по-настоящему, папа, и не хочу мстить и
наказывать!
Мой дорогой папа, еще я хочу сказать тебе, как я люблю тебя! Я сама не
знала, как люблю... Ты самый хороший, самый родной! Я так ужасно
заблуждалась, так виновата перед тобой. Еще я хочу сказать, что я очень
люблю маму и простила ее. Потому что я - - большая, потому что я могу
понять. Целую тебя крепко! Твоя Света".
Глава 12
В эту же ночь Вадим видел сон.
Теплый туман налезает ватным стеганым колоколом, жирными всплесками
проливается вовнутрь переливанием крови. Все теплей и теплей, глубже под
сердце густыми толчками. Цвета запекшейся крынки с перевалившейся гущей
через край - сквозь вату, сквозь безмолвие колокола, сквозь безмолвие
операционной. Только капает и душит, нагромождая валы; стонут, прорывая
затоны и заверти, остроконечные мачты. Золотые палочки сосен - мачтовый лес
с сухими долгими стволами.
Я плыву вперед и вдруг исподволь начинаю чувствовать тревогу. Она
нарастает стремительно, невыносимо! Она переходит в ужас, и я уже знаю: моя
мама умерла далеко от меня, в нашем старом доме.
Открытый рот, полный тумана, кружит и дышит в вершинах, волнами пара
опеленывая дрожащие кусты. Я наполнен кровью, в меня вылито все: удушье
непробиваемых стен, ее зов и мое отчаяние. Изнутри меня раздувается, пухнет
боль, заполняя лицо, горло, грудь, не оставляя щелки, просвета. Я полон ею,
я надрываюсь. Ничего не осталось в мире, кроме растущей боли. Влажность в
глазах, капли на вытянутых пальцах зернистыми огнями усеяли траву. Стволы
блестяшим шприцем рыскают по коже, ища тонкого места. Легкий прокол, и яд с
сипением бежит к лицу. Белая пудра в тумане слезит глаза, запорашивая
волосы, бинтуя лицо, ознобом ударяя по изнемогающим спинам травы.
Далеко внизу я вижу знакомый дом. Туман медленно и неотвратимо несет
меня туда. И как бесформенный рыбий пузырь с перехлестнутым горлом я
беззвучно плыву к этим тихим, серым стенам.
Давно прошли времена, когда моя сильная мама управляла жизнью.
Незаметно мы поменялись местами: теперь беззащитная в своих потерях, она
тянула руки маленьким ребенком ко мне - тому, кто наполнял ее жизнь.
Маленькая, дрожащая, полная страха, моя мама... мой ребенок!
Она там внутри. Нет нужды заходить. Она ждала смерти - в ужасе
одиночества перед этим ожиданием. Не могу думать об этом! Я гибну в
отчаянии, как гора боли - теку, расползаюсь толчками, истекаю потоками,
водами и пузырями, лепешками горелых губ всасывая морось и гиль; ворочаю
глазницами, превозмогая себя, но вытекают глаза... Дрожащей волной пот
пробивает меня до дна. Серая пена жадно вылизывает песок под подошвами,
почва проседает, плывет из-под ног, меркнет тусклый свет, гаснет все... и...
и... вот... схватив ноздрями холод провала, я - как обезумевший бриг,
разбросав руки лопнувших веревок и подмышки надутых парусов, грудью лечу на
скалы, брызжа воплями ошалевших птиц.
Мне холодно, вокруг свет, обморок тишины. Ты опять здесь, навсегда у
этих вечных стен. Иди туда. Впереди странные цветы с плоскими голубыми
головками. Она вырастила их на снегу. Я думаю, это маки. Они прижались к
обогретому боку деревянного дома с исслезившимися глазами весенней воды, а
под ногами горящий мартовский сугроб в смятенных сполохах волшебных теней.
Эта красота в полной тишине вокруг.
И эта полнота отчаяния у порога дома.
Вадим лежал, бессильно закрыв глаза, пил какие-то таблетки, потом долго
отмокал в ванной под струей, превозмогая полную разбитость. За это время
домашние ушли. Он слышал, как что-то крикнула Лена. Он не разобрал, но
вслушиваться не хотелось. Дверь грохнула металлическим языком, и все стихло.
Вадим, одуревший от слишком горячей воды, уселся в кухне на табурете,
дожидаясь кофе.
В мире был ветер. Муссон, страстный и влажный, пронизывал острой дрожью
надвигающегося шторма, тонкой судорогой пугая тело, солеными иглами
ввинчивал в город дух взрезанной рыбы, сырых водорослей, поднимающихся из
тяжких глубин, и чувство яркого, неумолимого события. Стеная, повизгивали
деревья, и соседский кот, раздираемый укусами ветра, вздыбя усы, с укором
поглядывал на небо.
Вадим поставил Вивальди и глотнул кофе. Нужно как-то переломить тревогу
и невыносимое чувство совершающейся ошибки, всегда после снов наполняющее
голову. Это чувство появлялось все чаще, и все труднее было избавиться от
него. "Не тот это город и местность не та..." Он посидел, и, забыв о музыке
и кофе, пошел в кабинет.
Стол был завален черновиками и статьями. Он с любопытством заглянул в
какую-то бумагу. Посидел, поглядывая в окно, переложил листки. Встал,
собираясь что-то сделать, но сразу же сел на место и долго разглядывал
старый букет в узкой вазе. Достал бумаги из стола, поглядел в одну из них и
положил в общую кучу. Болела голова.
Вадим медленно отправился на кухню, выпил таблетку. Проигрыватель тихо
посвистывал. Он выключил его. Открыл дверь, чтобы выйти в сад и нос к носу
столкнулся с Ильей, звонившим в его дверь.
Илья пришел в сопровождении пожилого благообразно-седого человека, с
любопытством выглядывавшего из-за его спины. Несмотря на обычную для Ильи
самонадеянность, почему-то казалось, что именно он выглядывает из-за спины
своего знакомца. Вадим мгновенно ощутил что-то неприятное, какую-то
необъяснимую тоску, от этого сильно смутился и жестом предложил войти, не
поднимая головы.
- Познакомьтесь, - сказал Илья, - мой друг, только что из России -
Соломон Якобсон. Доктор наук.
Вадим пригласил их к столу. Они пили кофе, поглядывая на мечущиеся под
густым ветром розы и пролетающие машины. Якобсон помалкивал, улыбаясь, и они
с Ильей несколько раз переглянулись, когда Илья на ощупь заметил:
- У вас такой вид, как будто вы не ложились сегодня.
Вадим замялся:
- Так примерно и есть...
- Что, расстройство сна?
- ...А также и бодрствования.
- Интересно, что и я недалеко ушел, - внезапно проговорился Илья.
Вадим взглянул на собеседника и отметил, что, действительно, тот имел
изжеванный и отчасти растерянный вид. Вадим подумал, что Лена в таком
состоянии непременно закатила бы генеральную уборку, улыбнулся и сказал:
- Это под впечатлением рассказа о русском шпионе.
- Если бы так, это было бы облегчением! - серьезно заметил Илья,
принимая чашку. Он привстал, разгладил складки своего великолепного костюма
и просторно раскинулся в кресле. - Соломон, помнишь сплетню, как нашли
русского "шпиона"?
- Да, припоминаю... но как-то не верится... - тот поморщился. - Как ни
крути, а здесь такие штучки маловероятны.
Вадим остановил на нем долгий взгляд, а Илья засмеялся:
- Ты еще салага в наших краях! Даем тебе срок обтереться! А вы, - он
насмешливо взглянул на Вадима, - слишком близко к сердцу принимаете
происходящее в России. Хотя я очень интересуюсь политикой, но переживать
всерьез - дело пустое. Изменить вы ничего не можете, так будьте ироничны. Не
вам там жить!
Вадим пожал плечами:
- Не совсем так... А если о шпионах... неприятно, когда меня принимают
за врага.
- Э-э-э...
- Не отрицайте, это точное слово.
Якобсон слушал настороженно и весомо заметил:
- Что до меня, то я не отрицаю ваше слово, я отрицаю ваши мысли. Ответ
здесь прост: естественная защитная реакция. Общества не агрессивного типа
должны обороняться от тоталитарных.
- В том смысле, чтобы сначала заставить людей ненавидеть друг друга, а
потом делать на этом миллиардные барыши.
- Они выполняют свой долг!
- Нарушая демократические принципы?
- Защита интересов страны - главная задача государственных служб.
- А вам не кажется, что такие рассуждения - беспринципность?
- Не беспринципность, а свобода выбора!
Вадим засмеялся.
- Слушайте, - он обратился к Якобсону, - мы, здесь оказавшись,
демократию эту вживую разглядели, без бинокля.
- Бинокль может и отдалять - в перевернутом виде - но изображение не
искажает! - - перебил запальчиво Якобсон.
- Смотря по тому, чьими руками он собран был. Им всегда кто-то
у
...Закладка в соц.сетях
