Жанр: Драма
Рассказы
...было знамя ее. Огромными
были полки ее, как вырвавшийся из теснины ураган. Сине-серым смерчем
закручивался он, сине-серым от харарских доспехов; и как кровь, рубины
горели на них, и острия мечей горели белым острым огнем, а стрелы,
спущенные с тетив, затмевали солнце. Земля дрожала от топота их коней.
Земля лежала в ямах нагая, и ветер играл ее прахом. Кони, сойдя к воде, до
дна выпивали реку, и желтый и серый ил оставался на дне ее, и в нем бились
красноперые рыбы. Застилал небо дым их оранжевых костров и пестрые бунчуки
бились над шатрами.
4. Ей во власть дана была третья часть земли. И боялись слуги ее, ибо нрав
владычицы был переменчив, как месяц вьюжень. И покорялись ей во всем.
Столько золота было на ней, что хватило бы затопить шатер; ее кольчуга
шуршала и переливалась, как чешуя боевых змей, а в налобнике сиял косо
застрявший в серебре синий камень. И кольчужная сетка шлема была тонка,
как паутинка, из скрепленных лучами золотых монеток, но ее не взял бы и
орихальковый меч. За шлемом не было видно лица, разве скошенные глаза над
высокими скулами и презрительный маленький рот. Ниже литые доспехи,
чешуйчатые рукава до локтей, а от них та же сетка, собранная наручнями. От
наручней цепи к диску, прячущему ладонь, и от него к перстням с
остроконечными пластинами, среди которых узкое золотое кольцо терялось
совершенно. И нож в простых ножнах у бедра, нож шириной в ладонь, с черным
лезвием и золотыми письменами по нему.
5. От рождения ему было дано имя Энлиль. Прозывали его Райнар, что значит
"Серебряный Всадник". Ему грянуло семнадцать, и он пришел. И серебряное
кольцо было на руке его, как память о долге воина. И конь его был бел, и
душа чиста, и доспехи светлы, как снег на горных вершинах. И он имел руки
воина и глаза ребенка; и волосы его были подобны дыму, и глаза синие, как
предвечерний свет. И тяжкий меч висел у бедра его. И дано было ему
обрашать души к свету, и исцелять незрячих, и прощать раскаявшихся. И
бежали враги его. И люди шли за ним, но он был одинок.
6. Море было зеленое и золотое от солнца. Над ним реяли белые чайки, в нем
дрожали прозрачные медузы; лепестки пены сохли на слежавшемся песке. Море
шумело. Оно выбрасывало обломки досок, и бурую траву, и осколки ракушек, и
блестящие гладкие камни. Море лизало ноги идушей. Девочка была одна на
берегу. Босоногая девочка в голубой линялой юбке. Были исцарапаны руки и
ноги ее, но девочка не замечала этого и смеялась. И море было в ее зеленых
глазах, и зеленая косынка подобна краешку волны. Смеясь, собирала она
раковины на песке - рогатые и гладкие, и закрученные в спираль, раковины
синие, как кобальт, и пурпурные, и померанцевые, и складывала их в
передник. И тогда Энлиль увидел ее, такова легенда.
- Кто ты? - спросил он, удерживая коня.
- Я Герти.
Она подняла смеющиеся глаза, и в них было море. И Серебряный Всадник
затрепетал. А она уронила раковины.
- Герти, - повторил он. - Виноградинка. Сколько тебе?
- Мне тринадцать. Я уже взрослая.
И прикрыла косынкой маленькую грудь. Энлиль закусил губу.
- Я ищу дорогу.
- Город вон там, за холмом.
Она указала рукой.
- Да.
- Почему ты не уезжаешь?
Мука была в глазах его. Девочка перестала смеяться. Она протянула ему
рапан, так говорит легенда. Он был еше влажный, серо-зеленый снаружи и
оранжевый изнутри. Энлиль принял его (винол рос), и пальцы их
соприкоснулись.
7. Два воина стояли на холме, два воина из разбитого отряда. А Серое
воинство текло по ущелью у его подножия. Неостановимо текло оно, как река;
и плащи и гривы коней реяли на ветру. Слитно текло оно, как безглазая
змея, повинуясь неслышимому зову. И ощутили отвращение воины, и
отшатнулись.
- Крысы, - сказал один.
Больше он не сказал ничего. Друг его увидел рукоять ножа, торчащую меж
лопаток. И обернувшись, серую деву увидел он на холме (клинол лам ев
сабр). Она смеялась.
И спрятала она нож в складки плаща и глядела странно.
И спросил Энлиль:
- Зачем ты убила друга моего?
- Не знаю.
И куталась в плащ она, точно ей было холодно, и была похожа на дым. И
спросила она:
- Зачем ты пришел сюда? Что ты ищешь в моих пределах?
- Я хочу убить зло.
- О-о... - брови ее изогнулись круто. - Ты, побежденный, хочешь побеждать?
Ты, раб?!
- Я человек.
Звонко засмеялась она - как живая. А затем сказала:
- Как жаль... Кровь не течет в моих жилах, а то бы я любила тебя. И
сказала она:
- Если я позову, придешь? Или трусом назвать тебя сразу?
И Энлиль ответил:
- Приду.
9. Владычица сидела в белом шатре своем, и тишина была вокруг, и только
мерно и тяжело шагали снаружи часовые. Полог трепетал от ветра; оживая в
ночи, пахли степные травы, и в отверстие крыши заглядывала влажная большая
звезда.
Служанка спала в углу, всхлипывая во сне. На жаровне вспыхивали и гасли
синие угли. В походном кресле сидела Суннивэ, задумавшись, и черный нож
лежал у нее на коленях. Потом наручень отстегнула владычица, и он золотой
змейкой скользнул к ногам ее. Суннивэ наступила на него. Завернув
кольчужный рукав, обнажила до локтя руку. В свете жаровни кожа казалась
голубой. Задумчиво глядела Суннивэ, сжимая в ладони костяную рукоять ножа.
Потом полоснула по напрягшейся руке.
Верна была рука владычицы (кил ханиран). Распластала кожу от локтя до
запястья. Та раскрылась, как цветок, сахарно забелела в ней кость. Но ни
капли крови не вытекло из раны.
На голубое, на сахарно-белое распластанное тело свое глядела Суннивэ, и
свет меркнул в ее глазах.
10. И Серая Дева позвала.
На холме стояли они, и степь, как море, колыхалась вокруг. И белые кони
паслись в траве. И полынные горькие запахи плыли над землей. И колючий
татарник пах сладко розовыми цветами, и ветер гнал волны по ковылю. И
степь пахла мятой и сухой степной земляникой, и ягоды мерцали в
переплетениях трав.
На холме стояли они под закатным солнцем, и холм возносился среди трав,
как корона. И к небу возносил их среди волнующейся травы.
И сказал Энлиль:
- Я пришел.
И грозная Дева (нэна фенри) отбросила серый плащ свой, вьющийся на ветру.
И в золоте сверкающая, владычица предстала перед ним. Владычица Суннивэ
стояла перед ним в золоте, шуршащем, как чешуя. Энлиль отшатнулся.
Рукой, закованной в золото, коснулась она волос его, и голосом тихим, как
дуновение, молвила:
- Не уходи...
11. Равного себе искала я и не находила. И вот пришел ты, равный мне; и я
хочу тебя.
И сказала Суннивэ:
- Ты мой.
И шагнула к нему, протягивая руки. И поцеловала в лоб, там, где сходятся
брови. И обвила руками шею его.
- Ты мой! - сказала Суннивэ. - И никто не посмеет стать между нами, или
степь, цветущая вокруг нас, обратится в пепелище.
И сжал ее Энлиль в руках своих, невольно отвечая на объятия. И сильны были
руки его на плечах ее. И шептала Суннивэ, целуя его:
- Это судьба.
12. Страшна была гордыня ее. А у него были глаза безумца или больного, и,
похоже, он не понимал, кого держит в объятиях.
Он сжимал ее так, что хрустели кости.
Суннивэ смеялась.
Золото сыпалось с нее, как чешуя, как старая глина с сосуда прекрасной
формы. Золото сдиралось вместе с кожей.
Суннивэ смеялась. Потом он обнажил ее.
Он был первый, кто узрел ее без доспехов. Ее тело было как пена и
серебрянный лунный свет (гэль арини).
Потом Энлиль взял ее. Взял не как берут любимую, а как солдаты женщин в
сожженных ими же городах.
В бешеной радости она принимала его, и им обоим было больно.
Потом он, глядя в землю, седлал коня.
Степь зазвенела под копытами, и его скрыли окрашенные в кровь зарею травы.
Суннивэ сидела на песке. Все тело ее было в ранах, кровь текла по ногам.
Она сидела на песке и хохотала.
Серый Призрак перестал тревожить людские пределы.
13. Кшишей в плавнях, змеею в травах скользила она, и никто не заметил ее.
Пробралась она спящим лагерем и узрела: голубой стяг над шатром, белый
конь у шатра.
Был беден шатер его: слева оружье, справа ложе из шкур. И Энлиль спал
распростертый. И легла с ним Суннивэ. Полог трепетал натянутый; оживая в
ночи, пахли степные травы, и в отверстие крыши заглядывала большая звезда.
И напряглось тело ее, но он не проснулся.
И стала Суннивэ будить его, и ласкать кудри его, и целовать руки и бедра
его.
И проснувшись, увидел Энлиль ее в шатре своем и сказал:
- Зачем ты здесь?
И положил он меч между ними, и не могла Суннивэ более прикоснуться к нему.
И с болью сказала она:
- Еще не зажили раны мои, а ты меня больше не хочешь?..
И ночевали они, как братья, в одном шатре, и меч лежал между ними.
14. И вернулась Суннивэ в шатер свой и призвала раба своего, и легла с
ним, но невесомы были поцелуи раба и ласки не грели. И велела Суннивэ
убить его и бросить псам, и лежала одна в шатре своем, тоскуя; и
разрывалось сердце ее. И звала она Энлиля сердцем своим, но он не услышал
ее.
И встав с подушек, увидела Суннивэ кровь на белом шелку. То были обычные
женские крови, и Суннивэ поняла, что надежда для нее погасла.
И отбросив подушки, позвала Суннивэ соглядатаев своих и сказала:
- Идите.
И сказала она соглядатаям своим:
- Узнайте: отчего меня не хочет Энлиль Райнар и нет ли у него девы другой?
И пошли соглядатаи и узрели Райнара с Герти у градских ворот. И Райнар
целовал ее.
И вернулись соглядатаи к владычице и сказали:
- Видели мы Райнара с девой у градских ворот, и он целовал ее.
И гневно спросила Суннивэ:
- Отчего вы не убили их на месте?
И сказали соглядатаи:
- Мы не можем убить его, ибо он серебряное кольцо носит на руке своей.
И вздохнула Суннивэ тяжко и прогнала их.
15. И послала гонцов в Город она и сказала:
- Деву отдайте мне - ту, что любит Райнар. Или город ваш ляжет в прах.
И услышала Герти весть эту и вышла к гонцам. И сказала Герти гонцам:
- Город славы моей и любви моей не отречется от меня.
И сказали гонцы:
- Отречется он от тебя, как Райнар от тебя отрекся.
И заплакала Герти и сказала: - Не верю. Град печали моей и боли моей не
отречется от меня.
И люди сказали: Так.
И ушли ни с чем гонцы.
И шатры лежали под городом, как звезды. Злые звезды поруганной земли. И
сказала Суннивэ, чтобы город сдался ей, но они отказали.
И сказала Суннивэ, что возьмет град сей, измором ли, приступом - но будет
так. Но были опущены решетки в граде сем и захлопнуты ворота, и довольно
было оружья и всякого припасу, и не отрекся град от дочери своей.
И началась осада и длилась, и было воинов Суннивэ, как песчинок на берегу,
но таяли они; а город стоял нетленно.
И подвели стенобитные машины к стенам и камнеметные машины к стенам (монэн
од ролэн), но разрушенное за день подымали ночью. И не отрекся град от
дочери своей.
И стрелы метали огненные на город сей, но тушили огонь.
И тогда велела владычица повернуть реку, в град идущую. И трудились воины
ее с утра до вечера, и покрылись кровавыми мозолями руки их, но
повернулась река и устремилась в русло иное. И высохли колодцы в городе, и
источники истощились. И настала великая жажда в граде сем. Но не отрекся
он от дочери своей.
16. И как служил град дочери своей, так она ему служила. Тайным ходом
ходила за стены к берегу, где в колодце оставалась вода, и носила Герти с
девами воду ту в город свой с вечера до рассвета. Но узнали про то
соглядатаи Суннивэ и схватили Герти, и привели Герти к шатру ее, а колодец
забросали каменьем. И вели Герти к шатру и били ее, но Герти молчала. И
служанкам бросили соглядатаи ее, и служанки били, и щипали и царапали ее,
но Герти молчала.
В походном кресле сидела Суннивэ перед шатром своим. И сведены были брови
ее, и глаза подобны углям. И бросили Герти на колени перед ней, но Герти
молчала.
- Он мой! - сказала Суннивэ, и страшен был голос ее, как камни,
сорвавшиеся с горы.
- Он мой! Не тебе владеть им, безродная.
Но Герти молчала.
- Я уничтожу тебя...
Тихо сказала Суннивэ, и глаза ее были беспомощны.
И били ее, но Герти молчала. И огнем и раскаленным железом жгли ее, но
Герти молчала. И Суннивэ отдала ее солдатам. И солдаты смеялись за шатрами.
И Герти закричала. И возрадовалась Суннивэ, услыхав этот крик.
17. До вечера глумились солдаты над ней, и усладили жажду свою, и она не
была нужна им более. И бросили Герти на песке, и ушли. И был песок
раскален, и солнце палило ей спину. И встала Герти в лохмотьях своих и
пошла нагая, и море лизало ноги идущей.
Раздвинув ноги, шла девочка, и болело ей, и кровь текла по ногам.
Раздвинув ноги, шла она, и тень ее раскорякой шла за нею. И солнце слепило
глаза ее, и море плевалось пеной и смывало следы ее. И она не могла больше
идти. И она легла на песок, и осколки раковин царапали ей лицо. И страшно
без слез зарыдала она:
- Сына рожу я маленького, и он узнает тысячу отцов своих!.. Тысяча отцов у
сына моего, но не единственный, которого я хотела бы назвать отцом сына
моего...
И захлебнулась она рыданием, и затихла, ибо душа ее была сожжена.
18. И нашел ее на берегу Энлиль. И звал ее, но она молчала, ибо душа ее
была сожжена. И омыл он слезами раны ее, и прикрыл плащом тело ее. И глаза
его были страшны. И снял Энлиль с руки серебряное кольцо свое и надел на
руку возлюбленной своей. И открылись глаза ее, и было в них - страдание?
И ни о чем не спросил у нее Райнар, лишь целовал глаза ее, и почерневшие
губы ее и плакал. И заслонилась от него Герти и закричала в тоске:
- Я грязная!
И отвечал ей Энлиль:
- Тело твое истерзано, но душа незапятнана; а каким судом судить мне душу
мою?!
- Я грязная. Ты меня не захочешь.
И сказал он, что это неправда.
И целовал он руки ее, и лоно ее, и врачевал раны ее.
И под звездами жемчужными он взял ее, как берут солнце. И баюкал ее на
груди своей.
И в ту ночь Герти зачала от него (вентул до лам).
19. И поняла Суннивэ, что Райнар отрекся от нее, и сердце ее болело. И
именем ведомым и кольцом золотым своим закляла Идущих. И обратились они к
граду тому, и была битва. И вывел Райнар воинов своих, и схлестнулись они
в степи, как две волны сшибаются, конные. И бились, пока солнце светило
им, и одолеть друг друга не сумели.
И выехала к полкам своим владычица на коне белом и поскакала впереди
знамени своего. И смели они войско Райнара и к городу погнали его. И
войска Суннивэ были уже у стен его, и не мог Райнар повернуть бегущих.
И тогда метнул он нож свой, и нож ударил Суннивэ в плечо. И увидала она,
как небо запрокидывается над ней и становится багровым и метелки травы
хлестнули по глазам. И понес кконь ее, и тело ее волочилось за ним по
земле.
20. И остановили коня воины, и затянули рану ее полотном поверх доспехов,
и отнесли владычицу в шатер.
И лежала Суннивэ в шатре своем, и рана ее болела, но ни капли крови не
выступило из нее. И суетились служанки вокруг ее с плачем, но она велела
прогнать их.
И лежала Суннивэ в шатре своем, и вожди стояли над ней. И хотели снять
доспехи с нее, но она запретила.
И тошнило, и свет мутился в глазах ее, и сказала владычица:
- Худо мне.
И мокрое полотно положили на грудь ее, раздвинув доспехи, и ей стало легче.
И тогда спросила она:
- Что, Локнар?
И вождь, склонившись, ответил ей:
- Худо. Почти разбиты войска твои и отступают.
Он не хотел лгать ей, да и не мог - шум битвы слышен был уже у шатров. И
тогда встала Суннивэ и багряным плащом скрыла рану свою. И возгласила
гневно:
- Отчего мы здесь, когда в поле сейчас быть должно?
И подвели ей коня к шатру ее. И понеслась она конная среди вои свои, и
одушевились они, видя багряницу ее, и погнали врага. И хотел Райнар
остановить бегущих, но уже затянулся аркан на шее его. И судьба его и
града была решена.
21. И пепелище было вокруг нее, и трава обратилась в пепел. И нечего было
делать победителям в граде сем, и ушли они из развалин, и стояли станом в
степи у берега моря, но горький запах пепла настигал их и там.
И лежала Суннивэ на плащах у шатра совего, и потомки лунных волков,
пятнистые псы лежали у ног ее, и болела рана ее, не давая шевельнуться. И
сняла Суннивэ золотое кольцо свое и швырнула в травы, но легче ей не стало.
Копья остриями вонзались в небо, и солнце висело на остриях.
22. И сказала Суннивэ:
- Приведите его!
И привели Энлиля, и он стоял перед ней, и кровь запеклась в его дымных
волосах. И лязгнули цепи на руках его, когда он стоял перед ней.
И застонала Суннивэ, и приподнявшись, пала к его ногам, и целовала цепи на
руках его, а он молчал. Лишь отстранялся, когда она коснулась губами руки
его. И сказал:
- Не надо.
Кровавыми слезами зарыдала Суннивэ, стоя на коленях у ног его. И смела
золотой доспех с плеча своего, так, что разорвались проволоки золотые и
кольца золотые посыпались в траву. И сорвала повязку с плеча своего, и
сине-багровую рану на плече лебедином увидел Энлиль. И сказала Суннивэ:
- Вот рана, твоей рукой нанесенная, на плече моем, но я благословляю ее,
ибо она от тебя.
И была она полунагая перед ним, и грудь открыта. И Энлиль отвел глаза.
- Душу свою я на цепь взяла по воле твоей. Вот я, как рабыня низкая
(све-рота оли), у ног твоих. Кто может сделать больше?!
И поднял глаза Энлиль, и увидел небо над шатрами, и в небе солнце. Копья
остриями вонзались в небо, и солнце висело на остриях.
И прошептал как в беспамятстве Энлиль:
- А гэлианна! (О возлюбленная моя!) Сына ты носишь в лоне совем под грудью
своей, сына голубишь ты моего, и будет он мне прошением. Кто может сделать
больше...
И слышала это Суннивэ, стоя на коленях у ног его, и душа ее разрывалась на
части.
И закричала она, обнимая колена его:
- Дай мне сына!
И сказал Энлиль:
- Я не могу сына дать тебе, ибо зло бесплодно.
И пала Суннивэ у ног его бездыханная, но он не пожалел ее и не прикоснулся
к ней.
Копья остриями вонзались в небо, и солнце висело на остриях.
23. И сказала ему владычица:
- Я убью ее.
И ответил Энлиль:
- Слуги твои не отыщут ее, ибо я надежно сокрыл ее от слуг твоих (до
сервен каин).
И гнев владычицы был не утолен.
И глядела она на лицо его и на руки в цепях. И ощущала руки его на плечах
своих.
Как сильны были руки его на плечах ее...
И сильны были руки его на мече его! И тело возлюбленной, и твердую сталь
сжимали равно.
И как целовала она руки его, ее оттолкнувшие...
Сердце сладко заныло в ней, и потянулась она к рукам его, но замерла,
отпрянув.
И нестерпимо было думать о том, что руки его обнимут другую.
И тогда поклялась Суннивэ, что не взять больше меч рукам его. И рукам,
оттолкнувшим ее, на чужих плечах не сомкнуться.
И сказала Суннивэ ему о том, но он молчал. И сказала Суннивэ, что будет
ждать до рассвета. И ждала его до рассвета в шатре своем, но не пришел он
в шатер ее.
24. И тогда призвала вождей она, и они пришли в шатер ее.
- Он не будет просить пощады, владычица.
- Я знаю.
И поставили к плахе Энлиля, и зажали в колодки руки его, но лицо его не
дрогнуло.
И смотрел он поверх врагов своих и их не видел, а видел небо над шатрами,
и солнце, плывущее в нем; и слышал ржание коня.
И по локоть отсекли руки его, и пятнистые псы слизали кровь, брызнувшую на
песок.
И вскрикнула Суннивэ так, будто исторгли у нее сердце. А Энлиль встал,
шатаясь, и кровь стекала с обрубков и кропила песок.
Светлым взором обвел он небо над шатрами и солнце, плывущее в нем, и
улыбнулся. И растворилось Серое воинство в песке, окропленном кровью его.
Но он этого не увидел.
25. Море было зеленое и золотое от солнца. Над ним реяли белые чайки, в
нем дрожали прозрачные медузы. Лепестки пены сохли на песке.
Безрукий воин сидел на пепелище, и ребенок играл у ног его раковинами
синими, как кобальт, и померанцевыми, и пурпурными, как заря.
Людмила Богданова. 15 - 24.04.1989, Гомель.
Печаталось в журнале "Полесье", 1999, июнь, Гомель.
Людмила Богданова.
Гомель.
Искусство составления витражей
Владыки.
Ведь даже если мы умираем,
от нас остается радуга...
Моему другу Сашке, вредному
Мастеру 15 с половиной лет...
Консата. Хартии.
Собиратель осколков
- Ты что потерял, моя радость? -
кричу я ему.
А он отвечает:
- Ах, если б я знал это сам.
Окуджава.
Беглец.
Человек больно навалился на плечо, и Йохани поняла, что сейчас упадет под
его тяжестью. Мучительным усилием дотянула его до койки. Человек, словно
мертвый, закачался в упругих нитях. Йохани с ужасом следила, как сквозь
загорелое лицо беглого каторжника, иссеченное морщинами и шрамами,
проступают знакомые черты, цинично оскаленный рот становится просто
беспомощным, глаза закрыты, кулаки судорожно сжаты, а дыхание истончается,
готовое остановиться.
Йохани встряхнула головой. Как ни хочется, а придется прибегнуть к
искусству. Тому, что всегда в ней. Пока она жива.
Она вытянула руки на уровне глаз, расслабила, развела пальцы, слегка
потрясла кончиками, выпуская силу. Золотые пузырьки разбежались по каюте,
а ладони налились привычной горячей тяжестью. Йохани отключила высокое
зрение. Вся ее сила нужна была сейчас, чтобы извлечь из небытия человека,
которому доверяла, которого помнила и не хотела терять. Двенадцать лет она
не знала, что с ним, почти треть жизни, даже немного больше, чем треть.
Он лежал перед нею такой беспомощный: вся его сила ушла вместе с
сознанием, и в темном разуме просвечивали лишь одинокие искры - как
отдаленные августовские сполохи над зубчатой стеной ночного леса. А ночь
пахла рябиной.
Вопреки всему Йохани стоила свои воспоминания, свою нежность, все самое
чистое, что сберегла за время скитаний, и уже не пузырьки, а золотые
молнии слетали с загорелых рук, переплетая судьбу каторжника с ее судьбой.
Лодка возвратилась из темного туннеля, человек открыл глаза.
- Я ничего не помню. Почему я ничего не помню?..
Йохани сидела на краю постели, поддерживая его голову, заслоняя телом от
любой беды.
- Уберите защитное поле, - вполне осознанно сказал человек.
- Уберите защитное поле. Они всадили в нас древнюю болезнь. Если пеленга
не будет, вирус заработает.
Спутница Йохани испуганно ахнула. А Йохани приказала "Семиглазке" покинуть
обычное пространство. И извлекла из ниши коробку диагностера.
- Какая это болезнь?
- Не знаю, - он смотрел на Йохани и не видел ее, был здесь - и не с ними.
Йохани сердито прикрикнула на тоскующую Дэзи. Она не меньше подружки любит
их корабль, но теперь ... теперь уничтожит, если будет нужно, чтобы спасти
того, кто вернулся.
Диагностер щелкал, птичьим тельцем нагреваясь в ладони. Каторжник
посмотрел искоса:
- Не найдете... этим.
- Я могу... сканировать ментально. И доломать тебя.
Глаза Йохани зло сощурились, трудно было понять, относится эта злость к
наглости беглеца или к тем, кто обрек его на смерть за тягу к свободе.
А человек умирал. Он мог умереть на ее руках или опять очутиться в клетке,
если она за недолгое время не отыщет искомое. И время остановилось.
Корпус "Семиглазки" подрагивал, отзываясь на чужеродные структуры за
бортом. Человек лежал перед Йохани, и ему было плохо и страшно. А
диагностер вел свою механическую песенку. Потом запнулся - и защелкал изо
всех сил. Из него высунулись прозрачные лапки и уперлись беглецу в плечо.
Йохани вздохнула почти с облегчением.
После операции каторжник заснул, а она снова сидела рядом, благо, он не
мог прогнать ее, придерживала его вздрагивавшие руки и вслушивалась в
невнятные слова, изредка срывавшиеся с губ. Он опять ходил по кругам
своего ада, и она была бессильна помочь ему в этих кругах.
Среди песчаных гор висел туман, насыщенный каплями дождя.
Несколько минут назад среди этого тумана растаяла в бесшумном взрыве
"Семиглазка", и ветер слабо качнул сосновые стволы, Йохани отвернулась.
Под ногами лежала разбитая асфальтовая дорога. Все надо было начинать
сначала.
Каторжник затолкал Йохани в сумку пригоршню голубых камней:
- Этого хватит вам на первое время. Я вас отыщу, когда будет нужно.
Они прошли с километр до поворота старого шоссе.
- Здесь Земля, - сказал он. - Здесь никогда ничего не меняется. Через
четверть часа будет рейдер.
Они ничем не ответили на его попытку прервать молчание. "Семиглазку" было
жалко до слез. И все высокие аргументы ничего не значили со смертью
корабля.
- Захолустье. Оно и время, чтобы собрать силы. Полагаю, они потеряли след.
- Ты считаешь, что мы боимся?
Вспомнив все, он и попытки не сделал, чтобы вспомнить ее, даже имени не
спросил. Дернув ремешок сумки, Йохани пошла к рейдеру, мягко присевшему у
остановки и похожему на полосато-серую кошку хон ти. Этот рейдер довезет
их до города, в котором кружась, опадают липовые листья и странно пахнет
осенью и грибами. До города, который называется Крайний и где кончаются
все дороги.
Эя, Имперское хранилище, спиралокасты,
ячейка 3/17, уцелевшая Полная Запись.
Ветер с галереи тряханул огоньки свечей и заиграл плащами придворных, и
этот густо-синий тяжелого шелка плащ плеснул Оэлу чуть ли не в лицо, когда
женщина миновала переход, не оставляя следов на голубовато-стеклянистом
крошеве, усыпавшем полы дворца. Она не была ни из Свиты, ни из Семьи, и
Оэла удивило это, но мысль погасла, задавленная грузом забот и совсем
других мыслей. Он запомнил только этот синий плащ с белым подбоем и белую
парчу длинного - до полу - платья, а еще волосы, как дождик, стекающие
из-под капюшона. Зачем-то он остановил одного из слуг, мелькающих в
анфиладе:
- Это кто?
- Кто, господин?
- Ну та, в синем плаще. Я ее раньше не видел.
- Я тоже, господин.
- Дама в синем плаще...
- Тут не было дамы в синем плаще.
Оэл со злостью подумал, что один из них сходит с ума. Надышался пылью...
Он поправил у бедра широкий ритуальный клинок и вышел на воздух. Синие
сумерки лежали над имперской резиденцией, пахли йодом и пыльной полынью,
нагоняющей тоску. Он подумал, что сегодня напьется.
Возвращение короля.
Дэзи увлек танцевать командир патруля с седыми висками и капитанскими
заморочками, а Йохани из зала, где толпа предпочитала визжащую м
...Закладка в соц.сетях
