Жанр: Драма
Южный крест
...побороть меня. Я тут же
успокоился и улыбнулся:
- Ты сама себе не веришь!
Она вспыхнула, разглядев мое спокойствие. Опустила голову, долго
глядела в пол. Потом прошептала:
- Конец всему. Говорю тебе! - и посмотрела долгим, угрюмым взглядом.
- Да за что же! - вскричал я, - что я тебе сделал?!
- Вот ты! Ты и есть мой самый главный враг!
Я остолбенел, чувствуя полную мешанину в голове, и только одна мысль
звенела: "Ты виноват, ты, ты!" Я не знал, не понимал хорошенько, как и
почему, но чувствовал, что это правда. Все эти ужасы, случившиеся с ней,
каким-то образом связаны со мной, я - причина этого, а ведь события-то
реальные. Стало быть, и причина какая-то реальная и, наверное, известная
Лене, но непонятная мне. Тайна, в которую меня не посвящают, а сам я не в
силах разгадать. Я терялся в догадках, ужасался ее новым и страшным чувствам
ко мне и страшился повторения ее приступов. А они не замедлили повториться.
Вскоре в транспорте Лена ездить совсем не могла. Несколько раз я
сопровождал ее на работу, и наши попытки проехать немного неизменно
заканчивались удушьем, страхом, переходящим в стремительно нарастающий ужас
немедленной и внезапной смерти. Мы выбегали из автобусов, троллейбусов,
трамваев, пока случайно не выяснилось: единственное, что Лена переносит -
это такси. Так ей удалось сохранить свою работу.
Однажды вечером Лена пришла в веселом расположении духа, болтала с
Динкой о воскресном походе в зоопарк и совсем нас очаровала. Когда букашка
нежно засопела за своей перегородкой, мы даже тихонько включили музыку. Я не
мог нарадоваться ее перемене. Лена выглядела чудесно: была остроумна,
смешлива, соблазнительна, я помолодел вместе с ней за один вечер.
Прошло несколько месяцев. Лена стала приходить домой поздно, еще позже,
еще. Иногда и ночью. Звонила от каких-то подруг, с которыми у нее были то
встречи, то театры. Когда она легкой тенью проскальзывала в дом, мы чаще
всего уже спали. Однажды утром мы обнаружили, что мама с нами не ночевала.
Впрочем, как оказалось, Лена осталась у своей Нинки на Петроградской.
Наша жизнь мало-помалу совсем переменилась. У жены появились новые дела
и множество новых подруг, ее день был переполнен, но это только шло ей на
пользу: болезненные приступы как-то изчезли, растворились сами собой. Она
заметно похорошела. Я дал ей полную свободу, видя, что она пошла на
поправку, а Лена... да ей было не до того - мы редко видели ее дома.
В это время голова моя была занята до крайности: на носу была огромная
экспозиция. Кроме того, я всерьез увлекся Филоновым и готовил обширную
работу. Времени не хватало, я торопился, дом, Динка и все вокруг качалось на
белых волнах заполонивших все, волнующихся бумаг: они закручивались
внезапными потоками, легкими каскадами падали со стола и вновь на стол,
увиваясь течениями между диванами, столами и лампами - левые, а, иногда, и
правые течения, вдруг собирая силы в узкую и прямую стремнину, обозначавшую
верность и яркость приближающейся мысли, - и тогда белые волны поднимались в
высокие пики. Временами вялость белых потоков растекалась в унылые мели и
тогда, только изредка, выбрасывала с тонким шипением к моим ногам точные
строчки.
Я работал не прерываясь, оторвавшись от реальной жизни, забыв обо всем:
о проблемах взрослых и проблемах детей, об обязанностях, долге вежливости и
денежных долгах, о необходимостях совершать различные акты и шаги и, тем
более, связывать их правильно между собой; я позабыл о погоде, которая, как
обычно, нуждалась в детальном обсуждении, о трудностях, волшебном образом
портящих нашу жизнь, о непрерывных нуждах, угрожающих моей свободе, я
позабыл о совершении правильных поступков, а также об избегании плохих - я
стал счастливым человеком.
В один из вечеров Лена рано пришла домой. Вид у нее был убитый. Она
металась по дому, звонила из коридора, что-то долго в отчаянии шептала в
трубку своей подруге. Я не приставал. Меня до своих секретов она не
допустила.
Назавтра она опять пришла рано. Весь вечер пролежала пластом,
разглядывая потолок и срываясь ко всякому телефону. Мне стало нехорошо. На
следующий день все повторилось сначала. Лена лежала разбитая, не в силах
скрыть свои несчастные глаза, читать и даже разговаривать с Динкой. Стало
очевидно, что я бессилен что-либо изменить. Прошла неделя, началась другая.
Дома стало нечем дышать.
Однажды, когда я обдумывал собрать чемодан и с Динкой перебраться на
время к маме, Лена как будто почувствовала мое настроение. Она попросила
меня сесть рядом и принялась убеждать, что всему виной ее старая болезнь,
которая-таки сведет ее в могилу. Она была грустна, подавлена и беспомощна.
Говорила, что очень одинока. Она просила прощения. Плакала, плакала
бесконечно, пряча глаза и крепко прижимая меня к себе. Хрупкая ниточка легко
засветилась, протянулась между нами, и мы, поразмыслив, взяли ее каждый в
свою руку. Лена осталась. Я остался. Все осталось. Утром мы отправились по
врачам.
Прошло время, наша жизнь наладилась, но кое-как. Мы жили скорее как
соседи или собратья по палате. Лена чувствовала себя все хуже и хуже и не
уставала повторять, что она больной человек, а я не понимаю состояние, в
которое сам ее вогнал, не жалею, не сочувствую ей. Я совсем сбился с ног,
стараясь угодить. Большая часть домашних дел перешла ко мне, но они не очень
тяготили меня, лишь бы от этого был прок. На беду, несмотря на то, что Лена
проводила все свободное время на диване перед телевизором, лишь изредка
шаркая на кухню за чайником, состояние ее совсем не улучшалось, а, напротив,
симптомы укоренялись, появляясь всегда внезапно.
Если Лена не была раздражена, она говорила, что любит меня и старалась
проводить время на диване в поле моей видимости. Она редко отпускала меня к
друзьям, так как постоянно нуждалась в моей помощи, чувствуя непрерывную
слабость и недомогание.
Дома она перестала следить за собой - это была другая сторона болезни,
и теперь волосы ее были в беспорядке, а старый халат как-то особенно
бесформенно висел на ее, в общем, стройной фигуре. Это было жалкое существо.
Иногда она кокетничала со мной, привлекая мое внимание, но я уже знал,
что не могу принимать это за чистую монету, так как это хоть и призыв, но он
не закончится ничем.
Словом, я терялся в догадках, пытаясь сопоставить эти противоречивые
вещи, забросил все свои дела и подчинился требованиям и жалобам моей бедной
жены.
Глава 2
Я возвращаюсь к первым годам нашей совместной жизни, пытаясь найти
источник происходящего сейчас. У меня нет уверенности, что я на правильном
пути, но я должен сделать какие-то шаги, чтобы понять свою жизнь.
Много раньше, когда мы с Леной только поженились, мы жили вместе с
мамой за городом. Наша половина старого дома состояла из трех комнат с
чудной стеклянной верандой, заросшей черемухой, в самой глубине соснового
леса. Я вижу, как сижу за завтраком на кухне, а по деревянному забору вокруг
сада скачут белки - одна за другой. Это место, этот дом рос и старел, он
слился с нашей жизнью: скрипящие половицы паркета, сверчки в ванной, где
теплые трубы, загадочный черный подпол в кухне, ежик, живший в сарае, и
утоптанные пятками песчаные дорожки в сосняке, залитые топленым молоком
закатного солнца.
Тогда мы все вместе жили там, в сосновом лесу. Мама была рада нам, она
всегда хотела жить со мной, но первое время я остерегался приводить к ней
Лену, сам не знаю почему. Это было что-то неопределимое, чему не было
названия, но я только ощущал некую опасность, заключенную в самой этой
ситуации. Я и раньше знал, что женщины, кажется, очень добры, но иногда им
отчего-то бывает трудно друг с другом.
Прошло некоторое время, и оно не принесло ничего дурного. Мои
предчувствия стали мало-помалу отпускать меня.
Однажды, в самом начале осени, мы бродили с Леной в лесу. Вечерело.
Было тепло и очень тихо. Нежная тишина с легким шуршанием листьв разлилась
вокруг. По ветру летали прозрачные паутинки, темнело и тонкая печаль напоила
медом едва зазолотившийся лес. Мы шли, ничем не тревожа чудный мир. Мы
только смотрели вокруг. Так безъязыко все: воздух, глубина сумерек, тонкие
травы, тишина и долгий покой высоких деревьев. Но так полно что: сам мир или
наши чувства об этом мире?
Лена тихо шла рядом, и я радовался, что она умеет чувствовать
настроение. Я обнял ее и осторожно поцеловал. Листик упал за ее воротник. На
вечернем серебристом небе прямо над сосной легко засияла звезда. Закрыв
глаза, я опустил лицо в пушистые волосы моей подруги. Я вдыхал ее запах, и
сердце мое дрожало от нежности. Она прижалась ко мне и долго молчала. Потом
сказала:
- Вадик, тебе надо поговорить с твоей мамой - наша прописка истекает.
- ...М-м-м... ты, Леночка, говорила уже... - отозвался я и медленно
пошел вперед.
- Так что же? - она подошла и с беспокойством заглянула мне в лицо.
- Понимаешь, она сказала, что больше продлевать не надо...
- Я так и знала - я чувствовала! - воскликнула Лена и грубо поддала
ногой ветку.
Я вдруг ощутил, что вокруг, оказывается, мрачно и сыро. И почти ночь. К
тому же недалеко и до поздней осени. С веток капала какая-то влага, я
машинально застегнул верхнюю пуговицу. Поколебавшись, наугад, повернул в
сторону дома, с трудом различая теряющуюся во мраке дорожку.
Некоторое время Лена шла сзади, как вдруг дернула меня за пальто и,
вцепившись в него, заговорила:
- Что ты молчишь?! Ты ласковый, ты тихоня. И мамочка тоже добрая,
золотая душа! А, знаешь, что я тебе скажу: она нас остерегается!
- Перестань!
- Да, да, остерегается. Она сидела-сидела и подсчитала, что ей
прописывать нас не выгодно, а вдруг мы надумаем тут совсем остаться.
Раньше-то мы не замечали, а теперь с пропиской и всплыло! - шептала она
исступленно.
- Зачем ты так! Не надо быть злой.
- Покрываешь ее? Надо было ожидать, ах я дура!
Я молчал не находя слов, а она распалялась:
- Ты мне не веришь, мамочка всегда права, ну так слушай: она от нас
вещи прячет!
- Хватит!
- Нет, нет, когда мы гостей на день рождения позвали, мне салат надо
было забелить. А у мамы эти вечные запасы - разложит, запрячет - банка
майонеза в глубине холодильника стояла. Я ее вытащила, а нож консервный на
веранде лежал. Я пошла туда, а когда вернулась, банки-то и нет. И мама тут
крутится, что-то моет. Я: "Ирина Александровна, я хотела майонез в салат
попросить". А она: "Нет, Леночка, я дать не могу, он мне скоро понадобится".
- "Как же быть, ведь сметаны нет?" - "Не обязательно салат". - "Так ведь я
уже нарезала..." А она не ответила и ушла с кухни. - Лена победоносно
посмотрела на меня. - Я еще и другое скажу. У мамы в тумбе пластинки стоят,
знаешь? Меня на танцульки попросили музыку подобрать, я все пластинки
перерыла, и мы несколько с собой забрали, помнишь? А потом было поздно, мы
их в гостях забыли. Мама наутро спросила так вкрадчиво, где это пластинки
ее. Я сказала, что в городе, и скоро, через пару дней, привезу. Как она
посмотрела на меня, ты бы видел!
- Тебе показалось! Вообще это жлобство какое-то.
- Ах так! - Лена рассмеялась холодным смехом, - пошли, пошли быстрее!
Она потащила меня к дому. В окнах не было света, мама, наверное, пошла
к соседке попить чаю. Лена влетела в гостиную и, открыв тумбу под
телевизором, вытащила кипу пластинок:
- Гляди, видишь?
В уголках с обратной стороны стояли маленькие номера.
- Она все пластинки с того дня пронумеровала и к себе в тетрадку
записала - чтобы я не украла!
Я не верил своим глазам.
- Вот тебе - ангел-мамочка! Ну, кто здесь жлоб?! Я не удивляюсь
намекам, чтобы мы отсюда выметались. Знает ведь, что без прописки долго не
продержишься! Делай что хочешь, решай сам - в конце концов у тебя такая
родня! - - бросила мне Лена презрительно, схватила сумочку и крикнула через
плечо: - Я к Нинке на Петроградскую, приеду завтра!
Назавтра, когда я был на работе, Лена вернулась домой. Чутко
прислушиваясь к звукам из комнаты свекрови, она поставила чайник и принялась
намазывать бутерброд. Не прошло и нескольких минут, как дверь отворилась и
на пороге бесшумно возникла Ирина Александровна, подтянутая, с красиво
уложенными серебристыми волосами и радушной улыбкой.
- Леночка, здравствуйте! Вернулись?
- Здравствуйте, Ирина Александровна! Да... захотелось подругу
навестить... Я давно собиралась, да как-то руки не доходили.
- И правильно! Вы всегда так делайте, - медленно сказала Ирина
Александровна, отвернувшись к плите. Что-то в ее тоне заставило Лену поднять
голову и осторожно посмотреть в спину свекрови.
- Вас не затруднит сходить за молоком? - продолжала Ирина Александровна
мягко. - Вадик любит на ночь выпить горячего молочка, когда уснуть не может.
В последнее время он спит плохо - круги под глазами, осунулся весь.
Лена смотрела, как Ирина Александровна моет посуду, и казалось, что это
олень, стоя на освещенной опушке, поводит чутко торчащими ушами, стараясь
уловить еле слышные звуки и шорохи.
- Да, кажется, он в порядке... - протянула она аккуратно, не поднимая
глаз. - Правда, работы много, надо какой-то доклад приготовить.
- Не доклад, а важное исследование! Вадик становится серьезным
искусствоведом. Последние его работы были напечатаны... А, что, Леночка, вы
об этом не знаете? - прервала она себя и, улыбаясь, посмотрела на молодую
женщину.
- Знаю, конечно, он рассказывал!
- Ага... Вадик быстро идет в гору, его работы ценят. Это, кстати,
непросто, когда вокруг много отличных специалистов. - Ирина Александровна
взглянула на невестку, и в ее красивых глазах промелькнуло какое-то
неуловимое выражение. - Он, Леночка, человек творческий. И деликатный. Ему
нужен покой, отдохновение, всякие посторонние вещи могут только помешать, -
тонкая, не явная усмешка скользнула и погасла на ее губах. Сомнений быть не
могло - это был вызов! Лена мгновенно ощутила это всем своим существом и
хотела крикнуть: "Кого вы называете посторонним?!", но вместо этого
промолчала и совершенно неожиданно для себя сказала:
- Я тоже интересуюсь искусством. Вадик составил список книг, которые
мне надо прочитать.
- Жаль только, Леночка, что вам не дали этого в детстве. Я представляю,
как трудно начинать все сначала!
- Почему же! - вспыхнула, не удержавшись, Лена, - я просто другими
вещами интересовалась! Открытки собирала, на волейбол ходила долго, еще
музыка.
- А музыку вы какую предпочитаете: камерную или симфоническую? -
невинно спросила Ирина Александровна.
- Нет... я эстраду, пластинки покупала.
- Понимаю... - Ирина Александровна саркастически посмотрела на Лену. -
Как бы вам это объяснить... Есть жизнь разных уровней, и эти уровни
смешиваются с большим трудом. Людям из разных кругов бывает сложно понять
друг друга, найти верный тон в жизни друг с другом. Найти взаимопонимание.
Если вы понимаете, о чем я говорю? А без верного тона совместная жизнь
становится невозможной.
- Вообще-то я согласна, только почему вы считаете, что у нас с Вадиком
нет понимания? - проговорила Лена с внезапной и глубокой досадой и
рассердилась, что так явно выдала свои чувства. Она чувствовала себя
уязвленной и понимала, что свекровь говорит с ней так, именно чтобы ужалить,
но впрямую сказать не могла и оттого еще более ощущала свое бессилие перед
этой умной, оскорбляющей ее женщиной.
- Вадик меня любит, Ирина Александровна, и я его тоже!
- Да... он еще слишком вас любит... - прищурившись, сказала вполголоса
Ирина Александровна и с натугой улыбнулась. - Вам нужно, Лена, найти с
Вадиком верный тон. Вы, конечно, понимаете, что за эмоциональный климат дома
отвечает женщина. Особенно, если вы имеете дело с такой незаурядной
личностью, как Вадик. Вы же не станете отрицать, что вы несколько...
простоваты для него? - Ирина Александровна длинно улыбнулась, а Лена
конвульсивно дернула ногой, сильно растерявшись от столь прямого выпада и
еще потому, что, может быть, что- то от этого могло быть правдой, которую
она сама понимала и от которой мучилась, а в то же время вовсе не правдой, а
явным оскорблением.
Нагнувшись, Лена медленно развязала шнурки, сняла ботинок и, глубоко
запустив руку вовнутрь, принялась разглаживать невидимые складки. Так же
спокойно надела она ботинок на ногу. Ирина Александровна смотрела на нее
разочарованно. Но когда Лена медленно подняла голову и взглянула в глаза
свекрови, Ирина Александровна чуть не вскрикнула. На нее смотрел неумолимый
взгляд, никогда невидимый ею прежде на лице этой миловидной женщины.
- Вы оттого это говорите, Ирина Александровна, - начала тихо и слегка
заторможенно Лена, не спуская горящего взгляда с лица свекрови, - что вы
Вадика ревнуете. Раньше вы с ним жили, для себя его растили - один сыночек!
И вдруг появляется женщина - моложе вас, привлекательная, да, да! -
повторила она в упоении, чувствуя, что поймала верную точку, - для вашего
сына привлекательная, которую он любит и с которой он спит вот тут, около
вашей стенки! А вы этого вынести не можете! Что же это значит? А значит - вы
как женщина его ревнуете! Выходит, ревнуете его не только, как мать, а как
женщина мужчину, который другую хочет!
Ирина Александровна махала на Лену руками, то затыкая уши, то порываясь
бежать куда-то, и, наконец, прокричала как будто толчками, не помня себя:
- Как вы смеете! Какая грязь! Вот! Так и знала - пошлячка, плебейка! Из
грязи да в князи!
- Ах, в князи! Какие же тут князи?! - задыхалась Лена, шалея. - Что же
вы с нами так держались?!
- Как держалась? Что вы мелете?!!
- Забыли? Раз мы дверь не заперли, думали, не нужно - понимаете! А вы
ворвались без стука и - шасть в шкаф за полотенцем. И роетесь, и роетесь, то
к двери - уходить, то опять - назад. Мы не люди?! Нашу жизнь уважать не
надо?! В другой раз мы с Вадиком лежим, целуемся, а вы входите и мило
говорите: "Пойдемте, чайку попьем", и стоите над нами! Вадик говорит:
"Мамуля, сюда нельзя". А вы опять повторяете: "Посидим, чайку попьем!" Я от
стыда за вас готова была провалиться! Он и в третий раз говорит совсем
замученно: "Мама, мы заняты, выйди". А вы что?! Улыбаетесь и смотрите, и
смотрите!!! Мы с Вадиком о вас говорили, и знаете, что он сказал? Он
выгораживал вас - как же, мамуля родная! - а потом и говорит: "Знаешь, Лена,
мама хотела бы, чтобы мы расстались". Я говорю: "Как же ты о своей маме так
думаешь?", а он: "Да и твоя мама тоже. И любая наша знакомая, любая женщина,
которая нас встретит и увидит, что мы сильно любим друг друга, сразу
безотчетно захочет нас развести". - "И мама?" - "Да, и мама".
Ирина Александровна онемела, схватившись за сердце, и казалось: она то
ли убьет сейчас Лену своими собственными руками, то ли грохнется в
бесчувствии. Но Лену несло, и доселе скрываемая непримиримость и бессильная
ревность с ревом и наслаждением, наконец, обрушились наружу.
- А что вы в коридоре вытворяли! У нас гости, все чинно, гладко, люди
искусства и вы, вы - во главе - голубых кровей! А потом все разошлись, мы
втроем стоим, разговариваем, и вдруг вы юбку поднимаете до шеи и давай
комбинацию свою кружевную одергивать. Видели б вас гости в ту минуту! Вот
гадость-то! А жалко, что не видели!
- Плебейка! Вон из моего дома! - не помня себя крикнула Ирина
Александровна.
- Вон, говорите?! Да я ни ногой сюда не ступлю и детей наших не покажу
вам никогда! Не ждите и не надейтесь, и не просите! - кричала Лена в
яростном восторге, чувствуя, что выиграла. Не медля ни минуты, она
отправилась со своими пожитками в город и, позвонив мне оттуда на работу,
сообщила, что с этого дня мы будем жить сами. Ни она, ни мама не объяснили
мне подробности случившегося, как будто они договорились между собой, как
будто что-то запретное было сказано между ними. Только Лена годами
повторяла, что мама выгнала нас из дома, и она никогда этого ей не простит.
Умение моей жены помнить и наказывать открылось совершенно в ближайший
год.
У нас родилась Динка, к которой я начал испытывать даже не любовь, а
огромную жалость, как к беззащитному котенку. Жалость эта иногда доходила до
слез, и я не мог вынести, что две любимых мной женщины: жена и мать - не
примирятся около этой любви. Лена решительно отказывалась показать малышку
свекрови, и минуло около трех лет, а мама так и не видала моего ребенка. Со
временем мама сама начала делать попытки помириться с Леной, чтобы повидать
Динку. Я увидел в этом возможность объединения моей семьи. Все бы хорошо,
если бы не непреклонность жены: никакие просьбы не могли смягчить ее сердце.
Но мама не оставляла надежд и посылала нам подарки, записочки и игрушки.
Однажды она приехала на нашу улицу и устроилась на дальней скамейке в
саду, где, она знала, гуляла Лена с маленькой Динкой. Увидев их, она
подошла. Реакция Лены была мгновенной: она подхватила Динку на руки и молча
шла до самого подъезда, сжав зубы и не оглядываясь, несмотря на умоляющие
просьбы мамы, тащившейся следом.
Прошло еще несколько лет. Мама чувствовала одиночество все сильнее и
сильнее. Она тосковала, звала меня, и я разрывался между двумя домами.
Неумолимая твердость Лены в единожды принятом решении изумляла меня, но я
сам не в силах был изменить это, ибо не было таких средств, которые не были
бы испробованы за многие годы без всякого результата. И только собственная
болезнь Лены, рвоты и панический страх смерти несколько смягчили ее
устойчивое неприятие. Точнее сказать, что она стала равнодушной к маминому
существованию и самих причин их конфликта.
Теперь, если Лена была в добродушном настроении и объявляла, что может
провести полдня на диване одна, я, без риска получить водопад слез и
упреков, схватив мою букашку, отправлялся с цветами и тортом в загородный
дом. Нас там ждали. Мы устраивали пир горой и гуляли в самом любимом в мире
лесу. Мама умоляла остаться или оставить Динку, или как-то повлиять на Лену,
чтобы помириться. Но, теперь, когда все в моем доме встало вверх дном, и
издерганная Лена то поминутно звала меня, то с ненавистью отталкивала, я
понял, что нам, видимо, на роду написано мыкаться в отчаянии, заделывая
трещины и собирая битые черепки. И нет в этом просвета. После пяти лет
такого существования я был совершенно разбит, и все чаще начало прихватывать
сердце. Так я подошел к своему сорокалетию.
Трудно загадывать, чем бы это все закончилось для нашей семьи, но
неожиданно жизнь круто изменилась.
Приятельница Лены получила разрешение на эмиграцию и стала собираться в
Австралию. Это событие сотрясло до основания душу моей жены. В несколько
дней от ее болезни не осталось и следа. "Мы уедем", - сказала она мне. Я
вдруг увидел подтянутую, очаровательную женщину с живым блеском в глазах. С
неукротимой энергией она принялась за осуществление двух грандиозных дел,
задуманных ею: нашего отъезда в Австралию и предваряющего его - обмена.
Без сомнения, если бы не стремительный напор Лены, мы жили бы сейчас в
нашей комнатушке, окруженные любимыми нами картинами и немного менее
любимыми соседями по коммунальной квартире. Идея отъезда давно витала в
воздухе, и, хотя я не был абсолютно уверен в необходимости этого, Лена
убедила меня, что мы должны уехать, "если не для себя, то хотя бы для
дочери". Как всегда она была права, а я "не дальновиден". Лена превзошла
самое себя, и после собирания справок, волнений и мытарств мы оказались
здесь, в Мельбурне.
Обмен же с мамой камнем лежит на моем сердце, и теперь я думаю, что
оказался в этой ситуации полным подлецом. Почти одновременно с подачей бумаг
на отъезд Лену осенило, что самое разумное - это обменяться нашими
квартирами.
- Какое безумное расточительство! - убеждала она меня. - Твоя мама
живет в трех комнатах, в то время как мы по-нищенски ютимся в этой лачуге!
- Так мы уезжаем!
- Вот именно потому мы должны меняться и притом незамедлительно.
Представь, твоя мама умрет, и пропадет такая огромная площадь! -
проникновенно и страстно вскричала она.
Увидев мое перевернутое лицо, она осеклась, но, помедлив, продолжала
увереннее:
- Ее можно сдавать или просто продать, ведь это огромные деньги!
Подумай сам: мы проживем в Австралии несколько лет, и нам захочется купить
квартиру или дом, верно? Я полагаю, ребенок имеет право жить в человеческих
условиях!
- Лена, а куда же мама?! - сказал я убито.
- В нашу комнату, конечно!
- Я не могу предлагать такие вещи!
- Ты просто слюнтяй, дохлый несчастный слюнтяй! Вот так всегда: черную
работу приходится делать самой! Завтра же поговорю с Ириной Александровной.
- Я против, не делай этого! Остановись!
На мои слова и просьбы Лена просто не обратила внимания. Она приняла
решение, и это не обсуждалось.
На следующей неделе Лена несколько раз звонила маме, любезно
справлялась о здоровье, о приближающихся огородных делах: что, как и почему
лучше сажать в этом году, не без юмора рассказывала о Динкиной жизни и,
наконец, договорилась о встрече.
Наутро она отправилась к свекрови, не имея точно отрепетированного
плана. За окошком пригородной электрички пролетал
...Закладка в соц.сетях
