Рассказы

Людмила Богданова
Рассказы
Дама и музыкант.
Дело о физруке-привидении.
Ода Бабе Яге.
Ворота в сказку.
Бу-бух.
Путешествие королевны.
Я ожил - и вот се мертв.
Зеркало.
Часовщик Карой
Как писать пиратские повести.
"Грустная история"
Снег вершин.
Справка, что я псих.
Сила воображения.
ВИСА - а - СУННИВЭ
Искусство составления витражей
Биннор.
Людмила Богданова
Гомель.
Биннор.
Город белыми стрелами рвался в небо. Белый мрамор, золотой на изломе;
разноцветные крыши с вкраплениями смальты - бьющие наружу алые, желтые
праздничные тона, - витые решетки балконов, галереи с деревянной резьбой,
серебряные водостоки и флюгера, ковры через перила наружных лестниц и
цветы - вперемежку розы всех тонов и оттенков; лохматые и толстые, как
кочаны, пионы, рыже-пятнистые тигровые лилии, желтые и синие ирисы,
пучками незабудки, маттиолы, анютины глазки, белые, розовые, лиловые
вьюны, почти черная зелень плющей, красные огоньки фасоли, оранжевые
ниневии, белые калы, и еще бог весть какие цветы без названий, рвущиеся
сквозь вязь балконов, с карнизов и между плитами внутренних дворов.
Узорчатые арки и мосты над темной водой каналов, разогретый гранит
набережных - и над всем этим солнце - Бин-нор!!
Я стояла, запрокинув голову, на безлюдной площади перед Башней Мер и
Весов, и надо мной рассыпали хрустальный звон главные часы Реалии. Потом
медово и гудяще ударили большие колокола.
Колечко старшей подарил,
Биннори, о Биннори...
Площадь, да и почти весь город были пусты потому, что летом, сразу после
работы, жители отправлялись в лес или на море; но во мне возникала
откуда-то липкая и холодная тревога, вс„ падало вниз, и в груди делалось
пусто-пусто, руки слабели. А колокольчики продолжали свой веселый
перезвон.
... Но больше младшую любил
у славных мельниц Биннори.
Дальше песенки я не помнила, знала только, что она кончается печально.
Старшая сестра из зависти убивает младшую, что-то такое. Да раньше я и не
очень интересовалась концом. А начало любила. Потому что оно напоминало
мне о Бинноре и о сестре.
Я знала, отчего сейчас вспомнился грустный конец песенки, откуда тревога.
И колечко было подарено - мне, и ее - любили. И она ушла за ним. А я
осталась. Только все это было там, в реальности, которая бревном готова
ударить по голове всякого, кто чуть размечтается и высунется из ровного
ряда общественности. Но здесь же был Биннор! Рыцари! Здесь не могло
случиться ничего плохого.
Я стояла на пустой площади, и передо мной по белой, точно глазурью залитой
стене медленно плыла алая птица Сирин, точь в точь такая, как где-то на
северо-западе, на перекрестке Трех Корон. Лицо у Сирин было мягкое и чуть
озорное, карие продолговатые глаза щурились на солнце. Я чувствовала, что
ей страшно хочется запеть, но мое присутствие сдерживало. Вот уйдет
Создательница, весело предвкушала она, вот тогда я гряну. А то может
сейчас кукарекнуть? И она сама себе подмигнула. И почему это нашим героям
так хочется хулиганить в моем присутствии? Я тоже немножко развеселилась и
подмигнула в ответ. Сирин безмолвно расхохоталась, трепыхнула крыльями,
продолжая скользить по стене. Скоро она скрылась за поворотом. И тогда,
точно дождавшись этого, где-то в стороне Информатория полыхнуло почти
невидимое в солнечном мареве прозрачно-оранжевое бесшумное пламя.

Загорелось в нескольких местах сразу, далеко, потом ближе. А город казался
брошенным. Стояла такая тягучая тишина, что почудилось, будто я оглохла.
Пламя металось над Биннором капроновыми косынками, рассыпали трель
серебряные колокольчики, или это просто звенело в ушах?
Я не услышала цокота подков, и всадник появился неожиданно. Белый
длинногривый конь вышел из-под арки, не касаясь подковами земли. Голова
была устало опущена, длинный хвост мел булыжник. Раненый всадник уткнулся
лицом в его холку, и его черные волосы смешались с белой конской гривой.
Руки всадника бессильно упали вдоль бедер, в одной он все еще судорожно
сжимал обломок меча. А из его спины торчала черная густо оперенная стрела.
Я подбежала, схватила коня под уздцы. Он покорно остановился, ткнулся в
мое плечо теплыми ноздрями. И тут всадник медленно, через силу поднял
голову. Его лицо было искажено болью.
И все равно я узнала его. Узнала бы из тысячи, узнала бы среди всех людей
на земле.
- Фарамир!
Он оттолкнул мою протянутую руку, и белый конь понес его куда-то в
перекрестья улиц, а я осталась на площади. Грызла губы, чтобы не
заплакать. Потом долго бежала куда-то. Стрелки появились внезапно.
Кажется, на пересечении Грина и Шарделевской. Там была белая стена без
окон, и они мелькнули вдоль нее, как черные плоские тени. И еще - как
стая рыщущих волков. По ветру вились гривы и хвосты коней и черные плащи
всадников.
Я стояла не прячась, но вначале они точно не заметили меня. Потом кто-то
походя выпустил стрелу, я упала ничком и сгоряча еще попыталась подняться.
Почувствовала плечами мостовую. И увидела, какое синее над Биннором небо.
А на себя старалась не смотреть.
Потом меня накрыла тень.
Надо мной остановился всадник на высоком вороном коне. У него был черный
плащ с капюшоном, напряженный арбалет у седла. И лицо сестры. Она
соскочила с коня и стояла надо мной, глядя виновато. Потом потянула из
ножен мизерикордию - "кинжал милосердия", которым добивают раненых.
"Зачем?" - спросила я взглядом.
"Так нужно".
Где-то звенели серебряные колокольчики. Я засмеялась.
- Я тебя люблю, - прошептала я. - Я тебя люблю!
По щеке сестры текла слеза. Она замахнулась.
Я почувствовала у груди холодное острие. Больно не было.
Земля качнулась под нами.
Острие скользнуло, разрезая бок. Захрипел, забился конь сестры.
Мизерикордия звякнула о булыжник. Небо Биннора погасло надо мной.
Я очнулась от боли и своего надрывного крика.
- Дыши. Глубже!.
Я вздохнула. И тут же бок пронзила тупая боль. Я дернулась, хотела
закричать. "Не двигайся. Вдохни. Глубже. Еще." И опять и опять боль,
толчками. Я пыталась отстраниться. "Руку! Подержите ее!" Слова доносились
сквозь красную черноту, мысли, ясные секунду назад, вдруг путались. Потом
боль ударила особенно сильно. "Какого черта!" "Не надо ругаться, - мягко,
- уже кончаем". Я засмеялась. И открыла глаза.
Увидела над собой прикрытые прозрачными щитками лица - хмурые, незнакомые
и усталые. А мне хотелось одного - чтобы в награду за боль, за разрывающий
горло крик сестра была теперь рядом со мной. Чтобы, выныривая из небытия,
видеть ее испуганно-радостное лицо, чувствовать пожатие пальцев. Чтобы
шептала что-то глупое и ласковое, ужасно глупое и ужасно ласковое. Как
тогда в Керчи под решеткой, затянутой плетями винограда, сквозь лихорадку
и пьянящий солнечный жар: " Я за тебя так боялась! Ты все спишь, спишь..."
Я старалась не плакать. Старалась мужественно улыбаться. Хотя это у меня
получалось отвратительно.
Потом сон или снова короткое небытие, и я ощутила, как кто-то прижимает к
губам мои застывшие пальцы. Где-то внутри я заплакала от жалости к себе и
обиды, что в Реальности так не будет. Никогда.
Мне не хотелось раскрывать глаз.
- Спасибо, - услышала я тихое.
- За что?
- За то, что выжила.
В этом не было ни капли насмешки.
- Лен, - позвала я, боясь открыть глаза.
- Я здесь. Скоро Март придет.
- Лен, почему я не "слышу" тебя?
И вдруг поняла и с отвращением содрала обруч-блокиратор. Тревога снова
обрушилась на меня. Но так было лучше.
- Можешь идти. Спит? Обруч!
- Я не хочу, Март, - сказала я и наконец открыла глаза. Лена в комнате не
было. Март сидел на краю постели. Комната была знакомая.

- Гостиница?
Он улыбнулся жестким загорелым лицом. Он был без очков, и я впервые
увидела, что глаза у него зеленые.
- Март без очков, свет перевернулся... - с трудом улыбнулась я.
- В общем-то, они мне не нужны. Ты знаешь.
- Что в городе?
Впрочем, я и так знала, что. Жалюзи были спущены, но и сквозь них
пробивалось жуткое малиновое зарево, бросая сполохи на его лицо.
- Я должна быть там, - я попыталась приподняться, и движение отозвалось
такой жестокой болью, что я застонала.
- Я должна быть там!
Почудилось, на лице Марта насмешка, и во мне все застыло.
- Конечно, - прошептала я. - Что я могу сделать такая... и одна.
- Ты уже сделала, - сказал он сурово. - Положила предел мощи Ганга. А
дальше - мы сами. Все же вы здорово научили нас бороться за справедливость.
Мы молчали. Наконец я попросила:
- Подыми жалюзи.
- Не стоит.
- Только не надо меня жалеть!
- О господи! - взмахнул Март руками. - Что за ребенок!
И тут же прямо из воздуха в комнате сгустился оруженосец Кошмарик. Только
лицо у него было сейчас совсем не озорное.
- У Ведьминой гавани Ганг совместил Биннор с Лидденнией!
Март сморщился.
- Отправьте туда Странников. Я скоро сам буду.
Кошмарик собирался растаять.
- Погоди, - Март придержал его за рукав. - Отыщи кого-нибудь. Христю. Или
даму Истар. Сюда...
- Нет!
- Она непохожа, - сказал он, догадавшись.
- Нет! - и, наконец вспомнив, я с трудом выговорила:
- Сестра среди Стрелков.
- Этого не может быть.
- Ну да. Значит, я видела призрак. Призрак на вороном коне. Эрл Асмур...
Март словно не заметил ни насмешки, ни горечи. Сказал спокойно:
- Эрлов у нас, к счастью, нет. А вот назгулы прорвались.
Он прижал руку ко лбу.
- Вовсе незачем тебе об этом думать. Засни.
- Но Март! Ведь здесь же, в Бинноре, люди не знают, что такое война. Не
умеют воевать!
Март мягко, но настойчиво удержал меня на постели.
- Да, было замешательство вначале. А теперь справились.
Тем более, и гости помогают. Через три дня Турнир должен был начаться.
Он встал.
- Спи. Ничего не бойся.
Опять было забытье. А потом незнакомая комната. Белый невысокий потолок,
жестковатая постель, на письменном столе лампа, прикрытая платком, наглухо
завешанное портьерами окно.
Отчего-то и стол, и лампа на нем, и шарики на портьерах подрагивали и
покачивалась постель - как при движении поезда, только стука колес не было
слышно.
- Что это?
Мальчишка лет одиннадцати, дремлющий в изножье постели, вздрогнул и поднял
голову. Был он нестриженый, большеглазый и немного курносый, и мне
показалось, что я его уже где-то видела, хотя этого быть не могло. Он
протер глаза, глянул на меня более осознанно, и по его красному со сна
лицу расползлась широченная восторженная улыбка.
- Что это? Почему трясет?
- А! - он беспечно махнул рукой. - Это дворец на куриных лапах. Тебя сюда
перенесли. Мы из города уходим, в безопасное место.
- Привет! - воскликнула я сердито. - Кто это мы и почему в безопасное? Я
этого не просила.
- Такой приказ. А тут еще раненые и дети, самые маленькие которые.
- А остальные? - Я остановила его движением руки. - Не объясняй, я знаю.
Почему тогда ты здесь?
У него лицо стало обиженное и растерянное.
- Так надо, - прошептал он.
- А почему не эвакуируют через трансляторы?
- Не успели, их заблокировать пришлось.
Я спросила еще, отчего этот ковчег... т. е. дворец, посчитали таким
надежным, и получила исчерпывающее, но не очень уверенное, что чужие сюда
не ворвутся, а бомбардировкой его, кажется, вообще накрыть нельзя.
Пришлось удовлетвориться этим.
Еще я узнала, что мальчишку звать Славка и он из Нави. Мне нужно было
осмотреться как следует, но маленький страж был бдителен и вставать мне не
разрешил. Тогда я сделала вид, что сплю. И все-таки его перехитрила.

Дворец покачнулся в последний раз и стал, утомленный Славка задремал
снова, и я смогла подняться. Медленно пошла вдоль стены, держась за
раненый бок и тихонько шипя сквозь зубы. Были какие-то пустые залы с
черно-золотыми драпировками, темный коридор, за ним освещенные двери
лифта. Кнопок, как на средневековое здание, было многовато. Я наугад
нажала верхнюю. Взлет был стремительным. Потом остановка и распахнувшиеся
с двух сторон двери. Сзади - руку протяни - был зеленый пушистый склон
горы, а спереди - неохватная панорама города, рек и далеких лесов. От
высоты закружилась голова. Я стояла, привалившись к стенке лифта, и
постепенно привыкала к высоте. Передо мной было закатное с розовыми
перьями облаков небо, мирное и ласковое. А внизу, в далеком городе, уже
захваченном сумерками, бушевал огонь. Закручивался в черно-оранжевые
бездымные вихри, клубился и рвался, то приникая к земле, то взметываясь
стеной, ближняя часть города не горела, зато мне ясно было видно, как
ползут по улицам серо-черные полосатые БТР-ы, и солдаты в пятнистой форме,
соскакивая с них, рассыпаются цепью и бегут куда-то вперед; вдоль стен
скачут кавалькадами черные всадники, а над ними скрещиваются
пронзительного сияния лучи. Я невольно прикрыла глаза ладонью.
Почувствовала, как царапает рану покоробленная от засохшей крови повязка.
Потом - как что-то горячее течет под ней и сквозь нее; тронула рубашку на
боку. Она была мокрой от крови.
Меня затошнило, повело, уже знакомая холодная тревога отобрала силы. Не
помню, на какой ярус спустилась, куда шла. Вдруг очутилась перед большим
стенным зеркалом в овальной кованой раме, стояла, упираясь ладонями в
ледяное стекло. Из смутной глубины проступали, как в страшном сне, моя
одежда, руки, волосы. А лица - не было. Так и упала возле зеркала, под
стеной.
Там меня нашел Славка.
Боль накатывала волнами. Я старалась перетерпеть, просто считала в уме, и
тогда она уходила, чтобы через небольшой промежуток наброситься снова, и
этот промежуток делался все короче, а приступы все длиннее, но нужно было
терпеть, потому что Славка. Потому что он маленький и мне было его жалко.
И стыдно, что я не могу выдержать. И когда боль наступала, я только
жмурилась и вцеплялась в его ладошку. А потом улыбалась виновато - как
положено умирающему, но храброму герою.
Не знаю только, видел ли он эту улыбку - я ведь была безликая!
Славка тоже улыбался, хотя заметно было, что он еле удерживает слезы.
Стоял голыми коленками на каменном полу и, видимо, совсем не замечал
холода.
- Я не умру, - это было как заклинание. - Мне нельзя умирать.
- Не умрешь! - он, не выдержав, всхлипнул. - Ни за что! Тогда я лучше
сам...
Боль ударила, я стиснулась, утыкаясь в пол. Он не должен был видеть.
- Карна! Миленькая! Потерпи! Я найду кого-нибудь...
Я даже не удивилась этому имени, сил не было удивляться.
Страшным усилием дотянулась до его волос, не замечая, что пальцы в крови.
Мокрой липкой рукой гладила его по вихрам и плакала не стыдясь.
- Славка, Славушка. Не уходи только, я встану.
Навалилось густое и зыбкое, как колокольный звон, небытье.
Людмила Богданова.
Гомель.
Дама и музыкант.
Дама Истар ходила по покою от стола к окну, от окна к камину, и от камина
к дверям. Так кружит попавшая в капкан лиса.
Истар то куталась в мех своей котты, то грела над огнем сухие, унизанные
перстнями пальцы. Возясь со снадобьями, она испортила кожу, та стала
тонкой и ломкой, как обветшалая сунская бумага - не спасали мази и
притирания. Дама Истар фыркнула, как кошка, сдувая от губ тяжелую
темно-каштановую прядь, и хотела было кликнуть горничную, чтобы исправить
разоренную прическу, а заодно выместить на глупой деревенской дуре свое
раздражение. У Истар из головы не шел разговор с Мэем, в котором, из-за
его нелогичности, она, дама Истар, однако проиграла. Ее раздражали
нерациональность поступков и слов, особенно потому, что она не справлялась
с этим, не могла расставить точки над "и". И, кроме того, больше, чем еще
и что-либо, ее беспокоил Гэльд. Поветрие разлучило их, заперло ее в
городе, при госпиталях, а муж стоял за воротами, и только изредка, с
крепостной стены, она могла увидеть его и перекинуться словом, а потом
было не до того, бывают моменты, когда другие сильные чувства вытесняют
самую любовь.
Потом поветрие прошло, врата открыли. Дама Истар кинулась в лагерь.
Лагерь снимался, по полю среди сухих бодяков бродил в поисках еды,
шарахаясь от конских ног, одичалый пес, летали ошметки мусора, тряпье,
терпко пах доцветающий чертополох. Колючие шарики цеплялись за сукно, за
волосы, Истар казалось, что она бредет в страшном сне.

Шатер скрутили, на его месте четко выделялся желтеющий сухой квадрат,
кострище пахло мертвой золой. Гэльд как-то поспешно, коротко прикоснулся к
щеке жены. Губы были обветренные, сухие и, казалось, пахли полынью. Истар
сперва подумала, что он торопится к Хели, и старая ревность ржавым
обломком ножа повернулась в ране. Дама отвернулась и увидела маленького
музыканта в лохмотьях. Придерживая одной рукой динтар, другой он поправлял
волосы цвета спелого меда. Обычное чутье - из-за усталости или по другой
какой причине - изменило Истар, и она не поняла сперва, что видит женщину.
- Тебе грустно, госпожа? - у музыканта был глубокий ласковый голос. -
Порадовать тебя песней?
Песня посреди разоренного лагеря, когда в кожу навсегда почти въелся запах
смерти и дыма... Истар высоко рассмеялась. Она поняла, что этот смех может
привести к истерике или слезам. Муж удивленно посмотрел на нее.
- Ты смеешься, музыкант!
- Я не смею...
Над Хатаном заходило солнце. Красным шаром плыло в деревья.
То ли небыль, то ли сказка...
То ли струны зазвенели под ветром. Истар повернулась и пошла к недалекому
городу, грызя губы и стараясь не заплакать.
Ветер трогал голый затылок с легкой прядкой темно-каштановых волос.
Резкий запах ударил в ноздри. Истар осторожно покачала кувшинчик на
ладони, лизнула терпкую алую жидкость. То, что подмешали в вино, был не
яд. Истар хорошо узнала опасный жгучий вкус любовного зелья.
Слуги, когда чуют опасность, делаются на удивление тупыми и
немногословными. Лишь когда лицо служанки, исхлестанное кожаными
перчатками, приняло форму и благородный оттенок спелой сливы, глупая
девчонка сквозь рев сообщила, что у господина командующего были трое
гостей и вино принесли из трактира, ибо знают, что у госпожи дамы Истар
все вино на счет и она не поощряют обильных возлияний. Вина было семь
кувшинов, все с карианскими печатями и свинцовыми кругляшками хатанского
акцизного сбора, еще до морны... в интонациях девчонки почудилось: как в
добрые давно сгинувшие времена, когда все еще умели смеяться... Истар
напоследок дернула дуреху за косу, для острастки, чтобы держала язычок за
зубами, посулив, что ежли проболтается, будет клеймена и отправлена ходить
за козами на Йонисские подворья. Девчонка, избалованная городской жизнью,
бухнулась даме в ноги и клялась в вечном молчании. Истар жестом отослала
ее и тут же забыла, ноздри щекотал пряный запах...
Кто же позаботился о вине? И успел ли кто выпить? И кому готовилось?
Гости, шумная компания в масках, были слугам незнакомы. Гэльд, чтобы
досадить ей, частенько привечал в доме пьяный сброд. Заприметили, что один
из гостей был похрупче и помиловиднее, и за спиной у него болталась арфа.
Не отсюда ли следует потянуть ниточку, чтобы распутать весь клубок?
Истар допросила остальных слуг, допросила с пристрастием, поодиночке и
скопом, и узнала только, что гости с господином бароном все шесть кувшинов
вылакали, даже подонков не оставили, а седьмой кувшин держали на утреннюю
опохмелку, но не вытерпели да сошли в кабак, утробы бездонные, да простит
добрая госпожа...
Добрая госпожа же щурила узкие глаза на огонь, тая ото всех свои мысли, и
ей было страшно. Зелье подлили простенькое, такое сварит любая ведьма, и
подлили явно после того, как вино распечатали. Только в этот кувшин?
Следить, следить за всеми и всем... Истар позвонила в тонкий серебряный
колокольчик. Человек в грубой овечьей куртке вплыл в покой, серый и
незаметный, как клок тумана. Истар вздохнула с облегчением.
- Морталь! В какой господе чаще обретается... Гэльд?
- В "Пере ворона". Я приставлял соглядатаев, по приказу госпожи
баронессы, - он поклонился.
- И вчера... сегодня ночью?
- Госпожа баронесса желает полного отчета?
- Нет. Не было ли с ним человека - низкого, хрупкого, в коричневом
тряпье, с арфой? Волосы - цвета меда....
- Вира, 17 лет, музыкант Резненской гильдии, изгнана за дерзость речей и
непочтительность.
Истар словно заколыхало: военный лагерь, огненные цветы, волосы цвета
меда. "Тебе грустно, госпожа? Порадовать тебя песней?" Ей словно
выстрелили в сердце.
Вода пролилась на лицо. Истар встряхнулась, комкая и дергая мех у горла,
впиваясь в него ногтями так глубоко, что оцарапала кожу. Протянула
соглядатаю левую руку:
- Сними ключик. Отвори шкатулку. Там, на поставце. Верно. Что там есть?..
Возьми все.
Подождала, пока деньги растают в бездонных одеждах Морталя и он вернет ей
ключ. Крышка захлопнулась, и тонкая мелодия стихла.
Истар показалось, что она глохнет.

- Достань мне эту тварь, Морталь. Доставь живой и невредимой. Она...
злоумышляет против государства.
Морталь наклонил голову.
Истар проснулась оттого, что ее тронули за плечо, резко села в постели.
Ночник на столике мигнул волчьим глазом. Истар помотала головой, показывая
Морталю, что пришла в себя, и он убрал руку с ее рта.
- Что? - коротко спросила Истар.
Морталь кивнул.
Негнущимися пальцами натянула Истар распашной шитый куной кайн, босиком
прошла по коврам за предупредительно отодвинутую Морталем занавеску. Там у
Истар был потайной, тесный, как шкаф, кабинет, где она заполночь могла
засиживаться над бумагами, никого не беспокоя, и принимать тех, кому
следовало избежать любопытства слуг. Арфистка, скособочась, лежала на
ковре. В розовом свете светильника синяки на связанных руках казались
черными.
Морталь лениво стянул мешок с ее головы. Рот девушки к тому же оказался
завязан ее же шейным платком.
- Это затем, что орет она здорово, - пояснил Морталь.
Истар, наступив на арфу, склонилась над девчонкой:
- Ты ее не придушил часом?
Морталь, усмехаясь, пожал плечами, лениво взял со стола кубок и вылил на
Виру его содержимое. Вира дернулась и попыталась сесть, метнув на Истар
яростный взгляд. Истар вдруг успокоилась.
- Сними платок, - велела она Морталю.
Он исполнил приказ и едва успел отдернуть руку от острых белых зубов.
- Дрянь, - сказал Морталь.
- Можешь ее ударить.
Морталь деловито хлестнул Виру по щеке.
- Это задаток, - сказала Истар.
- Я закричу.
- Пожалуйста. Можешь даже спеть, - мыском она подтолкнула к Вире арфу. -
Не хочешь? Воровка!
- Я ничего не украла!
Истар стало смешно.
- А это? - она вынула из ящика стола кувшинчик с зельем.
Пряный запах разлился по покою. В глазах арфистки метнулся затравленный
ужас.
- Ну вот, ты и призналась.
- Я ничего не хотела...
Медовые волосы упали, скрывая лицо.
- Все воры ничего не хотят. Они кричат и молят о снисхождении.
- Я не буду...
Истар подскочила, вздернув Виру за подбородок:
- Те двое, что были с тобой, спят сейчас наверху, а когда проснутся,
почувствуют лютую жажду. Я не менее искусна, чем ты, в составлении зелий,
питье уже ждет. И они станут очень голодны.. по женской ласке. Морталь! -
Истар вдруг резко повернулась к соглядатаю. - Она женщина?
Несколько минут она стояла, отвернувшись, прислушиваясь к возне и резкому
визгу, перешедшему в задушенный стон.
- Она девушка, госпожа, - сказал Морталь тихо.
- В ее годы и с ее профессией? - в Истар клокотала насмешка. - Для кого,
интересно, она бережет свой бутон? Не для тебя ли, а, Морталь?
Морталь фыркнул. Истар взглянула на то, как Вира дергается, пытаясь
стянуть вниз задранную юбку, пряча лицо под волосами. Ей стало противно.
Но Истар знала, что всегда надо завершать начатое дело - именно эта
особенность помогала ей побеждать.
Она давно простила Хели любовь Гэльда, та была недоступна, но эта тварь,
эта лицедейка... она получит за все. По губам Истар зазмеилась улыбка. Она
встала на колени и ласковым движением убрала с лица Виры потные волосы.
- Мужчины голодны, - сказала она нежно, - но тебе не будет противно.
Потому что ты сама будешь хотеть. Ты ведь хотела Гэльда, да или нет?!
Морталь, дай списки песенок. Морталь!!
Истар читала взахлеб, от души, едва не выкрикивая каждое слово, и к концу
третьей песни у нее заболело горло. Она поднесла списки к свече, отерла
лоб.
- Я могла бы поступить жесточе. Я могла бы оставить тебя одну, как
оставляет меня он, уходя в кабак, казармы или к Верховной. Хатан полнится
слухами и сплетнями, и торговки на рынках судачат о его великой любви и -
обо мне. Мы, живые, уже стали легендой. И я жду его по ночам, вздрагивая
от стука двери, скрипа, шороха мыши за панелью, треска фитиля, и знаю, что
шаги не его. И это больнее, больнее тут, внутри, горше, чем от любовного
зелья. Слушай, слушай меня, воровка, слушай, низкий соглядатай, вам я
открываю свою боль, и вы будете молчать. Слушай, лицедейка, я милосердней
его: когда ты изопьешь любовной отравы, ты не будешь страдать от
одиночества. И ты впрямь, впрямь надеялась получить его?!

Глаза Истар засверкали:
- Никто! Никто и никогда не получит Гзльда! Ибо он уже отдал свое сердце,
а его не взяли!..
Она зажала рот рукавом, исторгая короткие рыдания. Вира молча смотрела на
нее.
Наконец Истар сухо рассмеялась:
- Ну, довольно! Ты все забыл, Морталь.
Морталь наклонил голову.
Вира сделала попытку дотянуться до кувшинчика и опрокинуть его, но Истар,
ловкая, как тэба, подхватила сосуд на лету.
- Зря стараешься! Пей!
Арфистка сопротивлялась изо всех сил, выкручивалась и пиналась.
- Морталь, помоги!
Вдвоем они придавили девчонку к полу и, оттянув за косы голову, влили в
горло обжигающий взвар. Истар зажала Вире рот и нос, не давая выплюнуть,
заставляя проглотить под страхом удушения.
Арфистка наконец перестала дергаться и лежала, как оглушенная, только пот
тек по побледневшему лицу. Истар поднялась, тяжело дыша, поправляя
разодранный кайн.
- Пусть полежит часок, войдет в желание, - выплюнула она. - Потом
занесешь наверх. Или можешь сам заняться.
Морталь пренебрежительно сморщился.
- Надеюсь, мы не перебудили половину дома. К чему такая изощренность,
госпожа?
- Ты становишься болтлив.
- Старею.
- Я хотела отомстить.
- Она ведь не успела.
- А если бы успела? Один шанс из тысячи. Но если бы?..
Истар наклонилась, задумчиво оглядела арфу и бросила ее в огонь.
Гомель, 7 - 10. 08. 1996.
Людмила Богданова.
Дело о физруке-привидении.
(Отрывки)
27.08.01
- А он будет спать здесь, - Кира ткнула указательным пальцем в
отгороженную, наглухо забранную досками часть веранды, в которую чудом
запихали кровать, шкаф и огнетушитель. Когда не горела лампочка, в закутке
было темно, как в гробу. - Сам опаздывает - сам пусть и мучается.
Ленка согласно кивнула. Они лично устраивались жить напротив, где было
много солнца и комаров, еще шкаф, две вполне ничего кровати, стол и три
стула. С комарами следовало покончить, на окна натянуть занавески (или
простыни - это уж чем разживешься у "постелянши"), постели застелить и все
такое прочее, на что у молодых воспитательниц не хватало ни сил, ни
времени.
Еще сегодня рано утром - а с этого времени успел пройти длиннющий,
наполненный суетою день - они тряслись в набитом битком автобусе, стоя на
чьих-то ногах и опасаясь дышать. Вместе с ними ехали две устрашающие сумки
- в такие, как следует постаравшись, можно затолкать средних размеров
слона. Кроме сумок Кира, которую пригласили устраивать в лагере "Чайка"
рыцарский клуб, тащила на горбу два железных "намордника", два деревянных
меча и гитару. В автобус помогли утрамбоваться сердобольные родственники,
а наружу пришлось протискиваться самим, с грузом и извинениями, и первые
пять минут девчонки бездумно отдыхали. Краснота с лиц ушла сама, пот они
вытерли, а волосы привели кое в какой порядок.
Город Рим построен на семи холмах. "Чайке" в этом смысле он уступал
значительно. У девчонок даже возникло подозрение, что холмы нарочно
размножаются, чтобы потом хихикать в затылок, глядя, как жертвы
карабкаются и сползают с грузом на плечах, в руках и зубах.
- Я тэго влочить не бенде, - почему-то по-польски сказала Ленка. Видимо,
состояние души имела соответствующее. - Иди и найди носильщика.
Кира надулась, посопела и пошла. В конце концов, это она заманила
несчастную подругу на травку и природу.
Без груза идти оказалось хорошо, даже приятно. Кира скоренько отыскала
исторический центр лагеря, которым была линейка с мачтой - пока без флага.
Вдоль линейки выстроились две длинные мазанки в окаймлении конурок,
раскрашенных очень мило и радостно. И ни человека вокруг. Задумчиво обойдя
мазанку, Кира увидела ЖИВОГО МУЖЧИНУ. На нем были защитного цвета шорты и
тапочки. Он стоял на корточках, склонив лысеющую голову, и тщательно
выпалывал с клумбы сорняки.

"Дворник", подумала Кира. Дворники - люди строгие, могут в помощи
отказать. Кира вежливо кашлянула. На кашель этот громыхнул из пристроечки
собачий лай.
- Богя, фу!! - мужчина распрямился. - Извините, пожалуйста, он не хотел
вас напугать.
Кира уверила его, что не напугалась, и объяснила свою проблему. Отзывчивый
"дворник" тут же побежал за ней.
Ленка уже сопела и злилась от нетерпения. Кира подмигнула подруге из-за
широкой мужской спины. А собаковладелец поднатужился и, подняв обе сумки,
так быстро посеменил по дорожке, что девчонки рисковали потерять его из
виду. Оказалось, они возвращаются все к той же пристроечке.
- Нам к начальнику, - вежливо подсказала Кира.
Спаситель опустил сумки на крыльцо, вытер пот со лба и сообщил, что он и
есть начальник.
За чаем с пышками оказалось, что с рыцарским клубом ничего не выйдет. То
есть, выйдет, но совсем не так, как мечтала Кира. Она воображала, что, два
раза в неделю по нескольку часов поотбивав юным рыцарям конечности,
постреляв из лука и побегав по лесу, станет валяться на травке, отъедаться
и лопать землянику. Наивная! Глотая "р" и смущенно отирая пот с красного,
как свеколка, лица, Роман Ростиславыч попросил девочек побыть
воспитателями. Мол, подвело педучилище, мол, воспитателей мало, а
воспитуемых много, а уж в свободное от работы время - пожалуйте,
"г-гыцаги"... Кира, не понаслышке знакомая с лагерями, вздохнула.
Свободного времени не будет. При этом Ростислава было жаль. А когда
девчонки рассмотрели его ньюфаундленда Борю, то поняли, что никуда не
уедут. Ну пусть воспитательницы...
Чтобы сеять разумное, доброе и вечное, нужно, как минимум, удобрить почву.
А стало быть, носить, носить и носить. Например, во дворце детского
творчества, где Кира работала, в промежутках между поединками и почитанием
прекрасных дам "рыцаря" таскали мебель. Сколько случалось мероприятий -
столько и таскали. Так что опыт у Киры был. Проблема только в том, что
детей еще не завезли. Могучие плечи присутствовали в лице начальника,
физрука и двух молоденьких воспитателей. Но были заняты сборкой кроватей.
В корпусе девчонок мебеля стояли. Увы, к ним полагалось еще тридцать
восемь матрасов средней степени тяжести, столько же одеял и прочего
постельного белья. Таскать все это с полкилометра на себе!... Девчонки
переглянулись. Знакомы они были давно, и таких вот полных припрятанного
ехидства взглядов для взаимопонимания хватало. Пока Ленка отвлекала
завхозу, Кира успела похитить металлическую столовскую тележку. Завхоза -
эта смесь завхоза и заразы по имени Галина Васильна, объемов Нонны
Мордюковой, но лишенная ее обаяния, уже успела испортить девчонкам жизнь,
и совесть их не мучила. Вторым похищенным оказался физрук. Вместе с
музруком Иваном Владимировичем, таким хорошеньким, что сразу сделался для
них Ванечкой. Так что с бельем справились быстро. И решили, пока никто не
видит, пробежаться на речку. А Ванечка, который работал в "Чайке" уже
третий год, мило краснея, предложил показать воспитательницам окрестности.
Окрестности были ничего себе. Роскошный сосновый бор, сейчас полный
дозревающей земляники, а в июле - малины и грибов, песчаные, без единого
камешка и стеклышка дорожки, выводящие на зеленый игрушечный лужок,
маленькая говорливая речка с водою цвета меда... Впрочем, девчонки
выглядели ничуть не хуже - одетые в летние яркие сарафаны и лаковые
босоножки на каблуках: Кира - худая шатенка с коротко остриженными
волосами и загорелым точеным профилем и - по контрасту - невысокая,
пухленькая, от природы рыжая Ленка, вся сдобная и ужасно обаятельная.
Ванечка понял, что пропал, что не знает, куда кинуться и что им сначала
показывать.
- А что-нибудь загадочное, ну, таинственное, - Кира как-то по особенному
повела руками, - ну, такое... здесь есть?
Серые глаза Ленки загорелись. В подходе к жизни подруги были на удивление
одинаковы.
- Исторические памятники... - тянула Кира. - Или развалины...
Ванечка воссиял:
- Развалины - есть!
Когда-то, до того, как рванул Чернобыль, на этом месте располагался целый
блок тогда еще пионерских лагерей. По случаю радиации их скоренько
прикрыли, а потом, когда вывозить детей на отдых в ближнее зарубежье
сделалось дорого, расконсервировали опять. Но одну только "Чайку". "Искра"
и "Романтика" стояли позабытые, позаброшенные и медленно разрушались под
воздействием времени и предприимчивых местных жителей, которые умудрились
вывезти оттуда все, даже бетонный забор, плитку с дорожек и фонарные
столбы. Выстроенные после войны корпуса с заколоченными дверьми и окнами
особого интереса не вызвали. До города было двенадцать километров, до
городской свалки - наполовину меньше, но бомжи не заселили развалины тоже.
Есть в покинутых людьми местах странное очарование и неуловимая жуть. Да и
лес кругом. Ни пустых бутылок, ни бумажных залежей... И постройки ветшали
себе потихонечку, зарастая бурьяном и крапивой, которые почему-то особенно
любят заброшенные человеком места и даже не по причине радиации достигают
совершенно невероятных размеров.

- Понять не могу, - проговорила Кира вполголоса. - Как одену что-то
приличное - непременно отправлюсь гулять на свалку.
- Можно переодеться.
Ванечка, ничего не замечая, целеустремленно перся вперед. Через прутья и
буераки. В желании осчастливить новых знакомых. Пока не уткнулся в
проволочную сетку со ржавой табличкой "Запрещается". Запрещалось многое:
ломать кусты, убегать на речку через окно (через дверь, стал быть, можно,
прокомментировала Кира), ходить в деревню и на соседнюю территорию. Должно
быть, имелись ввиду все же не прилегающие к деревне угодья.
А Ванечка с опытным видом отогнул угол сетки, прополз под ней и с той
стороны махал энергично, предлагая повторить физкультурный экзерсис.
- Не приспособлены мы, кролики, для лазанья, - пропыхтела Ленка, воюя с
узкой дырой.
Вдали послышался пронзительный скрип.
- Это что, дикая утка? - спросила музрука Кира.
- Нет, это дикая сосна, - красная от усилий Ленка попыталась привести в
порядок прическу. - Надеюсь, тут нет кладбища...
Ленка хотела добавить еще что-то колкое насчет Кириных любимых
развлечений, но наивный Ванечка, еще больше расцветая, проголосил:
- А как же! Есть!..
После короткого совещания кладбище было решено отложить на потом. Все
равно дети заедут только через сутки: найдется время и прогуляться. Не
расставляет же Ростиславыч охрану через каждый метр ограды. Лето обещало
изобиловать малиной и приключениями.
Ванечка повел рукой. Неоглядные джунгли "Романтики" лежали перед ними.
- А туда мы не пойдем, - произнес Ванечка озабоченно. Это "туда" означало
высокое, окруженное когда-то застекленной верандой здание на облупленном
фундаменте. Из отдушин между кирпичами тянуло прелой картошкой.
- А почему? - с наивным видом спросила Ленка. Ванечка тяжело вздохнул. Сел
на подвернувшееся бревнышко и отер лоб.
- Девочки, вы мне не поверите.
- Поверим-поверим, - зловеще протянула Кира. - Колись.
Ленка сорвала и стала обмахиваться крупным листом лопуха. Ей тоже хотелось
присесть, но бревнышко не внушало доверия. Ванечка углядел Ленкины муки.
Извлек из кармана необъятный носовой платок, тряхнув, расправил и
расстелил на бревне.
- История не то чтобы долгая... - промямлил он. Вероятно, музрука смущало,
что он сидит, а девушки стоят. Ленка поняла и присела на платок. А Кира
осталась стоять, махнув рукой: мол, не обращайте внимания, мне отсюда
лучше слышно.
- Как вы относитесь к страшилкам? - неожиданно спросил Иван Владимирович.
- Это где зеленая рука, синяя нога и красное одеяло?
- Положительно. "Маленький мальчик доллар нашел, с долларом мальчик в
"Березку" пошел...", - процитировала Кира свои любимые. Ленка шикнула.
- Да вообще-то я уже понял.
Ванечка стал ногтем царапать бревно, словно именно в его глубине прятались
необходимые слова.
- Поэтому и хочу предупредить. Нормальные не вляпаются. Ой, извините.
- Это ты извини, - нежно протянула Кира. - Что мы не соответствуем твоим
представлениям о нормальности.
- Наоборот!
Ванечка подскочил. Был он такой несчастный, что впору взрыдать от жалости.
- Идемте!
Он подкрадывался к зданию так осторожно, словно ступал по минному полю.
Девушки тоже прониклись и шли за ним след в след. Ванечка воздвигся на
высокий фундамент и протянул руку. Они залезли тоже и по очереди приникли
к щели между досками. Внутри было сумрачно, ничего не видно и, вызывая
желание чихать, плавала пыль.
- Видите? - зловещим шепотом сказал Ванечка.
- Что?!.. - отозвалась Кира так же зловеще. Иван Владимирович едва не упал
с фундамента.
- Там панно. Где кухня.
- А где кухня?
Ванечка с трудом оторвался от окна и объяснил про кухню и привязанность
бывшей столовой к сторонам света. Снаружи. Потом все опять взобрались на
фундамент. Пришлось здорово вывернуть шею, чтобы посмотреть в указанном
Ваней направлении. Все равно видно ничего не было.
Ленка предложила кровожадно:
- Давайте сломаем дверь!
- Что ты! - в глазах музрука сияли благоговение и панический ужас.
- Может, если зайти сзади, то ничего не будет и хоть что-нибудь увидим? -
предложила паллиатив Кира.
- Что ты! Издали глянуть безопасно, и то не очень. А приблизишься - и
конец.
Конечно, здание было в аварийном состоянии, но не настолько же? Или здесь
обитала таинственная зараза? Что такое Ванечка пытался им показать?

Развалины как развалины. Довольно грязные, между прочим. Ленка облизала
палец и попыталась оттереть пятно с подола. В общем, то, чем грозил
Ванечка, уже случилось. Она со стоном спрыгнула в крапиву.
- Иван Владимирович, - сказала Кира решительно. - Я вас задушу.
Ванечка ответил:
- Не надо.
Ванечка пообещал принести фонарик и немедленно все рассказать. Только бы
они его не кусали, не связывали и не бросали в терновый куст. Последнее
девчонки могли пообещать с чистой совестью - в связи с неимением куста. А
насчет остального... Убоявшийся Ванечка сдался. Выцарапав-таки доску из
заколоченного окна, они упоенно разглядывали то, что музрук так жаждал и
так боялся показать.
- Вставляет, - сглотнула Кира. Панно перед кухней как-то нездорово
сочетало тему хлебосбережения и "наше счастливое детство". Но, если не
быть полным уж ненавистником соцреализма, то пережить его было можно. Как
и простеночные художества - похоже, того же автора.
- А пузико травка не щекочет? - тут же отозвалась Ленка. И накинулась на
Ванечку. Суть ее гневного монолога сводилась к тому, что неча занятым
воспитателям головы морочить.
Иван Владимирович понурился. Взрыл копытом... башмаком песок. И выдал на
одном дыхании, что они могут и не верить, а картина эта сожрала уже не
одну личность, бомжа Васю в том числе. Приблизился - и опаньки. Елена
Тимофеевна презрительно захихикала. Но к панно подойти отказалась. Даже
ради эксперимента. Даже обвязавшись веревкой с полной гарантией, что ее
вытащат. Особенно упирая на отсутствие веревки.
А потом конфиденциально сообщила Кире, что "Чайка" - ненормальный лагерь.
И работают здесь одни ненормальные. Короче, ей, Леночке, нравится.
(...)
Посреди заброшенной песчаной дороги стоял баул. Был он раскрашен, как
кильт шотландца-авангардиста. А вокруг, то присаживаясь на него, то носясь
крупной рысью и взбрыкивая босоножками-копытами, металась длинноногая
девица в черных легинсах, сверкающем зеленом топике, едва закрывающем
живот, со стянутыми резинкой рыжими волосами. При особенно порывистых
движениях волосы эти колотили девицу по щекам, словно хвост укушенной
шершнем кобылы.
Девицу звали Катька и было ей тринадцать с половиной лет.
Прометавшись какое-то время, она в очередной раз подхватила баул, прижимая
к себе, как беременную бегемотиху. Ярость - не сила, хватило девчонки
ненамного.
"Кошка прошла шесть шагов и упала," - пропыхтела она, вытирая потный лоб.
На лбу осталась пылевая полоса. Катька плюхнулась на баул; держа за корень
хвоста, извлекла из топика бело-пятнистую крысу:
- Пропали мы, Золотко. Гад!
Определение это относилось к старшему брату, который бессовестно ссадил
Катьку не доезжая до лагеря и благополучно укатил по своим делам.
Относился брат этот к категории ласковых обормотов и полагал, что сестрица
всегда и со всем справится сама.
На проселке было пусто и пыльно, по обе стороны тянулись покосившиеся
заборы, густо заросшие пустозельем и озверевшим малинником. И ни живого
духа вокруг. Те триста метров, за которыми должен был находиться лагерь,
давно окончились, но лагеря никакого не было. Катька выволокла из бокового
кармана баула бутыль с минералкой. Приложилась к горлышку. После минералки
жара сделалась еще нестерпимее. Хоть бы тень какая!..
Тень появилась еще через десяток шагов. Смутно походила она на виселицу и
покачивалась, издавая скрип. Вернее, скрипела не сама тень, а ее источник
- старые качели на ржавой раме. Когда-то, очень давно, качели были
покрашены в красный цвет. Они раскачивались и визжали над дорогой, и
Катьке показалось, что вот только что на них кто-то сидел, но увидел ее
баул и предусмотрительно дал деру.
Девчонка вытерла лоб в очередной раз, и разводы грязи сделались еще гуще.
Она шагнула к качелям. И тут кто-то действительно ломанул через кусты:
- Нельзя!!
Вопль был душераздирающий. Катька отскочила. Перед ней стоял мальчишка.
Некоторым образом родственник лешего: волосы, распахнутая на животе
длинная рубашка, голые руки были в паутине, чешуйках коры, скурченных
листиках и свежих царапинах. Мальчишка был чуть ниже Катьки, смуглый,
встреханный и совсем нестрашный.
- Здрасьте, - сказала она, пиная баул. - Чего "нельзя"?
- Садиться нельзя. Ты чего, не знаешь?
В карих глазах его плеснули солнечные искорки, а на левой щеке Катька
разглядела похожий на звездочку старый шрам.
- Не знаю, - согласилась она, протягивая лешонку бутыль.
- Это качели из "Романтики".

- Ну и что?
- Это лагерь. Его забросили после Чернобыля.
Катька пожала плечами: я-то тут при чем? Мне вообще "Чайка" нужна.
Оказалось, что им по дороге.
- Даниил, - паренек протянул крепкую ладонь.
Катьку всегда бесил обряд мужского рукопожимания, но жара плохо
подействовала - руку она тоже протянула, и не для поцелуя.
- Так что качели?
- Остались качели, - не дожидаясь просьбы, Даник взгромоздил баул на
плечо. - Скрипят.
- Это повод не садиться? - качели быстро исчезали за горизонтом, но не
такова была Катерина, чтобы не докопаться до сути.
- Повод, - Даник домчался до дыры в проволочной сетке и сбросил баул на
землю. - Они не просто так скрипят. Они заманивают.
Катька поняла, что ее тоже заманили. На тайну. Гусыня. Еще ни одному
мальчишке на свете она не позволяла так быстро с собой знакомиться. А
Даник широко улыбнулся и бросил:
- Вечером доскажу.
(...)
... Представление длилось своим чередом. Происходило оно на открытой
эстраде, и спецэффектов было всего два карманных фонарика и лазер, отнятый
у кого-то из малышей, дразнивших красным лучиком девчонок и кошек. Зато
реакции зрителей мог позавидовать и Большой театр.
Оказалось, что самое страшное - не танцевать канкан: когда тебя обнимает
за талию Вадимчик, ноги сами отрываются от земли. Труднее всего было
удержать рвущийся наружу дикий смех, зародившийся уже тогда, когда на
сцену выпорхнула, маша марлевыми крылышками, Муха-Жанночка. При каждом ее
порхании прогибались и вздрагивали доски, на телесах трепетала какая-то
полупрозрачная черная тряпка, а над головой мотались на проволочках две
кухонные мочалки. Зал, в отличие от Киры, имел право реагировать, и хохот
и хлопки едва не снесли амфитеатр. Второй взрыв последовал, когда в
кордебалет вломился экспедитор Володя в черных очках, зеленой пачке из
папиросной бумаги, с огромными надписями "кузнечик" на спине и груди.
Массовка истерически хихикала и подвывала залу, когда он на корточках
обскакивал сцену с убийственно мрачным выражением лица. После этого под
рукой Любочки зловеще взвыли динамики, и на сцену пополз Ванечка в черном
трико, с чулком, надетым на голову. Любочка гнусавым голосом
комментировала происходящее. Жанночка заметалась, самовар-Вадим спрятался
за Киру, а кузнечик наконец упал со сцены. И, очень смешно хромая, побежал
в медпункт. Все почему-то решили, что так и нужно, и проводили его
аплодисментами.
Мафия свирепствовала. Воспитателям восьмого отряда с трудом удалось
удержать детей от спасательной акции. На физрука Геннадия Андреевича
сперва никто не обратил внимания. Только Любочка бросила на него зверский
взгляд и рявкнула:
- Комарик, по-шел!!
И Гена пошел.
Зрители повскакали. Они орали, били в ладони и прыгали на скамейках.
Скромный стеснительный Генаша стал героем дня. Он под музыку метался по
сцене, старательно огибая связанную, якобы горько рыдающую Жанночку,
задирал ноги выше головы и уклонялся от струй Ванечкиного водяного
пистолета. Вода окатывала радостно визжащих зрителей. Генаша
перекувыркнулся через голову, три шага прошел на руках и рухнул. Мафия
лежала под ним, дрыгая конечностями - издыхала в конвульсиях. Музыка стала
бравурной. "Букашки и козявки" вылезали из-под скамьи. Развязали Жанночку,
и она пала на руки победителю. Физрук прогнулся, но устоял. Зрители
засвистели и забились в овациях. Занавес.
Тут-то и влюбилась в Генашу Ирочка.
Страшно подумать, что может успеть натворить влюбленная женщина за
какие-то полчаса между ужином и дискотекой, даже если этой женщине пять с
половиной лет.
(...)
- А в какое подземелье они проваливаются? - деловито спросила Катька.
- В таинственное.
- Не верю. Вот у Гоголя входит черт - верю.
Девчонки обиженно заверещали, а Максим подмигнул. Замирание сердца было на
корню загублено. Кто-то предложил одолжить у Киры гитару.
- В старой часовенке - старенький гробик, - очень душевно пропела Катька.
На гитаре она научилась играть недавно, и лучше выходило, когда никто не
видел, зато у нее было роскошное сопрано. И это, как утверждал братец, уже
много. Особенно теперь, когда у большинства "певцов" - ни слуха, ни
голоса. - В гробу том - покойничек - серенький лобик.

Крестик сжимает с облупленной краской.
Щурит на свечку тоскливые глазки.
Не обрывая пения, Катька показала, как он это делает, и кто-то тихонько
хихикнул.
Песенка оказалась в тему. Катьку слушали. Никто не кривился. Даже пальцы в
аккордах путались не слишком. В общем, если писателя из нее не выйдет, без
куска хлеба она не останется.
- Рядом с покойником бродит вампирчик,
пада-пада-пададуда,
пьет из бутылочки свежий кефирчик,
пада-пада-пададуда (Тут народ стал улыбаться вовсю),
свежий кефир из бутылочки пьет
и тихую песню поет:
а-а!!
Народ шарахнуло. Даник, который сидел всех ближе, упал с крыльца. Честное
слово, Катька плохого ему не желала. Даже совсем наоборот. Просто эта
песня поется именно так.
(...)
О появлении призрака первым сообщил малыш из восьмого отряда. "Сообщил", -
сказано мягко. Это был дурной вопль, перекричавший дискотеку. По рассказам
насмерть перепуганной воспитательницы, дитя еще пятнадцать минут билось в
истерике, а внятного было - что "там - облако" и "оно смотрит".
Добровольцы помчались в это "там": никакое облако никуда не смотрело. Но
место за заброшенным корпусом стало вызывать нездоровый интерес.
- Мы должны это расследовать, - сказала Катька. Она как раз заняла очередь
к умывальнику. Народ плескался и орал возле него сегодня чуть тише
обычного, и уже это одно наводило на кое-какие подозрения.
- Тебе что, хочется поиграть в детектива? - спросил Даник, задумчиво
пережимая кран. Струя воды пальнула в стороны, народ отскочил и заругался.
- Хочется, - Катька легкомысленно тряхнула хвостом. - Хочется загадок и
приключений. Имею право. Я же не виновата, что родилась в провинции!
- Агата Хичкок!
- Предпочитаю Энид Блайтон. У нее мальчишки воспитанные.
(...)
- Там, - сказал Максим.
Там, где невидная в темноте, убегала под сосны тропинка, примерно на
уровне глаз сгустился вязкий белый туман. Он висел, слабо покачиваясь,
хотя стояло безветрие, и смотрел. Нет, глаз у тумана не было. Просто
возникало ощущение, что нечто вполне материальное подползает по, то есть,
над дорожкой и очень интересуется наблюдателями. Катька переглотнула. Она
бы заорала очень громко и тоже ринулась наутек, как давешний
первоклассник, если бы не куснувший за ухом комар. Катька звонко хлопнула
себя по затылку и поняла, что давящий взгляд исчез. И еще поняла, что
ладонь Даника до боли сжимает ее запястье. Она выкрутилась, подула на руку
и осторожно посмотрела на сосны. Там ничего не было.
(...)
- Нам надо нарисовать тысячу дырбублов.
- Что-о?!..
- Дыр-буб-лов, - внятно повторила Ленка. - Дырок от бублика.
Кира потрясла взлохмаченной головой.
- А зачем?
- А, - сообразила Ленка, - ты же не знаешь. Это валюта такая.
На лагерь надвигалась задуманная Любочкой экономическая игра. Целью ее
было заработать как можно больше, и не рэкетом, а честным трудом. Для
этого каждый отряд придумывал и открывал какое-либо предприятие.
Парикмахерскую, комнату страха... а в первом отряде даже должна была
работать баня. Кира с Ленкой и отрядный актив устроили мозговой штурм.
Нужно было выделиться, нужно было придумать нечто такое, на что охотно
ринутся и малыши, и убеленные сединами... ой... старшеклассники. Кира
взглянула в сторону глухих терминаторских апартаментов.
- Привидение, - внятно сказала она.
(...)
Кира, под нарастающую какофонию спрятав в тумбочку уже сосчитанные деньги,
вышла на крыльцо. Оценила происходящее, решила, что, освободившись, даст
Ринальдо по шее, и, наклонясь над орущим дитятей, внятно и веско
произнесла:
- Я тебя стукну. И ты станешь фиолетовой.

Ируська заткнулась. Она просчитывала исходящую от Киры опасность. И
недорассчитала. Потому что первый и единственный раз в истории "Чайки"
Кира перекинула скандалящую красавицу через колено и шлепнула недрогнувшей
рукой пониже спины. Наступила тишина. На крыльце в свою очередь появилась
Ленка и, закатывая от счастья глаза, непередаваемым тоном изрекла:
- Благода-ать...
Ируська была повержена надолго. Она даже не помчалась жаловаться маме. Она
сидела на земле перед третьим отрядом и все ждала, когда же начнет
окрашиваться в фиолетовый цвет.
(...)
- Какого покойника?! - сказано было так, что могла постигнуть кондрашка. И
Симрик не стал тянуть.
- Пункт третий. Физрук.
Только после его сообщения они осознали весь ужас оговорки начальника на
торжественной линейке. Ведь, согласно совершенно достоверным данным,
физрук умер лет двадцать назад прямо здесь, в лагере, в этом самом
заброшенном корпусе. То есть, тогда еще не заброшенном. Но все равно умер
- дети довели. Однако дух его не давал знать о себе в течение долгого
времени, и вот - был разбужен роковыми словами Ростиславыча. Скажи тот:
"Поздравляю и физрука Геннадия Андреевича", - ничего бы не было! Но весь
лагерь помнил, что Рома имени не назвал, а значения тогда не придали, и
нате... Кошмар.
- Кошмар-р... - произнесла Катька, покатала, как соленый камешек во рту.
Не то что ей было страшно, просто версия с кладом нравилась больше. Это
надо было немедленно выяснить.
- Послушай, - "ш-шай", - зашуршало в акациях. - А не могло так быть, чтобы
сразу и он тут и умер, и клад? Или увидел клад - и умер...
- Ага, жаба задавила.
Максим настороженно оглянулся.
- Никакая жаба его не давила. Ой, то есть, я не то хотел сказать. Мне
кажется, кто-то за нами следит.
Тут же Даник пригнулся и нырнул в кусты. Затрещало, а потом стало тихо.
- Ушел, - возвращаясь, кинул Даник возмущенно. - И мы хороши: сидим себе у
кустиков - подползай кто хочешь, подслушивай сколько влезет. Ты... -
накинулся он на Максима. - Ты же читал про шпионов!
Фоном к его возмущению заголосил на эстраде юный тенор, повторяя раз
двадцать: "Нас не догонят!"
(...)
- Не припомню, чтобы привидение ловили в яму.
Катька пожала плечами:
- Ну, если вы знаете другие способы...
Ей предпочли не мешать, и к обеду через тропинку пролегли три пехотных
окопа полного профиля.
- Снимаю шляпу, - произнес Максим, делая соответствующее движение. То, что
шляпы у него отродясь не водилось, было ничего не значащей мелочью. - Как
тебе это удалось?
Катюша гордо молчала. К ней подступили с обеих сторон. Под угрозой полета
в крапиву пришлось ответить.
- Ну, я сказала восьмому отряду, что здесь спрятан клад.
Катька наслаждалась своим триумфом ровно пять минут. Потом пришлось
браться за лопату и назад все закапывать.
- Во избежание травматизма, - как всегда, туманно выразился Максим.
Они оставили только неглубокую сторожевую ямку. Если кто-то пройдет,
обязательно о нее споткнется, не расшибется, но вскрикнет от
неожиданности. Тут-то его и накроют.
(...)
- ... сил нет ... днем и ночью... медом намазали.
В голосе явственно просквозило отчаянье.
Симрик отмахнулся, как от августовской мухи. Ну, жалится в ольховнике
кто-то, место нашел.
- ... отпугнешь, ага. Не знаю!..
Тут опять взорвалась дискотека. Но Максим, погрузившись в дневник, ее тоже
уже не слышал.
"Около полудня мы пришли в товарный вид и смогли подумать, что нам теперь
делать дальше. Вытащили карту - мы сидели под мостом через ту самую речку
Беседь, к которой стремились. К северу от нее и начиналось междуречье,
которое мы собирались исследовать на предмет места для проведения игры.
Наша подробная топографическая карта, лист "Новозыбков N-36-XXXII",
кончалась как раз селом Новоивановка - вот она, Новоивановка, на том
берегу, как раз, где она по карте показана. Стало нам понятно, отчего на
административной карте в этом районе обозначено так мало населенных
пунктов - никакой тут не лесной массив, а вовсе даже зона отселения. А вот
следующего листа подробной карты, листа с номером N-36-XXXIV, который бы и
рассказал нам, что за география там, на северном берегу Беседи, у нас не
было. Мы не смогли его купить, когда готовились к походу. Кто ж знал, что
тут все по-другому, чем мы думали!

(...)
- Даник, - сказала Катька нежно, - можно тебя?
Заинтригованный и польщенный Даник отошел с девчонкой за ольхи.
- Пока я не забыла, что это за трубка?
- Какая трубка?
- Ну та, которой в Беларуси нет.
- А, кимберлитовая. Я сам не очень знаю, но, кажется, в них находят
алмазы. А чего ты Макса не спросишь?
Катька тоже выдрала пучок травы и честно призналась:
- Не могу. Умру от скуки, пока он объясняет.
Они вернулись к Максиму. Главный сыщик как раз доедал последнюю картошку.
- Ой, извини, - сказал он Данику, протягивая уцелевший огрызок. Даник
искренне отказался от оного в пользу приятеля.
(...)
Симрик изволил проснуться, а Кахновский выпучил глаза.
- Все сходится, - заголосил он, почти становясь на голову. - Говорю вам,
все сходится! Вот, - он ткнул пальцем в лист, - черным, то есть, серым по
белому: "... не реже раза в неделю пугать людей..." И туфелька!
- По-моему, тогда они явно перевыполнили обязательства... - сонным голосом
пробормотал Максим.
Его растолкали и заставили бежать в садок для привидения. Но самые упорные
поиски ничего не дали: одинокая туфля исчезла бесследно.
(...)
- Что случилось? Меня чуть не убили, а он спрашивает!
- Кто?
- А я что, видела? - Катька поняла, что заговорила, когда собиралась
гневно молчать, и опять нырнула в одеяло. Даник сидел и сопел на краешке
постели. Ему было очень стыдно. И любопытно тоже.
- Катька, - осторожно начал он. - Хочешь, я на колени стану? Или клумбу у
Ростиславыча обдеру?
Катька повозилась под одеялом:
- Хочу.
С Виолкой Даник столкнулся в дверях. Какао расплескалось, а бутерброд
классически упал маслом вниз, вызвав ярость дежурной и крыскину радость.
- Ножницы давай, - рявкнул Даник.
- Маникюрные подойдут? - Виолка глядела с обожанием. А потом ринулась в
косметичку. На кровать посыпались тюбики туши, губной помады, заколки,
тени и бантики.
- Вот!
- Все, я пошел.
- Чего это он? - спросила Виолка в пространство. А Катька выбралась из
кровати и со стонами начала одеваться.
- Тебе лежать надо, - произнесла подружка неуверенно.
- Ща! Пропустить такую корриду!
(...)
Максим пропустил Катькину инсинуацию и торжественно поднял палец:
- Мы имеем живого преступника. К тому же, преступника нервничающего. А
значит, совершающего ошибки!
- Первую он уже совершил, - пробормотал Даник. - Оставил ее в живых.
- Он старался, - Катька отряхнула руки, доломав о Даника букет. - Я не
виновата, что ему не повезло.
- Зато теперь ты его знаешь, - сказал Максим. - И он может постараться еще
раз, чтобы ты никому ничего не успела рассказать. Так что поторопись.
- Умрешь в хорошей компании.
Катька повела плечиками и, небрежно потянувшись, сняла с уха Даника
повисший пион:
- А я ничего не видела.
Они с возмущением взглянули на Катьку. Быть так близко, можно сказать,
рядом с разгадкой - и ничего не увидеть?!
- Жаль, что он этого не знает, - с насмешкой посочувствовал Даник, -
убивать раздумал бы.
- Возможно, это не входило в его намерения, - утешил Максим.
- Зато в мои - скоро войдет, - Даник демонстративно отряхнул с рубашки
остатки зелени. - Так-таки ничего и не видела?
- Не-а, - вздохнула Катька. - Он подкрался сзади, фонарь не горел.
- Мужчина или женщина?
- Мужчина, кажется. Я чуть не сдохла.

- Здорово бы облегчила чью-то жизнь.
(...)
...Максим подумал и вычеркнул.
- Вот что, - надувшись, сказал он. - Мы должны поставить себя на место
преступника. Если он хотел сделать гадость Жанночке - это одно, а если
подстерегал нас или Катьку... Мы думаем на Жанночку, а он спокойно
обделывает свои дела. Прекрасное алиби!
- Если не попадешься на краже.
- Не попался же. А заловили - мог сказать, что зашел по делу.
- Ночью?
Максим хлопнул ресницами:
- А в самом деле, отчего мы решили, что он заходил ночью?!
(...)
Тихий час - очень полезное для воспитателей время. Немного бурное в начале
и в конце, но в середине... Существует мнение, что тихий час взрослые
выдумали специально. И только потом стали оправдывать тем, что детская
нервная система нуждается в отдыхе. Ща! Это их воспитательская система
нуждается, что бы там ни говорили и ни писали высоколобые ученые мужи от
валеологии. Так что тихий час - это здорово.
(...)
Валькира пожала плечами. Почему-то при слове "игра" ей чаще всего
вспоминались теплые воскресенья, желтые листья на фоне яркого осеннего
неба, прозрачность веток и перестук деревянных мечей. Игра - это
неограниченная возможность быть самим собой. Сбросить маску, не
подстраиваться под обстоятельства, жить полно так, как больше нигде...
ведь в игре даже смерти можно не бояться. И если прохожий шарахается от
людей с деревянными мечами - это проблемы прохожего. Почему он от пьяниц
так не шарахается? Привык?
(...)
- Кстати, иностранное слово там было "ковен" - ведьмовская организация.
- Ага, спасибо. Из факта третьего, - Максим внушительно поднял палец, -
вытекает желание одного известного нам человека поставить себе на службу
эту суету. Кстати, мысль мы ему подали сами. Помните, когда он в акациях
подслушивал? И он весьма умело подливал масло в огонь. Не корысти ради, а
чтобы доказать себе и другим...
- Кто он? - не вынесла Катька. Глаза ее сверкали.
- Тот, кто на тебя напал, тот, кто облился Жанночкиными духами, в общем,
тот, на кого мы могли подумать в последнюю очередь.
- Кто?!! - проорала Катька. - Убью!
- Тебя убьет, - пояснил другу Даник.
- Я назову это имя позже. Тем более, что оно не главное. Этот м-м...
мужчина только помог усугубить замешательство и помешал настоящему
преступнику добраться до клада.
На него уставились, как пораженные громом. А Максим довольно улыбнулся и
произнес слегка укоряюще:
- Я же вам говорил, что читать полезно.
(...)
Сыщики перестали дышать. А неизвестный одним ловким движением перемахнул
подоконник. Доска задвинулась, отрезая им путь к спасению. В бараке стало
темно.
Двигаясь все так же уверенно (а по скопившейся тут пыли не скажешь, что у
него богатый опыт!), преступник поскользил вдоль стены плавным ниндютским
шагом. Не скрипнула ни одна половица. Мгновение - и он уже у печки. Еще
мгновение... визг несмазанных петель заслонки... И громкое:
- Не шевелиться! Вы окружены!
Максим ткнул преступника ручкой между лопаток. Тот застыл, как добрый
дурень, даже не делая попыток к сопротивлению. Собственно, очень трудно
сопротивляться, стоя в полуприседе, с руками, по локоть засунутыми в
поддувало. Да еще сжимая ими огромный и достаточно неудобный предмет.
- Шевелиться не буду... - произнес преступник задушенным голосом.
(...)
Возле заброшенного барака снова стало темно и тихо. И одна только сова,
вылетевшая на охоту с чердака восьмого отряда, видела, как сгустившийся
между соснами над тропинкой туман весело подмигнул несуществующим глазом,
отфутболил с дорожки камешек, распростерся над крышей барака и нырнул в
зацементированную печную трубу.

10.10.01
Гомель.
Людмила Богданова.
Гомель.
Ода Бабе Яге.
Любого, кому захочется это прочитать, сразу предупреждаю, что пишу с
позиции женщины.
И дилетанта: поскольку в основу очерка кладу не выверенные научные данные
касательно фольклорного (?) образа, а то, что слышала, читала, надумала.
Вот и все с преамбулой. А сказка впереди.
- Страшная?
- Других не зна-аем...
Еще с детства меня удручала несправедливость, по какой бабу Ягу, Кащея
там... приходилось считать отрицательными персонажами. Уже тогда возникала
мысль статьи "Баба Яга как зеркало русской революции". Статья,
долженствующая особу эту обелить и всем воздать по серьгам. Подозреваю,
что досталось несчастной с позиций патриархата и христианства, которое
патриархат этот оправдывает. Ставит во главу угла. На Еву и сестер оной,
должно быть, по недостатку толерантности (или, скорее, мозгов) вешают всех
собак доблестные мужчины в рясах и без да еще и требуют, чтобы там блюла
семейный очаг... короче, как говорил один знакомый, должна быть
любовницей, ломовой лошадью и боевым соратником в едином лице. Ладно, не
будем пока углубляться ни в психологию, ни в теологию, вернемся к
фольклору. Точнее, к детским сказочкам.
- Ох уж эти сказзоцки...
Так вот, даже в детских адаптированных вариантах, выхолощенных и
урезанных, весьма четко прослеживается дуализм образа. С одной стороны
Баба Яга - громобойная старая стерва с явными проблемами психики и тягогй
к людоедству, с другой - нечто вроде Мудрых женщин Эсткарпа Андреи Нортон
(разумеется, со своей славянской закваской, куда более древней, чем во
всех фэнтезийных сагах).
Отрицательная сторона образа интересна тем, что страдают от нее именно
мужчины, причем мужчины, находящиеся в детском возрасте (классический
Ивашка из "Гусей-лебедей", Пилипка-сынок, Гензель - впрочем, Гриммовская
ведьма бабе Яге всего лишь отдаленная родственница). Если девочки и
попадают под карающую длань (т.е. зуб), то разве что по недоразумению (как
дочка людоедки, съедаемая заместо Пилипки) или в наказание за нерадивость
и грубое отношение к детям этой дамы; впрочем, существует еще мотив
подмена - когда злая баба выдает себя за героиню, и до какого-то момента
братья героини на это покупаются. Бывает еще, баба Яга гоняется за
девчонкой - но там уже прослеживается мотив похищения некоей драгоценной
для хозяйки вещи, так что с точки зрения закона... (Хм, почему я не
адвокат?).
Итак, четко прослеживается отрицательное ( не с точки зрения гастрономии!)
отношение бабы Яги к невинным мальчикам. Похищение, откармливание и -
попытка употребить, за что и платится. Где-то ( не помню, где) читала, что
мотив этот является отражением обряда инициации во времена матриархатные.
Полагаю, насчет последнего утверждения со мной спорить не будут, иначе
откуда бы взяться старухе (мудрой женщине?) в этом самом обряде, причем,
проводимом над мальчиком. Где, в противном случае, великие охотники,
шаманы(волхвы) и вожди племени? Кстати, на момент прохождения инициации
указывает и наличие избушки (могилы?) - долгого дома, который должны были
миновать мальчики в процессе. В некоторых племенах мальчиков, опоив
каким-то зельем, на самом деле зарывали на пару дней в могилу, вот так.
(Да, вполне возможно, вся эта информация почерпнута из Фрезера, откуда
еще?) Учитывая, что славянская мифология указывает на бабу Ягу, как на
хранительницу ворот царства мертвых ( смерть мальчика - рождение мужчины),
все вышесказанное очень и очень вероятно.
Самое время теперь обратить внимание на избушку на курьих ножках, где
героиня очерка проживать изволят. Тем более, что место этого проживания
напрямую связано с вышеописанным. По-моему, самый расхожий, можно сказать,
типичный образ избушки - избушка. Компактное бревенчатое сооружение с
дверью(как-то же заходят внутрь мимохожие(проезжие) богатыри, да и прочий
люд - судя по сказкам, Яга живет чуть ли не на гостинце1), окном
(вероятно) и дымоходом, на гладком столбе(двух - курьи, свиные ножки - а
тут - четырех?). Такие строения были типичны для болотных, озерных
жителей; как сибирские лабазы для защиты продуктов от грызунов и даже как
места захоронения. Не отсюда ли слава бабы Яги как богини смерти,
хранительницы ворот в царство мертвых (навь) и - по некоторым источникам,
жены Велеса - скотьего бога, великого Змея? Кстати, у психологов Лес
является символом бессознательного ( глубоко в котором запрятана звериная
суть - Велес) и кроме, похоже, единственно верного пути втуда,
позволяющего прикоснуться к своим глубинам и при этом сохранить здравый
рассудок, баба Яга служит еще и повелительницей зверья, и дарительницей
волшебного клубка-проводника ( прослеживается ясная аналогия с эллинским,
точнее, критским Лабиринтом - бессознательное? ,- Зверем внутри и нитью
Ариадны. Ох уж эти "еллины"! Только вот у нас - славян - заместо красавицы
мудрая, но суровая старуха, и Зверя убивать не надо, а скорее богатыри
спешат внутрь Леса (себя?) за каким-то полезным в хозяйстве рожном. Ладно,
раз уж я врылась в дебри психоанализа - это за дурацкой передачкой про
сказки, которая их трактует как неисповедимые пути к духовному
совершенству - ща вам! - то тут можно еще обнаружить, что герою для
достижения своей цели необходимо заставить свое мужское Янь договориться с
женским Инь, иначе Инь это в баб ежьей ипостаси его быстро и с
удовольствием сожрет. Впрочем, так ему, не читавшему психоаналитиков, и
надо. Хотя это лирика, лирика, Назад, к бабе Яге!)
Помнится, было что-то про избуху... Иногда к оной добавлялся тын,
увенчанный человечьими черепами (глазницы коих светились ночью), причем
один кол всегда оставался пустым - в целях заблудших богатырей устрашения.

Иногда в тыне случались зловредные по характеру ворота (по секрету -
потому что несмазанные), а иногда и ворот никаких не было. Право уж, не
помню, каким образом заезжий люд преодолевал оные препятствия. Промыслом
божьим, не иначе. Так вот: тын с черепами - это не только аналог
языческого капища, но и вполне нормальное древних времен укрепление, а
вражьи головы для устрашения желающих напасть вывешивались. Обычная
практика. Хари разбойников и мятежников прибивались к воротам
средневековых городов века чуть не до восемнадцатого. А вы - баба Яга...
Меня больше интересует избушка. Не то, на чьих лапах она там стояла и
топилась ли по-черному или наоборот, и не про объем полезной жилой
площади, а осенила меня во вполне сознательном, университетском уже
возрасте, мысль, какого, простите, лешего, все эти богатыри и девицы,
пришедшие наниматься на службу или дороги пытать, просят избушку
повернуться, вместо чтобы обойти. Последнее же вроде проще. А они стоят и
гундосят, как нетрезвый гусляр:
- Избушка-избушка, стань по-старому,
как мать поставила:
к лесу задом, ко мне передом. (Перед - это что, двери?)
Ну, с теперешней вышки психоанализа понятно, что со стороны Леса может
забрести только законченный псих, к сознательным поискам чего-то там (
сбежавшего жениха, к примеру) явно неспособный. С точки зрения обряда
инициации тоже понятно: вошел в одну дверь - со стороны селения, вышел в
другую: все, как в общественном транспорте. Но все равно интересно. Почему
избушка вдруг по-старому не стоит? И о какой матери речь?
"Непонятненько."
(Да, тут в процессе работы пришла ко мне мысль о детородном канале - тесен
и работает только в одну сторону. Если сравнивать инициацию с новым
рождением - что, в общем-то, так и было. Долгий дом - тесный, узкий
земляной лаз. И с обратной стороны в него никто не влезал. Но при чем тут
избуховерчение?) Впрочем, была еще одна трактовка избушки - как
космического корабля. Исходя из того, что телесами своими баба Яга
заполняет избу впритык: руки-ноги по лавкам, груди в потолок, а нос
зависает на стропиле. Короче, то ли гроб, то ли анабиозная камера: кому
что нравится. И еще одна неясность - насчет костяной ноги. ("Отдай мою
посадочную ногу!") Тут я просто развожу руками и перехожу ко второй
ипостаси бабы Яги: гуманитарно-справедливой.
То есть, не всегда она этому образу соответствовала, но, блюдя
определенные правила, можно было уйти из ее рук живым и с прибытком.
Например, в точности и вовремя исполняя ее приказы ( как произошло с
Василисой, которую хранило "матушкино благословение" в образе куклы-божка:
накорми оную - она любое дело исполнит быстро и качественно. Так что у
бабы Яги просто нервы не выдержали. Хотя, несмотря на попытку
христианизировать сказку, она подается очень древней. Ну и еще одна
богатырская голова не села на кол только потому, что он до определения в
пастухи за коня спас трех живых существ, вот и они его спасали. А то бы не
поздоровилось, Ух какие были у Яги кобылицы!) А если непосредственно, то
условий не так уж и много: дойти на край света ( ага, спустись поди к
своим корням, хоть к памяти раннего детства, если усы успели вырасти),
поворотить к себе избушку и вежливо с бабкой поговорить. Вон она
очередному претенденту на эзотерические знания жалуется: "Сто лет меня
матушкой никто не звал". В общем, как понравишься: женщина, сплошные
эмоции. И чистюль любит. Заведи ей про баньку... и есть попроси. Главное,
собачки ее не бояться. Потому что та злого человека разорвет, как
незваного гостя честно предупреждают, прежде чем раскрыть дверь. Короче,
проделав все требуемое, можешь рассчитывать на помощь, информацию и
полезные в исполняемом деле артефакты.
Иногда, надо заметить, задача странника усложняется. Предлагается ему
посетить аж трех бабушек разного возраста и степени информированности,
состоящих в родственных отношениях (иногда на их месте оказываются
дедушки, но, по-моему, гораздо реже). И, как всегда, ответ лежит в самом
конце. Впрочем, принцип троичности привычен для сказок (и не только).
Кстати, в некоторых из них была сделана попытка ассимилировать бабу Ягу
христианством. В оных ее образ совмещается с Параскевой-пятницей. Но и
здесь схема угроза-знакомство-помощь соблюдается.
И последний аспект, который мне хочется затронуть: баба Яга и животные. И
растения. С этими проще. Фигурируют в основном золотые яблоки; только в
одной-двух сказках (если не ошибаюсь, молдавских) встречались груша и
слива, из которых, как и из яблока, извлекались потребные героине
волшебные предметы.
О зверях. Кобылиц я уже упоминала. Их обычно три или двенадцать.
Породистых и способных либо превращаться, либо прятаться в весьма
нетипичных для выпаса местах ( море, например). Рождается от этих кобылиц
раз в год (12 лет) шелудивый жеребенок, после ночи на заповедных лугах
превращающийся в крылатого коня ( умен, и догнать невозможно). Конечно,
расстаться с таким чудом баба Яга желает не особенно. Дальше идут,
соответственно, всякие гады: змеи, мокрицы и пр., которых баба Яга холит,
любит и к чьему мнению прислушивается. Называет их своими детьми; если
считать Ягу персонификацией Великой Матери, то почему бы нет. Далее в
список входят коты, вороны, собачки с железными зубами, совы. Как написали
в словаре славянских мифов, животные устрашающие и символизирующие
мудрость. А, я забыла еще жаб(лягушек?). Вполне возможно, что в каких-то
сказках баба Яга вообще повелевала всеми зверьми, птицами и гадами земными
и собирала их, чтобы помочь герою (героине) отыскать нужное место. Но мне
почему-то больше запомнился именно старик-повелитель.

Конечно, теперь это все осталось в детских сказках, но я помню, как
замирала от сладкого ужаса, когда Марьюшка, распрощавшись с бабой Ягой,
скакала сквозь чащу за своим Финистом на огромном коте, а во тьме вокруг
вспыхивали среди деревьев чьи-то глаза и мерещились всякие чудища и нельзя
было, нельзя было оглянуться! Кот летел на мягких лапах и ветки норовили
хлестнуть в лицо. Сказка была бесконечной, как жизнь, и все - настоящим,
лес - Лес, и любовь - Любовь. И как шла по Лесу красавица-Василиса,
купеческая дочь, сжимая в руке куколку-вместилище души матери, а мимо
пролетали всадники - Светлый День, Ночь и Ясное Солнышко и скрывались за
тыном, увенчанным человечьими черепами, глазницы которых с закатом
начинали светиться гнилушечным светом. Это - из глубины, это - настоящее.
Это невозможно выдумать, только знать. Сказку нельзя презирать, над
сказкой нельзя смеяться. Столько тысячелетий в ней, куда больше, чем наша
куцая история от Рождества Христова. На этом кончается Сага о неведомом,
или Ода Бабе Яге.
P.S. Мне тут сказали, что как это: детям - о родовом канале. Не буду
отговариваться тем, что современные дети и так все знают. Но если мы
продолжим лицемерно утверждать, что их нашли, скажем, в капусте, если они
не узнают, каково рожающей женщине, то научатся ли они сопереживать? И
вообще, я писала это для умных людей, без скидки на пол и возраст.
Гомель, ноябрь 2000.
1 Это торная дорога такая, для проезда "гостей", то бишь купцов, весьма
оживленная.
Л.Богданова.
Гомель.
Ворота в сказку.

---

В серебристой гавани
корабли ветра;
небо раскрашено
голубой краской;
облаков перья,
сосновая ветка -
вот и ворота,
что открылись в сказку.
Ты, кляновы лiсточак...
Песня.
Лезвием трещина стену прорезала,
на рисунке древнем сон смешан с былью.
Почему один дух вычерчивает бездну,
а другой дух вынашивает крылья?
Я просил свободы для сына Икара...
сломанные перья разметал ветер.
Почему одна рука выплетает парус,
а рука другая - для рабов плети?
всем хватит места на дожде летнем. -
Кто избрал нас дважды среди тьмы истин? -
Чтобы жили деревья в круговороте вечном,
неужели обязательно умирать листьям?

---

Зима нас запутала, словно охотничья сеть.
Мы рвемся на волю, мы тщимся ее стряхнуть.
Пусть Северный ветер сечет наши спины, как плеть.
Мы звери, пришедшие, чтобы позвать весну.
Мы долгую зиму несли на худых хребтах:
почти через силу - свой тяжкий груз и свой крест,
чтоб пробило время снять паутину с души и с лица
и носом уткнуться в зеленые косы
наших невест.
Мы шкуры сдираем, наш свадебный белый мех,
и голое тело швыряем под буйство струй,
чтоб, против кар и против запретов всех,
принять им ветер
теплый и сладкий,
как поцелуй.

Зима навалилась и пьет нашу кровь из жил
Фонарного света ножи
нам режут глаза.
Но мы все рвемся из голода, нервов. лжи;
из туч. из тумана,
из смерти самой бежим!,
чтоб хоть стоном,
хоть криком,
хоть вздохом
весну позвать.
Зима нас запутала,
словно охотничья сеть,
а мы рвемся на волю,
стараясь ее стряхнуть.
Пусть Северный ветер
сечет наши спины, как плеть.
Мы - звери, живущие,
чтобы весну вернуть.
Начало.
Догорает закат короткий,
чьи-то кони несутся вскачь.
Это, скрипку прижав к подбородку.
нам играет мальчик-скрипач.
Как светла на устах улыбка
и как пальцы на струнах легки!
Отберите у мальчика скрипку.
Пусть не знают о нем Стрелки.
Пусть трепещут под сводами зала
струи музыки, пламя свеч.
Ведь еще пора не настала
променять искусство на меч.
Звуки тают, едва возникнув,
лишь тихонько звенит струна.
Отберите у мальчика скрипку.
Пусть не тронет его стрела.
Будто сон, мелодия длится,
застывает ночь за окном.
И душа - легкокрылая птица -
осторожно водит смычком.
Чья рука в полумраке зыбком
вдруг легла на его плечо?
- Отберите у мальчика скрипку.
Пусть идет. Не поздно еще.

---

Счастье с горчинкой,
как в море вода,
но другого мне
не дано.
Если скатилась
с неба звезда.
ей не зажечься вновь.
Ходят по свету
любовь и смерть -
странные две сестры.
Если зимою костер зажечь,
ему не гореть
до весны.
Спутаны вместе
добро и зло,
правда похожа
на ложь.
Может, с любовью
не повезло. Странная?
Ну и что ж.
И - если сказка
покажется злой -
ты ее не вини.

Часто ведь платят
не той ценой
за то,чему нет
цены.

---

Эта заводь мне сном Офелии,
грустной сказкой с добрым концом.
Желтоглазы речные мели,
ивы с ними к лицу лицом,
что в теченьи полощут косы
голубые свои, дрожа;
и срываются с листьев росы,
точно капли ночного дождя.
Под корнями синие тени,
густ излом голубой коры,
и в речушке дрожью осенней
серебристый отблеск луны.
Черный челн на воде качает.
Он к обрыву почти приник.
И, журча, по камням стекает
чистый-чистый речной родник.
Далека и узка - как снится, -
по колено - не глубока,
среди ив в тумане струится
заповедная эта река.
Заповедное, скрытое в чаще,
сквозь колодец ив навсегда
утекает доверчиво счастье
густо-синее, как вода;
и задумчиво и осенне
распахнулось небо над ней!
И качает венок Офелии
среди трав и влажных камней.
Славке.
Возвращение времени,
убежище, дом.
Цокот маятника. Луч
касается век.
И в дыму деревьев,
спящих за углом,
по аллее идет ко мне
человек.
Как сладко яблоко в его руке.
Я забыла, что на улице
еще весна
и под забором вчерашний
нестаявший снег.
Человек спешит,
его поступь легка.
И в резных карнизах
оглашенные воробьи,
и старая беседка:
черная на голубом.
Молнии золотые
в моей крови.
Молнии, остывающие
в сердце моем.

---

Кони шли по крови зари
кони пили росу взахлеб
жажда ветра запах земли
порождали в жилах озноб
воздух рвался с треском сухим
пожд напором упругих тел
невозможный кристалл луны
по их следу во тьму летел
так скакали дробя синеву
и кровавили небо они
что катились звезды в траву
кони пили звезды с травы

Там, где жгучи рябин костры.
там. где робокпредсветный луч.
кони мчат по крови зари,
высекая звезды из туч.

---

Красное яблоко упало в лес,
красное яблоко катилось
по лапкам сосны,
и густые туманы
спускались с небес,
а в нихдремали
зеленые сны.
На куполе неба
зажглась звезда,
а сам он - призрачно-голубой.
И каждый кусок
ноздреватого льда
купался в лужах
и пах весной!..
А в чащах леса
не таял снег,
все лежал и лежал
в потаенных местах,
чтобы отдать
свой белый цвет
ландышам.
что воскреснут там.

---

Не просите песен - я их допел,
не просите стихов - они сожжены
ветер чертит море - берегов предел
лохматой веткой
старой сосны
Не услыште слов - и я промолчу
не увидьте снов - они солгут
только даже если
задуют свечу -
я в янтарный терем
приду.
Я войду так тихо - не скрипнет дверь
я войду так звучно - сорвется гром!
под подушкой забыта
связка ключей
и шиповник спит
за прудом
Магдалине.
Мы сидим с тобой за одним столом
(лишь бы мне потом не лежатьна нем).
Ешь же тело мое, претворенное в хлеб,
выпей кровь мою, что пьянит, как вино,
я тебе почитаю Книгу Судеб:
все, что будет в мире, свершилось давно.
Пусть забудут все провечер сей,
но текут с наших пальцев миро и елей,
и душа твоя почиет в моей.

---

Закатное солнце брызжет
на плечи мне.
Тучи язык бьет в золотой набат.
Блики сползают, сползают,
сползут по стене,
кровью своей питая закат.
Речка-сабля вере пробьет живот.
Повитуха-надежда смехом затушит боль,
кровь омоет, в небесный лоскут завернет
и на руки примет девчонку-любовь.
Кричащая девочка, глазки твои темны.
Не знают они; умереть тебе или жить.

Закатные блики сползают, сползают
вдоль серой стены.
Мы в ложе одном,
и меч между нами
лежит.

---

Имя - четыре вздоха, четыре всхлипа,
четыре ветра, четыре вскрика;
нежнее пуха, яснее снега.
В нем боль и радость, мука и нега!..
Но Тавинат междунами
лежит в заоблачном тумане
как меч на ложе
как шрам на коже
как полуспущенное знамя.
Имя - четыре дороги, четыре поля,
четыре луга. четыре моря.
И деньпроходит, и дарит вечер,
и солнце ляжет на ваши плечи.
Но Тавинат между нами
лежит в заоблачном тумане
как меч на ложе
как шрам на коже
как полуспущенное знамя.

---

У нас цветут фиалки,
Я стал сентиментален...
Они, как томик Грина:
сплошной ультрамарин.
Как ветер их листает!..
Но лишь пора настанет,
из бухт провинциальных
уходят корабли.
Плывут на поиск счастья
поэты и пираты,
Но светит всем им равно
жемчужный Южный Крест.
Они везут в Каперну
кастильские дукаты,
цейлонские гранаты,
эбеновых невест.
В жестоких играх ставят
на черта и на совесть,
когда ж пригонит осень
ихнаконец домой,
на стеклах баркентины
допишутэту повесть
и силуэт Бегущей,
и пена за кормой.
Знакомому, который гуляет
сам по себе.
Мне сказала знакомая кошка,
из зависти, а может, излукавства:
- Ваш муж гуляет по крышам,
я там его видела сегодня.
- Нет. Вы, должно быть, обознались.
Его там быть никак не может.
Ведь ночью все кошки серы.
А он, к тому же, дымчатый с рыжим.
Нет. Вы,должно быть, обознались.
Ведь он из хорошего семейства.
Он спит на пунцовой подушке
и даже мышь поймать не умеет.
Соседская кошка рассмеялась:
(Ах, как смеяться могут кошки!)
и показала из подушечек на лапах
свои опаловые когти.

- Вы говорите, из хорошего семейства?
Да он был найден на помойке:
хозяйка сдуру подобрала,
чтобы стал приличным человеком.
Но он верен своим привычкам
и он гуляет по крышам.
Ах, милочка, он ближе к марту
еще и орет ночами.
Я вернулась. И он был дома.
Он спална пунцовой одушке.
Но бархатная шкурка на лапках
была в росе от странствий по крышам.
Письмо NN**
Ах, Наталья Николавна!
Я, дурак невероятный,
поступая невозможно,
супроть правила,
к вам пишу. Чего же боле?..
Что ж, подсыпьте в раны соли.
Ни судьба, ни смерть- старуха
не исправили...
Ах, Наталья Николавна!
Ах, Наташенька...
Не меняют имя в паспорте
на Сашеньку!..
Что же делать...
И по этому по случаю
проявите снисхождение
к поручику.
Ах, Наталья Николавна,
моя душечка...
Не втыкайте в меня иглы,
как в подушечку.
Черт возьми! Pardon.
Какая вы жестокая...
Пропадай, судьба лихая
и высокая!
Ах, Наталья Николавна!
Перед дверию
вашей
лавры я чужие
даром меряю.
Загоню пистоль в подушки,
выпью вермуту...
Я, увы, не Саша Пушкин -
Мишка Лермонтов.

---

...а ноги возлюбленных
на земле стоят
а ноги возлюбленных
купаются в росе
а в облаках торчит
пьяная голова
О, как бы хотелось
стать, как все
О, как бы хотелось
ее укоротить слегка.
Но только мешает
протянутая с небес
такая теплая
ваша рука.

---

Губ мадонны горек сок вишневый.
У тебя намокшие ресницы.
Я держу твое лицо в ладонях,
и оно трепещет, будто птица.

На рассвете простучат подковы,
заорут испуганные чайки.
Но - среди молитв и пустословья -
вам, незрячий, посвящу молчанье.
Все стою кленопреклоненный.
Безнадежно свечи оплывают...
Я держу твое лицо в ладонях,
слезы мне ладони обжигают.

---

Спутаны сосен янтарных стволы
мечутся белок рыжие стрелы
и на песках ослепительно белых
серые спят валуны

---

Не плачьте, маленький герольд,
не надо плакать.
Еще оливкова луна
и пахнет медом,
и мы пока бессмертны и,
не зная страха,
мы возлагаем жизни
на алтарь свободы.
И возжигая свечи
среди книг нетленных,
пока мечтаем мы
о жизни настоящей.
Над бухтой чайки,
как седые клочья пены,
и паруса-цветы
не расцвели на мачтах.
А пьяный ветер ворошит костры сирени.
Не капли крови, а роса венчает листья.
И соловей дрожит в черемуховой сени...
И так легко твоей
распорядиться
жизнью.

---

Вы так прекрасны,
что я ослеп
и принял камень
за хлеб
и за воду из родника
принял струйку песка.
- Откуда берутся твои песни, Гино?
- Откуда? - он вздохнул. -
Из звона подков, из шелеста сухих
трав на перепутьях, из шороха водяных
струй на прибрежно м песке... И из звона
клинков. Я ведь воин...
На перепутьях
шелест сухих
трав, и черно
небо.
В этих местах
дальних, глухих
я никогда
не был.
Может, напрасны
жертвы и путь,
может, враги
правы?!..
Но не дают
к дому свернуть
пенные струи
Ставы.

Пусть нам сулят
горе и страх,
издавна так
было.
Ноне затем
кровь на клинках
алой росой
стыла.
Если паду
в смертном бою,
это не ради
славы.
Песню мою
пусть допоют
пенные струи
Ставы.
В звоне подков,
в звоне мечей
алым горит
песня.
Сколько времен
и рубежей
нам суждено
вместе?
Голос тугих
струн оборвать,
мертвым упасть
в травы...
Песне из ран
с кровью хлестать
пенной струей
Ставы.
Песня Черного Короля.
Несутся всадники - их не остановить,
не удержать, не убежать, не истребить.
Вскипает зарево багряное во мгле,
и мчится черная погоня по земле.
Несутся стоны и моленья к небесам,
но нет пощады, нет спасенья никому;
и боль и глад и смерть ползут по их следам
и, задыхаясь, люди корчатся в дыму.
Хрипит и бьется, умирая, чей-то конь,
а рядом всадник, запрокинувшись, лежит.
И ясно видно, как ползет по ржи огонь
и тают в ранах наши острые ножи.
Все шире зарево за нашею спиной,
неудержимо мчатся всадники за мной.
У тех, кто видит, застыавет в жилах кровь.
Но я не жертва, я тех всадников король!
На лбу корона - три обугленных зубца -
и под конем земля от топота дрожит;
есть плащ и меч, но под короной нет лица,
и оттого уста не произносят лжи.
А по земле - торопится весна.
В стволах деревьев бьет пьянящий сок.
И на обочине зеленая трава
смешно щекочет павшему висок.

---

Я бросаю листья тополиные,
Разнесите весть, что я жив еще.
Разнесите весть на три стороны.
По четвертую мосты взорваны.

---

Время костер погребальный возжечь.
Пусть сгорают
мысли мои в том костре,
и надежды, и даже
солнечных зайчиков легких волшебная стая,
что сорвалась вдруг с серебряной пряжи...

Рядом с мечом тут легло отдохнуть веретенце,
тонкое зеркальце,
нежный серебряный локон.
Что мне вся жизнь моя,
если усталое солнце,
мертвое сердце мое
на кострище высоком.
Зря, не стыдясь, не пугаясь
ни мести, ни божьего гнева,
слал я гонцов на восток. ина юг, и на запах.
Кто мне ответит, куда убежала моя королева
моя королева
ногами босыми по травам несмятым?
Как я хочу перед вами упасть на колени
и по-мальчишечьи плакать и звать,
чтоб проснулись.
Что я еще успею сказать, всходя по ступеням?..
Я люблю вас - очень, очень, очень...
Люблю вас.
Жадный огонь, как щитом, заслонит ваше тело,
но - если голоса хватит в дыму,
то шепну я,
как задыхался. сгорая от нежности терпкой,
вен ваших хрупкие синие реки целуя.
Осень нам торит тропу,
наши следы листвой заметая...
После твой конь вороной
утопит в снегу копыта...
О почему снег на ресницах твоихне тает,
грустно кончается сказка
с финалом открытым?..
Скрипка разбита,
звенит Вороной удилами...
Вырвавшись вместе с огнем
из телесного плена,
звездной дорогой идут
над ночными полями
светлый мальчишка- скрипач и его королева.

---

Засорилась ванна,
в квартире бардак,
едва хватает на хлеб
и работы невпроворот.
Но в березовых ветках,
изящных, как кружева,
каждый вечер звезда
распускается и живет.
Словно капляросы,
трепещется на ветру,
но сорваться не может,
запутавшаяся вконец
среди веток - и листьев,
которые он не сдул -
осенних маленьких
золотых сердец.
Мне эта звезда
не дает пропасть,
а я дышу, чтобы
согреть ее.
Припаду к подушке
и выплачусь всласть,
вновь и вновь повторяя
имя твое.

---

Век изящных убийств и кружев,
романтичный и одинокий.

Мы рядимся втвои одежды,
чтобы плыть к островам далеким.
Мы придумаем их в дороге.
Нас сегодня выбрала сказка,
не навек, так пускай на время.
Мы идем по ее ступеням
прямо к зеркалу Галадриэли.
Мы увидим в нем свое завтра.
Все случилось, как мы мечтали.
У причала клипер хрустальный.
Перестук мечей деревянных
отзывается звоном стали.
Только б не опоздать к закату.
Людмила Богданова.
Бу-бух.
Возле школы в яме жил Большой Бу-бух. Он хватал за пятки пробегающих
мальчишек. Они шлепались и разбивали колени. Тогда мальчишки собрались
вокруг ямы и сказали:
- Тебе должно быть стыдно!
И Бу-буху стало стыдно. Он покраснел и надулся. И его стали носить вместо
шарика по праздникам. А яму закопали. Действительно, зачем возле школы
яма...
Людмила Богданова.
Гомель.
Путешествие королевны.
Просто Северный ветер
стучался в дом.
Просто мы открыли ему.
Я подарю тебе терновый венец...
Оконная наледь стала оранжевой от восходящего солнца. Скоро затопят печи,
и она подернется дымкой и станет сползать в пространство между рамами.
Тогда сделаются видны заснеженные крыши Хатана, закопченные трубы,
украшенные жестяными арабесками, и тянущиеся из труб розовые дымы. Хель
решительно отбросила укрывавшие ее одеяла и шкуры и начала одеваться. Тихо
взвизгнула, ступив на каменный пол; поверх плотной верхней рубахи
застегнула расшитую цветами и подбитую мехом локайской лисы длинную
душегрею. Хель была такой же худой, как в юности, и алая с голубым ткань
плотно и красиво облегла стан и высокую грудь. Крючки сошлись без усилия.
Хель радостно оглядела себя и, взяв со столика у кровати гребень, стала
расчесывать волосы. Потом, задумчиво сжимая гребень в руке, подошла к
окну. Глядела сквозь граненое стекло на заиндевелые деревья и оранжевое
небо за ними, на границе которого, где пламень переходил в лимонную
зелень, сияла большая зеленая же звезда. Башня подымала женщину к этой
звезде, а внизу у костра на площади топтались стражники, и нерожденное
солнце обливало розовым острия их копий.
Безо всякой причины Хель охватило вдруг ощущение огромного счастья,
настолько всеобъемлющего и полного, как сомкнувшаяся над головой летняя
вода. Даже дыхание перехватило и ноги подогнулись так, что женщине
пришлось ухватиться за полированный подоконник. Улыбаясь неизвестно чему,
простояла она у окна, пока из-за крыш и веток не выкатилось, занимая треть
неба, огромное румяное яблоко солнца.
Желание дороги вспыхнуло в Хели, как спущенная тетива, вместе с осознанием
этого желания. Она подумала только, что трудно будет ускользнуть из Хатана
незамеченной, а руки уже перебирали и отбрасывали одежду и искали оружие.
Оружие она выбирала особенно тщательно, зная, что в пути сможет полагаться
только на себя и на него; взяла в меру длинный прямой меч, острый и
привычный руке, широкий длинный кинжал с тщательно обмотанной кожей
рукоятью - чтобы не скользила рука, способный налету разрубить кусок
скользкого сунского ш„лка; подтянув пряжку на сапоге, вложила в петли
тяжелый засапожный нож. Поверх легкой орихальковой кольчуги надела еще
сагум на волчьем меху и грубый, но теплый плащ. Забросив на плечо пустую
пока кожаную сумку, дописала последние распоряжения.

"Я еду в Ландейл..."
Конечно, это было сумасшедшим предприятием, но решение принято и груз
ответственности сброшен, и подходя к двери покоя, она приближается к губам
и рукам, в которых утонет, как в теплой волне и вс„ прочее - неважное,
важное, - останется за их границей. Улыбаясь, вышла Хель из покоя, из
мира, из раз и навек заведенной судьбы.
Мэй... Это имя пело в ней, как кораблик на легкой волне, в пушистой пене.
- Свободны, - сказала она стражникам, и ее глаза не видели их, а сердце
пело от счастья, когда Хозяйка, стараясь казаться серьезной, шла по
коридору и спускалась до середины лестницы, где, прильнув к стене,
натянула капюшон, скрыв под ним праздничное сияние глаз. Скользящим шагом
проникла она в поварню, где заспанные повара едва начинали утреннее
действо.
В кладовой ее обдали запахи корицы и имбиря, а из-за мешков,
загромоздивших середину, порскнули два поваренка, ворующие вчерашние
булочки. Хель едва не бросилась от них в другую сторону.
Усмехаясь собственному испугу, она сняла с шеста окорок и дюжину
элемирских колбасок с чесноком и перцем, достала с полки сухари, пирог с
вепрятиной, мешочек сладкого карианского изюма и вино. Застегнув
потяжелевшую сумку, выскользнула она, незамеченная никем, и по тесным
неосвещенным коридорам спустилась в хозяйственный двор, по ходу дела
набивая рот лакомствами, загостившимися в карманах. Из груди Хели так и
рвался тихий смех.
Когда-то точно так же пробиралась она переходами Торкилсена, чтобы
отправиться за грибами в осенний лес, и оделяла сладостями
мальчишек-подвладных, своих неизменных спутников, а щекочущее чувство
риска и приключения билось и пело внутри. Благословенное время
возвращалось, но теперь она была совсем одна.
Мимо заболтавшихся конюхов нырнула Хель в парное тепло конюшни. Запах
шерсти, навоза, конского пота и кожаной упряжи знакомо ударил в ноздри,
тепло приятно обняло члены и кони тихо заржали, приветствуя хозяйку.
Угостив мягким ломтем хлеба, она вывела из стойла Гнедого, привычно стала
седлать в полутьме, прорезаемой лишь узкими лучами из щелей и высоких
окошек; приторочила к седлу сумку, торбы с овсом и маленький арбалет; ведя
коня под уздцы, вышла через заднюю калитку и оказалась в тесном переулке,
засыпанном снегом и мусором, огороженном высокими слепыми стенами. С тихим
смехом взлетела в седло. Гнедой летящим прыжком миновал загородивший
переулок заборчик, и копыта загремели по скользкой булыжной мостовой.
Проверяли только тех, кто въезжал в город, на тех, кто выезжал из Хатана,
не обращали внимания. Очутившись за городскими стенами, Хель пустила
Гнедого в галоп.
Приняв решение, Хозяйка уже могла не торопиться, но этот заснеженный
простор, залитый ослепительным солнцем, пьянил так, что она, задыхаясь
ветром, гнала коня, и конь сам отзывался на жажду полета. Плащ хлопал за
спиной, капюшон слетел с головы, в лицо летели снежные искры, и Хель
смеялась, проносясь под еловыми ветками и ловя снежинки губами.
Лес наступил неожиданно, стискивая дорогу, когда путница миновала Хатанку
по прочному прозрачному льду (где под серым дремали желтые льдины прежнего
ледостава), на поникших густозеленых лапах лежал снег. Хель помнила эти
ели. Они ничуть не изменились за те шестнадцать лет, которые прошли со
времени, когда белоголовые брат и сестра - бродячие музыканты - шли по
этой дороге, правда из Ландейла в Хатан, изредка останавливаясь в
придорожных селениях, глядя на зв„зды сквозь ветки или щели соломенных
крыш и порой забывая, что по краю бродят Стрелки. И еще Хозяйка помнила
эту дорогу, облетевшие осины на перекрестках, в их медленном шествии в
столицу через Ландейл из Эрнара через два месяца после восстания. Кол„са
кареты, тяжело загребающие дорожную грязь, всадников в тусклых кольчугах и
неистовую улыбку Мэя на посеревшем лице... Воспоминания отступили, Хель
встряхнула ветку и с визгом выскользнула из-под снежного водопада. Солнце
светило, ждала дорога, и она сама была такой же молодой, как и десять лет
назад.
Нестройный гул и пахучее тепло господы заставили Хель остро почувствовать
усталость. Было не поздно, но солнце уже закатилось и клонило в сон.

Бросив хозяину пару серебряных, могла рассчитывать Хель на ужин и
приличную комнату. Хозяин привел ее наверх, в беленое помещение со
стройной мебелью и крепкими засовами на окне и двери, которые Хель
проверила прежде всего. За окном была скользкая крыша пристройки, но в
окно мужчина чуть больше, чем сама Хель, уже не протиснулся бы. Ужин
оказался в меру пристойным и горячим, хозяин не пожалел даже пары свечей,
одну из которых Хель тут же благоразумно задула, и пожелал ей спокойной
ночи.
Хель заперла за ним двери, сняла плащ, отстегнула меч и села ужинать.
Половинка луны освещала слюдяные разводы окна, из щелей которого тянуло
холодом, но в углу у дымохода, где была постель, казалось даже жарко.
Стащив сапоги, Хель свернулась под одеялом. Первый ломкий сон уже подходил
к ней, когда кусачая живность, гнездящаяся в тюфяке, решила приступить к
ночному пиру. Побуждаемая яростью и брезгливостью, Хозяйка вскочила,
одарила парой теплых и ласковых слов хозяина и, свернув постель, радостно
вытолкала ее через окошко на мороз. Потом со свечой тщательно проверила,
не остались ли кроме нее в комнате еще постояльцы, и легла на голые доски,
завернувшись в собственный плащ. Некоторое время ничто ее больше не
беспокоило.
Проснулась Хель около полуночи и некоторое время лежала не шевелясь,
выходя из кошмара и еще не полностью сознавая, где она и что с ней. Луна
ушла, и комната казалась бесконечной в темноте, что-то шуршало и
потрескивала рассыхающаяся мебель и доски пола, точно кто-то невидимый
ходил по ним; назойливо выло в щелях и от твердых досок болело тело, но
едва ли именно это могло вызвать неосознанный ужас. Пальцы Хозяйки
медленно сжались на рукояти меча. В это же мгновение она пришла в себя и
прижавшись спиной к дымоходу, готовая отразить нападение, вслушалась в
темноту. В комнате никого не было, двери и окно были заперты вс„ также
надежно - Хель могла присягнуть в этом, и только собственное дыхание
громко кипело в груди.
Хель попыталась сосредоточиться и определить, откуда исходит страх. И
сразу же - вспышкой - осознала, какой это страх. Такой, как при появлении
Стрелков.1 И этого не могло быть.
Хель сцепила зубы.
Теперь кроме шороха в комнате и скулежа ветра сделались слышны другие
звуки господы. Внизу развлекалась припоздавшая компания, повизгивала и
хихикала девица и мужской голос громко требовал от хозяина браги. Чувство
опасности исходило именно снизу и меч стал мелко подрагивать в руке. Хель
заставила себя отложить его, взяла в руку нож и медленно отодвинула засов
на двери. Сквозняк бил по ногам стылым холодом, когда она бесшумно
пробиралась коридором к внутренней галерее над залом, почти наощупь.
Все огни в зале были потушены, кроме огромного очага с разжаренным
пламенем, и от каждой балясины, от каждого столба, подпирающего потолок,
ложились густые черные тени. Приникнув к промежутку между балясинами,
глянула Хель вниз. Большой зал был перед ней, как на ладони, пустые столы
блестели мокрым деревом, среди них ползал сонный, как муха, трактирщик,
поднося кувшины и тарелки к столу, придвинутому к очагу. Некогда так же,
ночью, здесь пировала компания Эверса, второго брата барона Эрнарского, но
теперешнее сборище не сильно напоминало пир. Их было шестеро, двое в
хабитах служителей Предка, один в купеческом строе и трое одетые, как
наемники, без гербов. Купец держал на коленях девицу и изредка щекотал.
Девица повизгивала. У нее была обнажена грудь и задраны ноги в полосатых
чулках. Было непонятно, привезли ли ее с собой или сыскали на месте.
Наемники, даже не сняв плащей, глотали пиво - лучшее в здешних краях, и
вели себя при этом слишком молчаливо и сдержанно, чтобы не вызывать
подозрения. Но глаза Хели, скользнув по ним, перешли к служителям Предка.
В свое время их не изгнали из страны, но после Сирхонского мятежа смотрели
косо, так что увидеть их ночью в господе, вдалеке от какого-нибудь
ухрона... тем более, что по одежде они были не пилигримы Щита, а
принадлежали Хатанскому братству... значит, не одна она покинула Хатан, и
вс„ это было по меньшей мере странно. По меньшей мере. Они насыщались, как
хорошо проголодавшиеся, но довольно чужие друг другу люди. В то же время
Хель готова была поклясться, что не ночь собрала их вместе, что они
союзники изначально.
- Ступай, хозяин, - сказал один из монахов. - Мы сами о себе позаботимся.
И несколько монет в качестве подтверждения перекочевали в широкий рукав
корчмаря. Мелко кланяясь, тот повернулся к лестнице, и Хель скорчилась в
ожидании неминуемого разоблачения, но он двинулся в другую сторону и,
зевнув, скрылся за звучно хлопнувшей дверью.

Компания продолжала есть, разбудив в Хели зверский аппетит (тут она
придерживалась мнения Саента: "Если не спать, то есть!"), а сама словно не
чувствуя вкуса еды.
Любопытство почти подавило в Хозяйке страх, незаметно для себя она
прижалась лбом к прохладному дереву, пытаясь разглядеть и запомнить, а
также оценить, насколько можно, каждого из незнакомцев. Купец напоминал
Базена (сердце тускло сжалось от запоздалой вины) и судя по шитью на
одежде, принадлежал Цеху ювелиров, с плоским лицом и длинными усами жителя
Среднего Закенья, и на этом лице выделялись, узкие, злые, как у ястреба,
глаза. Хель никогда не видела его раньше. Особа, оседлавшая купца, была
пышной девицей весьма определенных занятий, в меру глупой по виду, чтобы
не сказать больше, и ни к каким выводам относительно нее Хель не пришла.
Наемники, как заметила Хель сразу же, были без гербов, но выглядели
достаточно состоятельно, чтобы новой службы не искать, о ч„м говорила и
лежащая на столе между ними кучка серебра. А впрочем, они могли быть и на
службе у купца, и тогда гербов им не полагалось. А шрамы на лицах и
тяжелые мечи указывали на их профессию вполне ясно. Монахи сидели спиной к
свету, в надвинутых капюшонах, так что Хозяйке видны были только хищные
бритые подбородки и очень белые руки, берущие еду. От них исходила
наибольшая угроза. В какой-то момент Хозяйке почудилось даже, что они
догадываются о ее присутствии, но хватило ума не шевельнуться. Время точно
застыло, точась по капле, и ничего могло не произойти до утра. Но тут один
из монахов сдернул капюшон, открыв узкое мальчишечье лицо в обрамлении
темных волос. Хель впилась в него взглядом: припухлые щ„ки, раскосые
глаза, полный и капризный слегка искривленный рот... память не помнила его
и в то же время подсказывала, что знает и предостерегала... Холодная волна
пронизала тело Хели. Щенку было лет восемнадцать, она никак не могла
встречать его. Золотисто-красный отблеск тронул его щ„ку, когда он
потянулся с грациозным изяществом выходящего из ножен клинка:
- Отправь свою б..., Шедд. Я хочу спросить кое-что.
Купец одарил юношу снисходительным взглядом и стряхнул девицу с колена:
- Поди спать, милая. Я после приду.
Лицо девицы сморщилось, но она, наученная горьким опытом, промолчала. И
ушла, зевая, едва не наступив на Хель и вовсе ее не заметив.
- Может, отложим любопытство на другое время? - спросил один из монахов.
- Мы достаточно откладывали. Мне надоело ходить с завязанными глазами.
- Сражения выигрывает осторожность.
Юноша вспыхнул.
- Десять лет вы твердите мне об осторожности. И не делаете ничего, чтобы
приблизиться к цели!
В этот миг он сделался глубоко приятен Хели, какова бы ни была эта цель.
Он рвался в бой и требовал прямого ответа вопреки малодушной трусости, как
она сама когда-то. Терпение, лицемерие и расчет -непременные спутники
власти и взрослости, и иногда она ненавидела себя за них. Сочувствие и
понимание явились непрошеными, но Хозяйка не винила себя за них, а с
глубоким вниманием продолжала следить за разыгрывающейся перед ней сценой
- перед единственным непрошеным зрителем. Она бы не ушла теперь, чем бы
это ни грозило.
- Ты зря обвиняешь нас в бездействии. Вс„ это время мы собираем силы и
ищем пути.
- Мы перепробовали все обычные средства, - вмешался другой монах. У него
был особенный, сипящий голос - точно под капюшоном скрывалась змея.
- Но вс„ нужно делать в свое время и в своем месте. Ее не взяли стрела и
яд, не помогло предательство...
- Так может, она неуязвима?!
Сиплый рассмеялся:
- Юноша, ты непоправимо горяч.

- Это пройдет с годами... Если уцелеешь.
В словах служителя Предка прозвучала столь откровенная насмешка, что юноша
схватился за клинок.
- Вспомни, чье имя ты носишь, и успокойся! - повелел монах.
Юноша неохотно отпустил рукоять.
- Я помню, чье имя я ношу, но и вы вспомните имя Имрира, сына...
- Тише, - сказал ювелир. - Я не хочу неприятностей. Что ты хочешь знать?
- Почему мы свернули к Ландейлу?
- У мастера Шедда там дела, - объяснил сиплый. - Большая цель - большие
деньги. Ведь господин не хочет ходить пешком и есть гнилую брюкву?
- Не хочу.
Служители Предка коротко посмеялись. Вс„ это время Хель пыталась узнать их
по жестам и голосам. Даже если не видно лиц, сущность человека настолько
впечатана в жесты и голос, что ее невозможно подделать, особенно теперь,
когда они не опасались, что их кто-либо видит. Но узнавание не приходило.
- А потом мы отправимся за Кену. Думаю, настало время призвать тех, что
служили вашему отцу. И тогда даже силы Тьмы не спасут ее от возмездия.
Мастер Шедд нахмурился:
- Я не хотел бы навлечь на землю древнее проклятие.
- Предок защищал нас до сих пор и охранит впредь. Надеюсь, вы не
сомневаетесь? - сказал серв опасным голосом.
"Сомнение равно ереси, а ересь должна быть уничтожена," - вспомнила Хель
древнюю храмовую формулу, и ледяная веревка скользнула вдоль спины и по
рукам и ногам. Только теперь Хозяйка осознала, что уже долгое время стоит
на коленях на холодном полу, стынью тянет из коридора, тело закоченело и
не в состоянии разогнуться. Благо, отодвинулся панический страх. Но грозил
вернуться.
- Не сомневаюсь, - Шедд отвел глаза. - Да и решать не мне.
Под всеми взглядами юноша выпрямился, румянец медленно сполз с припухшего
лица, глаза сделались огромными и задумчивыми.
- Ты торопился, - подкусил сиплый, и весь гнев, смешанный со страхом,
обрушился на него.
- Да! А вы твердили мне о терпении, заклиная именем Предка и именем отца.
И я хорошо помню, чьи имена я ношу. Я, Имрир, барон Тинтажельский,
двадцать девятый Консул Двуречья по праву рода и крови. И придет время,
когда я произнесу эти имена не перед горсткой заговорщиков, а перед всем
Двуречьем, отбив его у захватчиков собственным мечом!
Музыкант играет вальс, и он не видит ничего.
Он стоит, к стволу березовому прислонясь плечами
И березовые ветки вместо пальцев у него,
А глаза его березовые строги и печальны.
Солнце догорело, и в потемневших стеклах отразилось мое лицо и вишневая
капля на деке скрипки. Я ушел в музыку с головой. Я перестал слышать
завывание ветра в трубе и перестал чувствовать отвыкшим подбородком
лакированное дерево инструмента. Волна музыки уносила меня в неведомые
земли: дальше Кены, дальше Лучесветных гор, дальше Западного и Южного моря.
Кшиш выструился из угла и с тихим мявом налег на дверь. Боевой охотничий
кот был подарен мне послами из далекого северного города Туле. Он еще
плохо обучен, но слышит куда лучше меня и никогда не задумывается.

Я со вздохом убрал скрипку в тусклый бархат. Идут гости. В дверь
поскреблись. Кшиш отошел и гордо сел, свеся язык на рыжий подбородок.
Появился мальчик-паж, из того же Туле, Халка, и не дав ему и слова
сказать, верховник ратушной стражи Каен. Был он лицом красен и ворот
сагума распустил: не иначе, как только что прикладывался к хмельному
ландейлскому пиву.
- Господин наместник! - выдохнул он, распространяя густой ячменный дух.
Кшиш брезгливо фыркнул и отполз к моим ногам. - От ворот вестник. Какая-то
бродяжка вас добивается. Твердит, что с важным посланием. По одежде вроде
из бла-ародных, но пообтрепалась и пешая. Что делать, господин наместник?
У Халки язык от любопытства свесился не хуже чем у кшиша. Надо ему
объяснить, как себя ведут. Мысли в голову лезут ну совсем глупые. Не ждал
я посланника, тем более женщину. Или у кого-то в столице ум за разум
заходит? Но Хель... Вс„ же они разбудили мое любопытство. Да и спать еще
не хотелось.
- Ведите!
Стражник с сопением исчез за дверью. Халка остался, уже привычно дожидаясь
приказов. Я положил ладонь на его пушистый затылок:
- Иди спать.
Вс„ равно ведь не пойдет, идолище любопытное. Ну так и есть.
- А можно, я тут посижу?
Мальчишка забрался с ногами в кресло, свернулся в клубок, стараясь
занимать как можно меньше места, чтобы, отвлекаясь от мыслей, я не заметил
его и таки не прогнал. Когда-нибудь на его месте будет мой собственный
сын, сверн„тся в кресле калачиком и будет дожидаться одобрительного или
строгого взгляда. А еще я буду учить его всему, что умею сам, и мы
никогда-никогда не будем расставаться.
Отчего-то, должно быть, сквозняка, меня начало трясти. Я бесцельно мерил
покой от стола с зажженной свечкой до окна, от окна до походной кровати,
от нее к креслу, от кресла к очагу, а от него снова к столу, где от свечки
уже рябило в глазах. И снова по этому безумному треугольнику, отчаянно
прислушиваясь, не раздадутся ли шаги в коридоре. В который раз оказавшись
у окна, я сковырнул и стал грызть горьковатую наледь, стоя спиной, чтобы
глупый мальчишка, сохрани Милосердная, не последовал моему примеру.
Кшиш с мявом кинулся к двери.
Через минуту в нее деликатно постучали, насколько могут быть деликатны
стражники, и сразу вломились Каен и еще двое с гербом Ландейла, внося
запахи кожи и мороза, между ними шла женщина. Дыхание комом сбилось у меня
в горле, а потом прянуло к животу.
- Метель подходит, господин наместник, - сказал Каен. - Подложить дровишек?
Я жестом отправил их. Если бы они задержались на мгновение, я бы заорал и
топнул ногой. У двери Каен поклонился:
- Спокойной ночи, господин наместник.
Стражники осклабились. Дверь мягко стукнула.
- Хель! - сказал я.
Я смотрел в ее родное усталое лицо и держал в руках ее застывшие руки.
Долго. Ее кровящие с мороза губы улыбались. Тихое сопение из кресла
заставило меня очнутся. Я совсем забыл про Халку! Хорошо, хоть не бросился
Хель целовать. Жена поймала мое смущение и рассмеялась. А, чего мне терять!
... дорога оставила следы на ее лице и одежде. Я с удивлением разглядывал
грубо оборванное зарукавье с дырой от запоны. Жена проследила за моим
взглядом, потом посмотрела на голубой камешек, скрепляющий второй рукав:
- А! Заплатила стражникам. Денег не хватило.
Тут я наконец опомнился, снял с нее плащ, усадил у очага и подбросил дров.
Руки у Хели замерзли, кожа потрескалась, с ногами было не лучше. Пока я
возился с ней, отправив Халку за гусиным жиром, она устало жмурилась на
огонь.

Уже почти засыпая, пробормотала она:
- Пошли в квартал ювелиров, к тану Шедду, закажи консульскую звезду. И
отряд в Замок-за-Рекой. Хотя бы с пятью-шестью, умеющими зажигать молнии.
И пусть никто не знает, что я здесь.
Хель спокойно заснула, а я натянул меховую безрукавку и вышел из покоя.
Наместнику Ландейла в эту ночь спать не придется.
Я не знал, к чему отдаются такие приказы, но видимо, случилось нечто
серьезное, если Хель появилась здесь одна среди ночи, и надо высылать в
Замок-за-Рекой вооруженный отряд. Готовится к войне Леммирен? Но память о
Стрелках, даже потускневшая, хранила и продолжает хранить нас все эти годы
от нападений с востока и с севера, и послы и соглядатаи в Леммирене не
сообщали ни о каких приготовлениях. Мятеж в Хатане? Хель не разговаривала
бы так спокойно и не умолчала бы, да и еще были бы вести. Я терялся в
бесплодных догадках. И зачем ей Консульская звезда? Само поминание Консула
доводило ее до судорог, память стерлась, а тело помнило, я знаю, я был с
ней слишком близко. Хватит мучать себя, повинуйся. Не будить же и не
расспрашивать теперь. Я доверял Хели, как самому себе, и если она о ч„м-то
просит, сделаю так без лишних раздумий. Перед уходом я еще раз взглянул в
ее расслабленное блестящее от жира лицо. Целовать не стал, чтобы не
разбудить. Осторожно прикрыл дверь. Растолкал спящего у печки Халку.
- Вызови стражу! И Каена. Хоть из постели вытряхни.
Чтобы доводы пажа были весомее, я двух стражников послал с ним. И еще
одного к воротам - привести в Ратушу встречавших Хель. Их уже должны были
сменить.
Если они одиноки, слухи не разойдутся, но если имеют жен... Хорошо, что
Хель пришла к ночи, и почти никто ее не видел. А даже если что просочится:
гонец из Хатана, женщина, никто не видел ее лица, кроме Халки, а паж
болтать не станет. Ну, приговорят мне очередную любовницу. Я на это обычно
смеюсь и пожимаю плечами. И сплетни без поддержки затухают.
Каена в прямом смысле вытащили из постели. Он был одет кое-как, замерз и
разозлился. Но при мне держался почтительно. Поклялся, что запрет жену в
доме. Я безнадежно покачал головой.
Шедд смотрел на мурлыкающий водомет. У водомета по сунскому обычаю лежали
ковры и стояли горшки с лимонными деревьями. Было душно - молчаливые слуги
беспрестанно подкидывали в печи дрова. На улице разгулялась метель, но
топлива и еды было вдоволь. Слуги Предка уехали еще вечером и едва ли
вернутся сквозь снежные замети, а их сумасшедший подопечный спит на
чердаке - недаром Шедд велел глухой старой няньке намешать зелья в его
вино. Но на душе вс„ равно тревожно. Этот странный заказ наместника. Еще
никогда Мэй Синнальский не вмешивался в дела Цеха ювелиров; даже когда
требовались деньги. Вот и сейчас сидит напротив, цедит ноланское и смотрит
просто в душу пронзительными синими глазами, и поди догадайся, что в душе
его самого: полукровка, скрипач... Шедду он даже нравится. Простодушен,
прост; почти ровня. Впрочем, многие цеховые мастера покупались на этой
воображаемой простоте. Шедд не должен совершить ошибки, ошибки ему не
простят. Ни те, ни другие. Интересно, сколько известно наместнику? Кто
донес? Или впрямь вздумал сделаться Консулом? В тихом омуте... А этот омут
слишком уж тихий. Мэй улыбнулся, надкусывая лимон:
- Рад, что узнал вас, мастер.
- Мастерство Ландейла не скудеет; о н„м слышат в разных землях...
Улыбка Мэя сделалась еще шире:
- Боюсь, в вашем деле вас не превзойти. Движется ли работа?
- Я подобрал яхонты. Задача кропотливая...
- И срок не так уж мал. До ночи Щита.
Шедд загнул пальцы на левой руке:
- Я постараюсь к сроку.
Мэй вежливо улыбнулся:

- Награда будет равна работе. И еще раз: тайна.
Шедд понимающе кивнул.
- Я ожидаю вас на большом приеме.
Шедд еще раз кивнул. Он чувствовал шкурой какой-то подвох, но придраться
было не к чему, и от этого делалось только хуже. Он велел принести себе
вина и после отбытия наместника погрузился в его мрачные дебри.
Кони, тяжело переставляя ноги, то и дело проваливаясь в сугробы, брели по
заснеженному лесу. Здесь не было протоптанных тропинок, деревья тяжело
нависали над всадниками. Хорошо уже, что остановили ветер, швырявший
поземку в открытом поле.
- Будь оно проклято! - высоким голосом выкрикнул передний из всадников и
стал грызть наледь, образовавшуюся на ветке после вчерашней оттепели.
Остатками снега он растер лоб и затылок, холодные ручейки протекли за
шиворот. Второй всадник едва успел удержать коня, чтобы тот не ткнулся
мордой первому в спину.
- К лешему! Возвращаемся! - первый дернул поводья, раня удилами нежное
н„бо вороной. - В Хатан!
- А как же Хозяева?
- К лешему Хозяев! Они помогут не больше, чем вы! Я хочу отомстить!
- Но храмовники...
- Что-о? - прошипел Имрир, поворачиваясь. - Хватит кормить меня посулами.
Я здесь хозяин, и других не будет.
Шедд поднял глаза к запорошенным снегом вершинам:
- О боги!
Имрир бы пустил вороную в галоп, но измученный зверь едва способен был
идти даже шагом. Да и снег был слишком глубок. Шедд трясся в седле,
выжидая удобного случая заговорить.
- Послушайте, Консул, - наконец начал он.
- Я не Консул! Меня не посвящали в храме Предка.
Шедд пожал плечами:
- Наши лошади устали. Им не хватает еды.
- Купим в любой господе.
- Вас узнают.
- Кто? Кто меня узнает? - крикнул парень с отчаяньем. - Кому я нужен,
кроме горстки спятивших храмовников, желающих возвыситься?
Для мороза язык у него чересчур ловко работает, сплюнул Шедд.
- Заедем домой, обогреемся... И узнаем, на кой этому ублюдку консульская
звезда.
Шедд явно предпочитал опасности Большого приема в храмовый праздник
блужданиям в лесу у Дубового Двора. Но ему так и не удалось бы уговорить
упрямого Имрира, если бы не заартачилась вороная. Нежная кобылка и так
брела, едва переставляя израненные ноги и усыпая снежный путь капельками
крови, а тут и вовсе остановилась, понурив голову, не обращая внимания на
понукания и удары плетью. Остервенясь, молодой хозяин мог бы забить е„
насмерть, но Шедд вступился за свое имущество. Среди деревьев на краю
дороги проглядывала какая-то постройка, хлев то ли одрина среди других -
заснеженных, заброшенных, обветшалых строений; но у этого хотя бы была
крыша. Полуволоком они завели кобылку внутрь, коня Шедда тоже, хозяин
привесил им торбы с остатками овса, его замерзшие губы ухмылялись, но
глаза горели гневом.
Люди развели костер в уцелевшем очаге, расчистили место перед ним от
мусора, который всегда остается в жилище после того, как его покидают
хозяева, кое-как соорудили ложе для сна; лошади успокоенно фыркали,
отблески пламени ложились на их шкуры. Шедд задремывал, а Имрир сидел,
положа голову на локоть, уставясь на огонь. Ему виделось далекое лето,
запахи травы, сполохи над зубчатым ельником, тропинка, убегающая в рыжее
поле, и паренек с девушкой в легких доспехах, едущие на одном коне. Голова
Имрира свесилась на грудь, веки почти смежились, когда отчетливо хлопнула
дверь, внося не холод со струйками снега, но теплый дух медовой травы,
цветущего позднего шиповника; потом солнечный про„м заслонили двое.

- Осторожно, Хель, тут темно.
Имрир вскинулся, глядя на темные силуэты в солнечном ореоле, такие
похожие, в золотом облаке просвеченных солнцем волос. Во все щели строения
били лучи, освещая пляску радужных пылинок, девушка шагнула, подставляя
лучу лицо, парень склонился к очагу.
Имрир глядел на нее. Так, словно собирался выпить е„ душу. Запомнить и
никогда не забывать. Словно знал всю жизнь.
- Садись. Отдохнем и скоро поедем, Гэльд беспокоится.
Имрир вскочил, вырывая меч, сонная одурь слетела - и тут же понял, что
ничего не может сделать им, что они приехали и уехали отсюда много лет
назад, и уже были Стрелки, и Восстание, и Последний бой на Пустоши, и
смерть отца, и вот так было в призрачных селениях, и видевшие их вот так
же не могли ни во что вмешаться... двое целовались у очага и пахло мятой и
крапивой, а после дверь хлопнула, и крошево снега просыпалось за порог.
Имрир разжал кулаки, с удивлением разглядывая раны от ногтей на ладонях.
- Ты видел?! - закричал он Шедду.
Тот мелодично захрапел в ответ.
Пахло туей и лимонником. Как в Кариане. Словно летом. Жар от печек тугими
волнами растекался по залам; ныли, согреваясь, руки и ноги.
Утомительное шествие завершилось; управитель последним придирчивым
взглядом озирал стол. В соседнем покое развешивали гобелены и натирали
полы для плясов. Гонец вернулся от мастера Шедда, доложив, что к концу
ужина он с подмастерьем привезут работу.
Мэй сидел на помосте, где некогда, в давние времена, когда его принимали в
подмастерья, сидела Хель. Он вспомнил, сравнил и улыбнулся.
Куда подевался тот робкий мальчик. Но Хель... что она задумала?
Гости плясали, от юбок дам взвивался ветер. Наместник сидел в полутьме,
отсюда ему хорошо была видна зала, но сам он не был виден никому. Он
притянул Хель за руку и поцеловал е„ ладонь.
- Потерпи, родная; уже скоро.
Суетливый слуга вел к ним разодетого мастера, широкоплечий парень нес за
ним шкатулку. Несмотря на одежду, Хель легко узнала в н„м Имрира.
Жаль...
Шедд жестом велел "подмастерью" приблизиться и преклонить колено, откинуть
крышку. Слуга поднес свечу.
По лицам столпившихся за спиной мастера гостей поплыли вишневые и алые
отблески. Консульская звезда лежала на подушке, густая и глубокая, как
вино. Глаза глядящих расширились.
- Доволен ли ты моей работой, наместник? - спросил Шедд с гордостью.
Мэй уже собирался достойно ответить, но Хель вышла из-за его плеча.
- Благодарю вас, ювелир Шедд, здесь, в городе моих предков. Подмастерье!
Удостой, приколи мне эту звезду.
Ответом на эти слова тишина была такая, что слышно стало, как с факелов
обрывается и падает на пол шипящее масло. Едва ли кто-то вокруг понимал,
что происходит, но всеми овладело странное оцепенение - предвестье
грозового раската. Имрир глядел в глаза Хели. Она знала, что он узнал е„.
Его губы дрожали, а в глазах... Он зажал звезду в кулак и встал.
Мэй, тоже не понимая, что делается, обхватив рукоять кинжала, на всякий
случай подался вперед.
Звезда жгла Имриру ладонь. Ненавистная была так близко и просила е_г_о..!
Медленно потянулся он, чтобы повиноваться, а потом с размаху швырнул
звезду на каменный пол. У Шедда отнялись ноги, только потому не бросился
он сразу бежать, надеясь прорваться сквозь стражу. Он тоже узнал Хель, и
догадки бились в голове, как камешки в водовороте. Имрир попытался
говорить. Слова с клекотом застряли в горле, голова поникла, и он упал,
растянувшись у всех под ногами. Осколки звезды бросали кровавые отблески
на вс„ вокруг.

- У вашего подмастерья падучая, мастер?
Хель бросила соломинку, Шедд не понимал, зачем, но ухватился.
Запинаясь, просил прощения за нерадивого мальчика и клялся, что совсем
быстро исправит потерю.
- Ничего страшного, ювелир. Заказ погодит. А мы станем лечить его.
- Здесь?!
Ювелир осекся, понимая, что окончательно выдал себя, но Хель и тут,
казалось, ничего не заметила. И велела отнести Имрира в верхние покои, под
бдительный надзор лекаря. А потом приказала всем возвращаться к плясам.
Толпа, только что глазевшая на них, разошлась, и Хель ускользнула: ей надо
было отдать еще кое-какие распоряжения, подальше от чужих ушей.
В недобрый день и в проклятый час
Я вдруг увидел е„.
Прекрасных дам встречал я не раз,
Но дрогнуло сердце мое.
Он проснулся и увидел, как пятно солнца на стене то заслоняет, то
выпускает колышимый ветром лист. Немного позже он понял, что движется не
лист, а челнок в руке женщины, ткущей гобелен. Нити основы были похожи на
струны, в них бил луч из прихваченного льдом окна - по-весеннему яркий, и
такие же яркие краски расцветали под проворным челноком на гобелене:
голубое небо и яркое чистое солнце на н„м, а ниже облака...
Женщина ощутила взгляд и повернула голову, лица Имриру было не разглядеть,
зато солнце осияло е„ фигуру, вскинутые руки и голову в легкой дымке белой
кисеи. Почему-то Имриру вспомнилась мама. Он был уверен в том, что она
была, и в своем имени - пожалуй, больше ни в ч„м.
- Ты проснулся? Как ты себя чувствуешь?
- Где я?
- В ратуше. Ты не помнишь?
Женщина озабоченно положила руку ему на лоб.
- Ты был в беспамятстве три дня. А лекарь твердит, что вс„ в порядке.
Может ты ударился головой.
- Может... - ему было лень двигаться, и не хотелось, чтобы она убирала
руку. Хотя она оказалась старше, чем ему думалось - женщина в расцвете
лет. Она хорошо улыбалась, не только лицом - глазами. И глаза спокойные,
карие - как два лесных озера. Словно он заглядывал в них когда-то...
- Нет, не помню!
- Тише, - она зажала ему рот теплой ладонью, ладонь пахла шиповником и
немного дымом. - Отдыхай, ты скоро поправишься.
- Кто я?
Сон заволакивал, и Имрир не мог ему сопротивляться.
- Мальчишка потерял память. Милосердная!..
А может, это и к лучшему. Тогда, в господе, после его гордых и
опрометчивых слов, когда вс„, как при вспышке молнии, стало ясным Хели,
первой мыслью было схватиться за арбалет. Достало бы одного болта. И
решилось бы сразу вс„: заговорщики лишились бы знамени и не случилось
повторения кошмара. Конечно она не справилась бы с остальными пятью, но
успела бы уйти, воспользовавшись минутой замешательства. Вс„ просто. Одна
стрела - и ни набата, ни безликих, ни новой войны. Безукоризненные
доказательства. Как... смерть. Только - Хель не хотела убивать. Этот
мальчик, сын Торлора, не был для нее безликим. Он походил слишком на
многих, кого она помнила и любила: на отца, на Гэльда, на его братьев,
на... Мэя. И, может быть, таким будет, когда вырастет, е„ собственный сын.

Она не могла убить. Чем бы это ни обернулось потом. Если е„ сл„зы, и раны,
и огонь Торкилсена что-то стоили для этой земли, если имели смысл тысячи
смертей, что были и что еще случатся, если к чему-то хорошему ведет
оплаченная кровью дорога - пусть этот мальчик живет. Как бы сильно он ни
ненавидел. О, по воле какой судьбы через семнадцать лет вс„ начинается
снова?
- Не плачь, Хель, не надо.
Двери неловко хлопнули, и они оборвали разговор. Двое стояли под высоким
витражом, изображающим Светлую Мать, жертвенный камень был украшен
цветами, среди них горела свеча. Хель (Имрир уже знал, что е„ зовут Хель)
молилась, сведя руки, бургомистр и наместник Ландейла замер у нее за
спиной. Имрир испытывал к нему инстинктивную неприязнь - к нему,
закаленному воину, уверенному в себе, могущему так небрежно положить руку
на плечо жены. Хель была женой наместника, она сказала Имриру это на
второй день, когда он уже встал и, помогая ей распутывать нитки на
гобелене, нечаянно коснулся щекою е„ волос.
Он отскочил, как ошпаренный: то ли от того, что она сказала ему про мужа,
то ли что заметила это невинное касание. Сохрани Милосердная, он не тронул
бы е„ и пальцем - как кощунственно тронуть святыню, собственную мать. Но в
щекочущем прикосновении светлой пряди было и постыдное, и манящее. Имрир
облизал пересохшие губы и опустил взгляд.
- Госпожа Хозяйка!
Она повернулась, уже улыбаясь - вся: словно в ней горела свеча. Имрир
поражался и недоумевал, как можно улыбаться движением руки. Вот так она
улыбалась, глядя на Мэя. А Имрир подспудно ревновал. Он уже привык к ее
заботе.
- Ты не устал? Ты хорошо устроен?
Он пожал плечами:
- Мне скучно. Я разумею грамоте, я мог бы разбирать бумаги. Я же вижу, как
тебе трудно от них.
Он послал укоризненный вгляд наместнику, тот нахмурился, а Хель
рассмеялась.
- Я рада, что ты ищешь работы. Кстати, о твоем здоровье справлялся твой
мастер.
- Я не хочу туда возвращаться! Я не помню ничего...
- Тебя никто не прогоняет, - Хель легко тронула его ладонь. - Гости у нас,
сколько захочешь. Мы найдем тебе дело. Просто мне пора возвращаться в
Хатан.
Имрира полоснуло чувство потери.
- Нет! Хозяйка!..
- Это еще не скоро, - как напуганного ребенка, уговаривала она его. - Дня
через три-четыре. Может, седьмицу.
- Хель! - сказал Мэй звенящим голосом.
Она повернулась к мужу. Она была здесь, но уже не с ним, Имриром. Он
отступил в полутьму.

---

Кшиш мелко взвыл, царапая когтями пол. Имрир не решился успокоить его,
опасаясь могучей лапы с когтями, изогнутыми, как мернейские ножи. Он как
раз укладывал в очаг охапку дров и загнал в ладонь острую занозу. Тут
плюснуло стекло, и в комнату посыпались оружные люди. Кто-то опрокинул
рамку с гобеленом. Трое набросились на Имрира, пытаясь схватить его и
увлечь за собой. Кшиш драгоценным пятнистым плащом повис у одного на
плечах. Имрир обрушил на голову другого дубовый табурет. Ему казалось
унизительным кричать, звать на помощь. Он не понял, когда Хель возникла
рядом с ним, в развевающемся зеленом платье, с ножом в руке. Она швырнула
в лицо наемнику одеяло с постели, лишая возможности видеть и размахнуться
коротким мечом, и метнула нож. Меч другого Имрир парировал табуретом: тот
оказался весьма кстати, тяжелый и с крепкими ножками; пана боя увлекла
юношу, он сам поразился, откуда такое в простом подмастерье ювелира.

Безоружная Хель отскочила к столбику кровати, на него пришелся удар, и
весь ворох пыльных кистей, камки и бархата обвалился на дерущихся.
Хель звонко крикнула:
- Стража!! - и по мозаикам пола загремели тяжелые сапоги.
Имрир освободился от душных объятий ткани и глотал, глотал морозный
воздух, рвущийся в разбитое окно. Потом увидел кровь на полу и Хель на
коленях, скорчившуюся лицом вниз. Имрир испугался, что она ранена, кинулся
поднимать. Хозяйка пробовала заслониться руками, отереть лицо рукавом.
Подмастерью показалось еще, что она плачет.
- Не надо... - беспомощно сказал он.

---

Шрам на щеке Хели покраснел. Так бывало всегда, когда она волновалась либо
злилась. Имрир всегда удивлялся, что это не портит ее. Шрам затерся за
годы, и только когда что-то было не в порядке, вдруг проступал свежей
багряной полосой. Имриру удалось выцедить из Дира, откуда взялся шрам -
вино развязывает язык даже командиру экскорта, особенно после тяжелого
дневного перехода, когда усталость начисто гонит сон, и наскучит
засаленная корабельная колода... Тинтажель. Это грозное имя звучало для
Имрира странно, но теперь он ненавидел и боялся его.
А Хель... он любил ее даже такой. Ее удар спас ему жизнь, хотя... любят
ведь не за это. Он достаточно изучил ее в Ландейле и по дороге в Хатан, а
память еще и услужливо подставляла ощущение ее хрупких плеч в ладонях,
когда он поднимал ее с пола. И плевать ему было, сколько ей лет! Гобелен
пропал, жаль... Имрир вздохнул. Теперь он воин-мечник ее охраны. Как круто
повернулась судьба. Он, безвестный ювелир-подмастерье... Когда-то и Мэй
вот так.... Он не хотел думать о Мэе. Мэй остался там, за спиной, у него
Ландейл, а для Имрира дорога и великий Хатан, куда он едет со своей
Хозяйкой.
Но вспять безумцев не поворотить.
Они уже согласны заплатить
любой ценой ( и жизнью бы рискнули!),
чтобы не дать порвать, чтоб сохранить
волшебную невидимую нить,
которую меж ними протянули.
Хатан Великий. Это золотые колокола в арочных переходах, кружево листвы и
розовые мостовые, и черный лес колонн храма Предка. Колонны, ступени,
витражные окна, могучий купол, похожий на шлем древнего воина, каскад
статуй, уходящий в серое небо. Чувство древнего мира, древнего леса,
давящего, неотсюдного. Этот храм был бы хорош в Кариане, где пьяно от
солнца, где столько солнца, что оно бы пронизало насквозь эти сумрачные
галереи , убивая в них древний ужас и затмив тусклый свет решетчатых
кубических фонарей; но здесь, в срединном Хатане, храм Щита почти что так
же неуместен и страшен, как в эркунских пределах, откуда вышли его жрецы.
Площадь казалась тесной рядом с его громадой, и кружилась запрокинутая
голова. Имрир вышел сюда случайно, следуя прихотливому переплетению улиц:
Прачек, Гобеленщиков, Медников... Он постигал Хатан как могучую книгу,
данную ему во владение на этот свободный день. Первый свободный за череду
дней, текущую стремительным потоком от зимы к дождливой весне и сухому
знойному лету. Снег сменился певучими весенними ручьями, звоном капелей,
травой, пробившейся среди серых камней. Время то медлило, то гнало вскачь,
и за своими многочисленными обязанностями Имрир не успевал следить за его
течением. А сегодня очнулся вдруг, как сонный человек, выброшенный на
островок посреди бурной реки и внезапно ощутивший под ногами твердую
землю. А его все еще продолжает качать, как на волне.
Имрир потряс кошельком с монетами. Жалованье за три месяца. Кольцо щедро
платит своим мечникам. Можно выпить за здоровье командиров, испробовать
карианских лакомств, повеселиться с девчонками... Но сначала он зажжет
огонь под Щитом. Предок - покровитель воинов и защитник. Молодому мечнику
пригодится покровительство. Имрир мечтательно улыбнулся. Он помнил, как
входили в город отряды, возвращающиеся из Замка-за-Рекой. Он помнил глаза
Хели. Едва ли кто-то вот так же пристально наблюдал за ней, за мельчайшим
жестом и мерцанием глаз. Казалось, Имрир знал про нее больше, чем она
сама. Интересно, догадывается она про что-либо, этот маленький воин в
легких доспехах? Усталая... Храни ее, Предок, храни... Слова сложились в
строчки, строчки в длинностишия, и напряженный ритм новой песни тронул
душу. Так Предок расплачивался за утраченную память. А Имрир ни о чем не
жалел. Хель была с ним. Имя легкое, как одуванчиковый пух; листок,
просвеченный солнцем... Какой он все-таки еще мальчишка! Ступени, стертые
ногами молящихся до канавки, в которой в дождь задерживается вода. Нищий
просит подаяния. Имрир нашарил в суме мелкий серебряный. Почему-то
подумал, что здесь вели на поругание Гэльда, и нищих отгоняли копьями...

Как цепко удерживает события людская память. Даже те, про которые немногие
знали. Стало даже чуть-чуть страшно. Хотя руки не скручены за спиной, и
вот он у бедра, короткий меч, которым за эти месяцы Имрир так хорошо
научился владеть. Если что, справится с двумя-тремя. Откуда же эта
тревога? От нависающих гранитных колонн, двери, за которой темнота? Голос,
шипящий, как башенные часы:
- Здравствуй, Имрир, мой мальчик..
Маленький человек, закутанный в серый хабит, так что едва угадываются
лицо и руки. Лучше отойти - вдруг у него оружие... Хотя метательным
клинком все равно достанет. Знает меня. Откуда?
- Если боишься, можешь уйти.
- Я не боюсь.
Неправда, боюсь. Что ударит в спину.
- Пойдем. Не стоит маячить среди площади.
Я иду за ним. Покорно, как на заклание. Вот храм занял полнеба. Вот
заслонил окоем. Я вижу уже только отдельное части. Черные подножия и
розовый гранит колонн до уровня глаз. Ноги спотыкаются на истертых
ступенях. Потом меня накрывает непроницаемая тьма.
Вот так же я потерял память.
Далеко впереди я вижу огонь. Он мерцает, разгорается, режет зрачки.
Храмовник серой крысой шелестит справа от меня.
Он меня действительно знает?
Что ему нужно?
Я боюсь.
Хель...
Скамья поскрипывает, когда я всей тяжестью опускаюсь на нее, и меч не
кажется такой уж надежной защитой.
- Ты любишь ее? Ты хочешь ее получить?
Я подымаю зачарованный взгляд, мне отчего-то кажется, что я увижу золотые
глаза змеи.
- Ты помнишь Безликих Хозяев? Что ты помнишь?
Гнев разрастается во мне, выплескиваясь в слова несложенной песни. Не
запомню и не спою. Жаль.
Я встал, стряхнув паутину слов. Я был так велик, что плечами задевал
колонны. И человечек отступил, и вопросы шелухой орешков замерли на губах.
- Дай мне пройти.
Я не узнал своего голоса. Он трижды и четырежды загремел под капителями,
искаженный эхом. Капюшон рясы откинулся, и я увидел лысый череп, глаза под
тяжелыми надбровными дугами, искривленный рот. И маленький, женский,
арбалет в ладони.
Она вскрикнула. Она пришла, как когда-то за Гэльдом, за мной. Все
повторяется в этом мире, я видел хартии, уцелевшие в огне Сирхонского
мятежа: всегда многое видит тот, кто этого хочет; кто спрашивает, если
нужно, и, если нужно, думает, слушает и молчит. Она пришла за мной -
должно быть, нас связала нить более прочная, чем кровное родство. Он
обернулся, и у меня нашлось несколько секунд, чтобы вонзить меч ему в
спину. С хрустом разошлись ребра, клинок вошел в плоть на две ладони и
застрял там. Храмовник повис, как бабочка на булавке, не решившись, куда
упасть. Я дернул меч, и серв повалился на меня, заливая своей кровью. Мне
пришлось перевернуть его и, наступив, рвануть изо всех сил. Меч вышел. Я
вытер его о рясу мертвеца. Меня тошнило. Я задержался там на время. Я
никогда этого не забуду.

Болт застрял в одежде Хели. Она вырвала и отбросила ядовитое жало. Убегая,
я наступил на него, поскользнулся и упал с размаху вперед с грохотом,
перебудившим всех жрецов на милю в окружности. Хель дернула меня за рукав,
поволокла в какой-то тесный, должно быть, тайный ход. Потом уже я тащил ее
за пояс, она задыхалась.
Мы миновали несколько поворотов и очутились на пристани. Вода мягко
плескалась у свай. Я сорвал цепь чьей-то лодки. Весел не было, лодку
закрутило и повлекло течением, Хель, тяжело дыша, скорчилась на дне.
Я тру лоб. Я пытаюсь вспомнить, что еще говорил этот серый неприметный
человек.
Город остался за излучиной.
Мимо нас проплывали заросшие зеленью берега. Солнце играло на темной воде
Хатанки золотыми и оранжевыми брызгами.
- Надо выбираться, пока нас не донесло до Кены.
Я смущенно пожал плечами:
- Я плавать не умею.
- Ладно.
Хель сосредоточенно и быстро стала раздеваться. Я помог ей распутать
зацепившиеся крючки. Она нырнула, мелькнув на солнце загорелой спиной с
белыми треугольниками шрамов, подхватила обрывок цепи и сильными гребками
поплыла наперерез течению. Я лег на дно, пробуя помогать ей, гребя руками,
потом выломал банку и использовал вместо весла. Мне было ужасно стыдно.
Едва лодка очутилась на мелководье, я прыгнул, не заботясь, что вода
замочила тувии и сапоги, и вытащил лодчонку на берег. Хель сидела на песке
среди корней ракиты, пробуя выровнять дыхание, по ее гладкой коже сбегали
капельки воды.. Я ощутил горячий толчок между ногами и, окончательно
смутившись, протянул ей одежду.
Горячее солнце быстро высушило и отогрело меня, только между плеч пробегал
какой-то стылый холодок, не касавшийся окружающего. Храм не шел у меня из
головы. Заботы бегства слегка оттеснили воспоминание, зато теперь оно
вернулось, как рысь бросается из ветвей на плечи охотнику. Что же там
было-то? Что же такое там было??
Болел висок. Я потер его, а потом с удивлением взглянул на серую пыль,
оставшуюся на пальцах.
- Ты получишь ее, сладкоголосый певец.
Никто до тебя не мог получить, а ты получишь...
Шелест слов отдается в голове, шепот слов, шорох слов - шорох струй на
прибрежном песке. Нужно узнать, что прячут его слова! Нужно понять...
Хель беспомощно коснулась лба. Я, глупый щенок. занятый самокопанием.
проглядел ее крайнюю усталость.
Краснея, я попытался преклонить колено.
- Если Торкилсенира не возражает...
Я мог бы не исхитряться. Она тяжело обвисла в моих руках. Я испугался за
нее.
- Дама Хель... Хель... Тебе плохо?
- Ну вот, я тоже теперь мокрая, - Хель виновато улыбнулась. Я вытер мокрые
руки о штаны. Опять я сделал что-то не так, ювелир треклятый... Как мне не
хватает обходительности, да что там, простого вежества...
- Мне неловко...
Великий Предок, я мог бы донести ее на руках до Кариана. Нет, даже до
границ Кандины и самого Западного моря! Что же мешает мне и не дает покоя?
Серая пыль...

К чему я прикасался в Храме? Почему в Храме?.. Где угодно: в лодке, на
берегу... у ракит серебряные листья... Серебряная Башня Эрнар... Я
стряхнул наваждение, как осеннюю паутину. Голова Хели покачивалась у моего
плеча.
Имрир поклонился, стараясь стать так, чтобы незаметно было клеймо на
виске. Хель стремительно двигалась по покою, потом подошла, глядя на него
в упор снизу вверх, сжимая в пальцах шкатулку листвянского бука.
- Они узнали, что убийца из моей охраны. Они требуют твоей головы.
В виске нестерпимо закололо. Имрир прижал к нему ладонь с прядью волос.
- Да, Хозяйка.
- Ты уедешь! - ее взгляд сделался сердитым. - Вот письмо к Брезану
Синеярскому и деньги.
Она раскрыла шкатулку, в подставленные ладони лег свиток и просыпалась
струйка золотых.
- Тебя будут искать. Сначала в Хатане. Я велю закрыть ворота и реку. Хатан
велик.
Имрир учтиво поклонился.
- Ты уедешь немедленно.
- Да, Хозяйка.
Он понял, что она сейчас возьмется трясти его.
- Ты защищал меня.
- Тогда... объяви об этом. Вовсеуслышание.
Хель покраснела и вскинула голову.
- Я не хочу, чтобы тебя убили. Отравили тайком. Да у них много способов...
- Ты сама веришь в это... Хозяйка?
- Мальчик мой, - она потянулась ладонью к его щеке. Имрир отпрянул.
- Я... поеду.
Она облегченно вздохнула. Имрир подумал, что мешает ей. Мэю. И высокой
политике. Зачем Верховной свары с жрецами... Покой стоит паренька-мечника.
Он уедет. Он сделает все, как она просит.
- У тебя есть пол дня.
- Да, Хозяйка.
- Выходи из города пешим. Без гербов.
- Да, Хозяйка.
- Матэ будет ждать тебя с лошадьми.
Вот и все. Все кончено.
Имрир поклонился и вышел из покоя. Все поплыло перед глазами. Он ухватился
за занавеску. Головокружение прошло столь же внезапно, как и началось. Что
бы там ни было, он выполнит свое обещание.
- Долго же я тебя ждал!
Молодой воин приблизился, ведя в поводу двух коней, гордо неся на могучем
теле доспех из черепитчатых тусклых пластин прочного харарского железа;
панцирь едва не лопался на широких плечах. Серые глаза смеялись. Это был
младший брат Гэльда, теперь уже взрослый. "Однако вымахал, братец!" -
любил повторять Гэльд, глядя на Матэ едва не снизу вверх. Имрир вспомнил
Гэльда и поморщился: как и многие простолюдины, он не любил верховного
командующего. Но на Матэ эта неприязнь не распространялась. Они
сталкивались в казармах и, по крайней мере, знали друг друга в лицо.

- Этот рыжий - ядовитая тварь, - ухмыльнулся Матэ. - Зато быстрее его
только Гнедой Хозяйки. Она как-то сменяла его на сокола. Так прибежал.
Оставил сокольничьего с носом.
Имрир почти механически кивнул.
- Я проедусь с тобой немного. Хотя бы до господы на Южном тракте.
- А как же служба?
Матэ вынул из-за пояса грамоту:
- Всю седьмицу я свободен, как ветер!
Имрир не знал, радоваться ему или огорчаться. Бодрость Матэ развеивала
печальные думы, но от громогласности болела голова. Он молча влез на
рыжего.
- В сумках еда и болты к самострелу.
- Спасибо.
- В городе жарковато.
- Ну и что?
- А хочу перемен.
- А Хозяйка?..
- Она меня послала!
- Боится...
- За тебя, дурья ты башка. Радоваться должен.
Но Имрир не чувствовал радости.
- Что-то не то с тобой.
Имрир попытался вскинуть голову. Она болела, и резало глаза. Он почти не
видел дороги. Конь трусил мелкой рысью, и она неприятно отзывалась в
голове.
- Что-то ты совсем раскис, парень.
Матэ поддержал его сильной рукой.
Имрир понял, что если бы не это, он очутился бы в пыли под копытами.
- Ездить верхом не умеешь? Солнцем голову напекло? Или захворал?
- Не... знаю.
Имрир не представлял, что так может ослабеть голос. Почти до шепота. И он
сам.
- А тут, как на грех, поле...
Имрир проглядел, как Матэ стаскивал его с седла, и только вода, льющаяся
из долбленки на голову, слегка привела его в чувство.
- Я... не знаю...
Мысли путались, из памяти проваливались целые куски, и он уже не знал,
куда едет и зачем. Он вцепился в руку Матэ и тяжело, с хрипом, дышал. Матэ
стащил с молодого мечника кольчугу, растянул завязки рубахи и вылил за
пазуху уйму воды.
- Горе ты мое... у тебя лицо серое.
- Серое? - тускло переспросил Имрир. Пришла странная картина: его держат
двое с гербом Башни на рубахах, а третий. закутанный в балахон, надрезает
ножом руку и втирает в нее пепел. Имрир, маленький мальчик, пробует орать
во весь голос и вырывается, а потом всю ночь в холодном поту мечется по
постели и стонет так, что пугается сам, до обморока. Эти стоны, взрослые,
страшные, похожи на скрип снега в морозную ночь, а по коже тонко вьется
серебристый узор. Так проходит... сколько? А потом монах опять втирает в
надрез на коже пепел. Но больше ничего не происходит, только долго и нудно
болит рука.

Все это было уже. Как давно?
Там огонь светильника резал глаза, и сквозняк раскачивал гобелены.
- Матэ! Не бросай меня!.. Нет, уйди! Это же морна!
В Хатане звонили в колокола. День сменял ночь, и звонари валились с ног от
усталости, но все продолжался этот тяжелый, беспрерывный звон.
В столице закрыли ворота и барки на реке спустили яркие паруса.
В Хатан пришло поветрие.
Тяжелый шелк стяга над Ратушей обессилено обвис, блики солнца скользили по
серому полотнищу. Взмывали, заслоняя солнце, испуганные голуби и снова
тяжело осыпались в пыль. Забившись в узкую тень, вывалив, как флаги,
розовые языки, тяжело дышали от жары бездомные псы. Прошла, позвякивая
крюками, похоронная команда. Над далеким кварталом взметнулось
дымно-оранжевое пламя.
Несмотря на жару, окна во втором ярусе Ратуши - окна со свинцовыми
переплетами и мелкими стеклами - были захлопнуты наглухо. В трещинах
старого стекла золотом сияло солнце. Проникая сквозь пыль, ложилось
бледными квадратами на плиты, на стол, заваленный книгами и свитками. Тут
же стояли блюда с остатками еды, тлела сальная свеча. Стулья были в
беспорядке сдвинуты и частью опрокинуты, словно из залы совершалось
поспешное бегство. По углям в очаге, занимающем торцовую стену, пробегали
искры. Воздух был спертый, душный. Со стен усмехались крылатые люди в
синих, белых и ярко-алых одеждах. Трое живых людей рядом с ними казались
совсем маленькими.
- Хель, ты должна уехать.
Она упрямо помотала головой.
- Хель, скоро может быть уже поздно. Может, поздно уже сейчас.
- Я не для того закрывала город, чтобы нарушать собственные приказы.
Лонк, когда-то прислужник ее отца, а теперь хатанский бургомистр,
ожесточенно поскреб рыжую бороду:
- Упрямая дурочка. Думаешь, мы не справимся?
Хозяйка отвернулась к окну.
- Хотела бы я знать... - пробормотала она, упираясь лбом в стекло. -
Хотела бы я знать, откуда пошла зараза.
- Завезли купцы, - хмыкнул Саент. - Предосенний торг...
Она задумчиво посмотрела на старого друга. Неужели наместничество в
болотном Бивресте так затемняет разум? И все же среди всего лохого -
хорошо, что он приехал. Саент - человек надежный.
- Объяснение для дураков. Я говорила с соглядатаями. Купцы приехали
седьмицу тому, все здоровые.
- Подъезжали еще...
- Здоровее нас с вами.
(Собеседники Хели были, скромно сказать, не маленькие.) Лонк хмыкнул.
- А ведь ты права, Хозяйка, - помрачнел Саент. - Я расспрашивал тоже.
Он хлопнул тяжелой ладонью по столу. Над фолиантами взвилось облачко пыли.
- Поветрие началось в казармах.
- Надо проверить девиц из Веселой Слободы.
- Надо вызвать войска из пригородов.

- Нет.
- Тогда мы скоро останемся без армии.
- Народ рвется из города. До открытого бунта пока не дошло...
- Ночью выловили троих.
- Солдаты валятся с ног.
- Укоротите стражи.
Хель села, отодвинув тяжелый стул, положила голову на скрещенные ладони.
- В городе хлеба на три дня.
- Откройте амбары. Выдавайте даром, но поровну.
- И все же, Хель, - Саент положил ей руку на плечо. - Уезжай. Двуречье не
выстоит без тебя.
- Да обойдется без меня Двуречье!
Она подняла на Саента усталые карие глаза:
- Говорят, женщины заболевают реже.
- Увезем тебя силой.
- Попробуйте.
Драпировка качнулась от внезапного сквозняка. Два стражника в бахтерцах
швырнули на пол комок лохмотьев - то, что было некогда человеком. Тот с
усилием вскинул залитое кровью лицо.
- Кто это?!
В ответ один из стражников выставил на пол шкатулку:
- Он рассыпал в Кузнечной слободе это.
Саент оказался быстрее, подхватил шкатулку каминными щипцами и швырнул в
огонь.
- Крикните сменщиков и - в баню! Ни с кем не говорить, ни до чего не
дотрагиваться; одежду и латы в огонь.
- А как...
Саент зашипел так., что испуганный латник отскочил.
- Лонк, огня! - Хель тоже догадалась, в чем дело. - Прокали пол по их
следу и отправь лекарок в предместье. И десяток воинов. Пусть запечатают
колодцы. Кто ты?!
Человек сплюнул кровавый сгусток.
- Храмовник, - пробормотал Саент. - Слуга Щита. Так вот откуда у морны
ноги растут. Что скажешь?
Служитель Предка молчал.
- Тебя будут пытать.
- Пусть.
- Ты знаешь, как остановить заразу.
- Мне все равно.
- Да-а... - протянула Хель. - Вы искусны в предохранении от болезней.
Саент, воинов в Храм. Не выпускать никого.
Храмовник вдруг вскочил, метнулся к Хели и схватил ее за руки.

- Будь проклята, ведьма! Тень Щита на тебе!
Хель с усилием стряхнула его руки. На храмовника медведем воссел
вернувшийся Лонк. Тот брызгал слюной, бился:
- Я сдохну, но утащу тебя с собой!! Тебя, ведьма! И тебя! Всех! Как я вас
ненавижу...
Саент пнул носком сапога бездыханное тело:
- В обмороке... Раздевайся, Хозяйка. Все в огонь.
Кинул на каменный пол в середине покоя все дрова. Недовольный. прибавил,
разбив о край стола. несколько стульев, швырнул в общую кучу груду бумаг,
поджег от очага. И вместе с Хелью и Лонком вошел в огненное кольцо.
Храмовник от жара очнулся. стал извиваться и стонать, Саент оглушил его
снова.
Хель прибила ладонями затлевшие волосы и даже не почувствовала боли.
Горький дым раздирал горло и наворачивал слезы на глаза. Огонь прыгал в
опасной близости от тел.
Саент сильно сжал ее руку:
- Девонька, терпи...
Хель сидела, накрывшись чистой рубашкой, у стола. Груду головешек с
середины комнаты убрали, и о ней напоминали только едкий запах и черное
пятно копоти да слезящиеся глаза. Несколько ожогов смазали маслом и
перевязали.
- Даст Милосердная, обойдется. Тебе бы в постель, Хозяйка.
Хель дернула плечом.
- К тебе шествие.
- Смеешься...
- За разбой, учиненный в Храме.
Хель подскочила.
Саент ухмыльнулся.
- Я их затолкал в отстойник. По нарушению указа о сборищах. О храмовниках
дознание ведется.
- Если что - сразу ко мне. И глашатаев на все перекрестки. Пусть не
рядятся невинными.
- Сделано.
Саент посмотрел на нее с любовью. Всю бы кровь отдал по капле, чтобы с
девочкой не случилось худого. И так сколько пережила... Ну, время покажет.
Как же им не хватало этого времени!
- От Антонии хартия. И Райнара.
Хель улыбнулась, вспоминая корявые строчки сына. Скучает, любит. Счастье,
нет малыша в этой заверти.
- Спасибо, Саент.
- Не за что, Хель.
Они переглянулись, улыбнувшись друг другу.
Весть о морне застала Мэя на охоте. Бледный, как крашенина, гонец бухнулся
в ноги владетельного бургомистра, с трудом выталкивая из горла слова. Мэй
побледнел не меньше гонца и погнал лошадь в город. Когда ее уводили от
крыльца, лошадь хромала и с губ падала кровавая пена.

Следующие три часа ратуша и общинные амбары напоминали свепет с
забравшимся внутрь медведем. Заполошно гремели колокола. Гонцы на свежи
конях помчались дальше, на Эрнар и Резну, а на Хатан потянулся обоз с
мясом и зерном в окружении дюжей ландейлской гвардии. Мэй с небольшой
свитой вырвался вперед. Каждый из всадников вел с собой двух поводных
коней. Ехали без остановки днем и ночью, еще с ними мчалась половина
ландейлских лекарей.
Что могли сделать они - усыпить больного, облегчить страдания... а верного
лекарства от морны не было. Только время.
В храмах молились Милосердной.
Блаженные на папертях кричали о ведьмовстве Хозяйки.
О разбое в Храме.
В подвалах Ратуши пытали храмовников.
На улицах горели костры.
Вилась пыль.
Время жатвы, время предосенних торгов.
Плакали женщины, и набат заглушал их плач.
Конники мчались в дорожной пыли, блестели подковы.
Хатан был подобен перебродившему вину, готовому выбить днище у бочки.
Недоставало малого.
Гэльда с войском не впустили в Хатан, и он стоял под стенами. Как в осаду.
А как же рвались за стены жители!
Пехотинцы Гэльда поймали уже семерых. Пропусти - и на Двуречье ляжет серое
крыло.
Гэльд получил три коротких письма от Хели. Потом послания иссякли.
- Пи-ить...
Матэ угадал по губам. Поднес долбленку. Вода полилась с краешка губ на
подбородок. Шея слабо дернулась.
- Хе-ель... Боль-но...
Мальчик умирал, и Матэ ничего не мог для него сделать. Веки восковой
бледности, серый узор на щеках. В коротком стоне выдал он свою тайну, и
Матэ хотелось заплакать. От морны не было лекарства. По крайней мере, он
не знал.
Паренек-мечник опять прошептал что-то, и Матэ склонился ниже, вслушиваясь
в невнятный звук.
- Милый мальчик, как ты весел,
Как светла твоя улыбка...
Имрир подавился стоном. Матэ придержал его голову.
- Ты не знаешь, ты не веришь,
что такое эта скрипка,
что такое древний ужас
зачинателя игры...
Воин дослушал до конца, и мороз пробежал по коже. Он думал, что последнее
усилие исчерпает мальчика, и тот отойдет, но тот вдруг задышал ровно и
спокойно. Заснул.
Путешествие королевича.

ВОЛЧОНОК.
Малыш сидел на берегу. Хватал рукою одуванчики. А дальше было только море.
Имрир очнулся от слабости. И еще оттого, что незнакомый рыжебородый
парень, наклонив долбленку, вливал воду по капле в его пересохший рот.
Имрир стал жадно глотать, захлебнулся, закашлялся - и окончательно пришел
в себя. Он увидел рыжее поле, тяжелое брюхо нависающих туч, двух лошадей,
привязанных к ракитнику. По верхушкам кустов пробежался ветер.
Имрир хрипло застонал, этот стон, похожий на скрип снега, испугал его
самого, и улыбка на физиономии рыжебородого незнакомца показалась
кощунственной.
- Ты... кто? - спросил Имрир.
Парень почесал бороду:
- Никак Милосердная мозги отняла, посылая исцеление. Матэ я.
- А дальше?
Слова Имрира, казалось, еще больше позабавили парня.
- Тебе что, и титул? Так нынче титулов нет.
И, словно сочувствуя отраженному в глазах Имрира недоверию:
- Матэ я, сын Хамдира, пятый брат Гэльда, барона Эрнарского.
Имрир отшатнулся. То есть, ему показалось, что отшатнулся, а сам он так и
продолжал беспомощно лежать на подстилке из сухого камыша.
Матэ разогнулся:
- Волка байками не кормят. Я тут перепелку поймал.
Мясной сок лился в губы юноши, обжигая, но разнося по жилам свежую силу.
Он угрюмо посмотрел на Матэ и спросил:
- А как я здесь оказался?
Матэ с хрустом разгрыз косточку, облизал пальцы, ответил:
- Морной тебя прихватило. А то бы мы во-он где были!..
Липкие пальцы холода пробежали по телу Имрира.
- А где... были бы?.. - слова давались тяжело, но ему нужно было
расспросить этого врага.
- Где были бы? Свет велик. А тебе лучше быть везде, чем в Хатане. Хотя...
сейчас там, верно, не до тебя.
Он сжал рукоять меча и отбросил, выдавая внутреннее напряжение.
- Неужто так и не помнишь?
Имрир постарался как можно достовернее покачать головой.
- Ты убил одного из слуг Предка. И Хель... Верховная отправила тебя от
беды.
Сын Торлора снова, как наяву, увидел последнее, что помнил: ненавистное
лицо и град разлетающихся алых осколков. И очнулся сейчас. Зима была, а
сейчас лето, и он ничего не помнит. А может быть, он спит?!
- Эх, мечник... Спи давай, выздоравливай.
Матэ пригасил костерок и с пыхтением заполз в шалашик из переплетенных
ветвей:
- Я тоже посплю. Две ночи не спал, знал бы кто...

Он мирно засопел, так и не поведав, что же хотел сказать.
Имрир полежал, сдерживая дыхание. Потом медленно сел. Камыши зашуршали, и
он испугался, что Матэ проснется, но тот дрых, как каменный. Голова у
Имрира кружилась.
Мальчик перетащил непослушное тело и липкой неверной рукой достал из ножен
Матэ кинжал. Сцепил пальцы на рукояти. Почти не размахиваясь, изо всех сил
ударил спящего.
Потом долго и муторно ловил лошадей. Шел к ним, растопыря руки, а они
кружили у куста, насколько хватало поводьев. Имрир упал на колени. Потом
лицом в траву и хрипло заплакал от бессилия. Потом пошел вихляющейся
походкой в сторону, где, как он думал, была столица.
В первом же встречном селении Имрир украл с изгороди порты, снял у реки и
зарыл свою одежду, а сам долго стоял в шелестящих струях, смывая с себя
боль и грязь. Натянул чистое, тщательно вымытые и слегка разбухшие сапоги,
и только тут уразумел, что он сделал. Трясущейся рукой начертал на
склоненной к реке раките знак морны и потащился прочь. После этого Имрир
шел три дня, то по дороге, то по голому полю, ночевал в стогах или просто
в траве, и ел, что придется: аир и пшеничные зерна, осыпающиеся из тяжелых
колосьев. Один раз вспугнул куропаток, попытался сбить палкой, но они
ушли, мелькнув в мятлице оранжевыми с серым спинками, а он опять заплакал
от неудачи и яростного голода. К вечеру третьего дня Имрир наткнулся на
повозку с задремавшим ратаем и попытался украсть котомку, но дюжий мужик.
проснувшись, отлупил Имрира, а после, бранясь, сунул ему в руки хлебный
ломоть и пару медяков. Имрир еле сдержался, чтобы не запихнуть хлеб в рот
целиком и не воткнуть в мужика нож. Он съел всего несколько крошек и
спросил дорогу на Хатан.
К вечеру шестого дня Имрир вышел к столице. Небо медленно теряло краски, а
у стен пылали костры. Столько костров, что он сперва решил, что город взят
в осаду. Он стал двигаться особенно сторожко, как большой камышовый кот, и
вконец перемазавшись в канаве, зато услышал, что эти полки не пытаются
войти, а скорее мешают выйти из города. На какое-то время Имрир даже
вздохнул с облегчением, думая, что морна доделает за него то, к чему он
стремился всю жизнь. Но понял, что не в силах полагаться на время и
судьбу; что эта женщина может опять избежать гнева Предка, и отец
останется неотмщенным, а Двуречье - чужим. И тогда Имрир повернулся и
твердой походкой пошел от столицы к северу и востоку - туда, где ждал его
Замок-за-Рекой.
Хель посмотрела на монашка, и в сердце стала прокрадываться непрошенная
жалость. Хель отвернулась к окну. Пахло горелым, дым прокрадывался во все
щели. С пыльного явора сорвалась и бросилась в тусклое небо стая воронья.
Хель тряхнула головой:
- Пусть говорит.
Парень поджимал пальцы, как скрюченные птичьи лапки, стараясь спрятать в
рукава балахона, и это почему-то неприятно поразило ее. Уехать, вырваться
из этого проклятого города... купаться в хрустальных озерах. Даже скачка
через леса меньше бы утомила... она всего только человек...
- Хозяйка... ты спишь?
Хель тряхнула волосами. В конце концов, она забудет, что у нее есть имя.
Как забыла смерть отца, и второго ребенка, который никогда не родится...
Да и она сама - ласковая девочка - умерла однажды в подземельях Тинтажеля,
прежде далеко до Пустоши...
- Я... не сплю. Пусть говорит.
Она подалась вперед, пораженная его простыми словами. И они знали, и
молчали, и позволили им умирать. И если последний из служек Предка погиб
бы под пытками, то город был бы обречен.
Ей хотелось трясти мальчишку. И целовать. Если милосердие
вознаграждается... Где сейчас Матэ с Имриром? Верно, далеко...
- Что тебе нужно? Тебе дадут все.
- Если позволите... госпожа... Доброволец. Чтобы вы поверили, что я не лгу.

- Посмел бы ты!
- Тише, Саент. Я верю тебе, - сказала она мальчишке. - Пожалуй... начнем с
меня.
- Ты сошла с ума! - орал Саент. - Ты сошла с ума, глупая девчонка! Ты не
смеешь рисковать!!
Хель пожала плечами. Спорить с ней было бесполезно. Она знала это и знала,
что он знает. Еще тогда, когда он выручал напуганную девочку-лицедейку, с
ней спорить было бесполезно. И тогда, когда она, полуслепая, выезжала из
Меденя. И потом... В конце концов все сильные мужчины уступали ей. Все
Двуречье. А ведь на деле она оставалась слабой и маленькой, и ох как
боялась иногда... когда Пустошь осенила черным крылом...
Монашку недолго понадобилось, чтобы обернуться за сильной охраной и
привезти все, что надобно, чтобы упасти от морны. А Хель еще известила
лекарок Госпиталя Милосердной, и шестеро их с самой Христей и дамой Истар
стояли у стен, наблюдая за происходящим. Паренек, смущаясь таким
пристальным вниманием хорошеньких и многим известных женщин, расставлял на
широком очищенном столе флаконы, плошки и чашки с водой и порошками. Руки,
изуродованные пытками, слегка дрожали. Правда, он сдался почти сразу...
Женщины наклонились над снадобьями.
- Не пробуйте лизнуть. И не вдыхайте, - предупредил лекареныш. - Это надо
смешать. Еще щепотку. И с пол пальца воды. Сунцы давно знают...
Как на грех, в городе ни одного лекаря-сунца. Или неопытны. Или мечтают
запросить подороже. Когда такое?!
- Нож!
Он поводил широким лезвием в пламени свечи.
- Госпожа?! - полувопросительно обратился он, и мягкое лицо залил румянец
стеснения.
- Я готова.
- Вам лучше присесть.
Хель опустилась в придвинутое стражем дубовое кресло с высокой жесткой
спинкой, заставившей распрямиться. Ни дама Истар, ни Саент не сказали
больше ни слова, но в их глазах читалось неодобрение.
Она посмотрела на монашка, и у того дрогнули руки.
- Закатайте рукав, - почти беззвучно попросил он.
Услужливые лекарки исполнили приказание.
Несколько коротких надрезов, и вот он уже втирает серую кашицу. Так просто?
- Через час вам станет плохо, госпожа. Может быть, очень плохо. Но вы не
умрете.
Хель презрительно улыбнулась. Он по забывчивости продолжал сжимать ее
руку. Что ты знаешь о смерти, серв? И тут она посмотрела на его
скурченные, похожие на птичьи лапки кисти. И ей стало тоскливо и мерзко
самой себя. Видимо, знаешь...
- Саент, если все окончится хорошо, пусть это делают всем. Лекарки помогут.
- К сожалению, заболевшим это не поможет, госпожа.
- Жаль.
Хель уже перебарывала болезнь, когда мальчика достал арбалетным болтом
один из тех, кто сбежал при захвате Храма и прятался в хатанских
переулках. В святилище Семи Свечей монашку поставили свечу. И ставили еще
долгие годы, когда уже забыли само его имя.
Мэй со спутниками въехал в Хатан через Сунские ворота, дня на три опережая
обоз. Хмурый неразговорчивый стражник повел лекарей и свиту мимо складов
Торжища, на Оружейную, направляясь к Госпиталю при Храме Семи Свечей. На
одном из перекрестков Мэй незаметно отстал от них. Держась в тени,
следовал он по темным, таким неузнаваемым и молчаливым хатанским улицам.

Копыта печально цокали по булыжнику, и в сердце музыканта поселилось
отчаянье. Он бы пустил коня в галоп, чтобы быстрее узнать, что с Хелью (
он побоялся спрашивать о ней у ворот), но старался двигаться терпеливо и
медленно, опасаясь быть задержанным стражей. Однако едва не столкнулся с
нею лоб в лоб, сворачивая на улицу Медников. Его предупредило глухое эхо и
мелькнувший свет, он отступил в нишу, зажав морду коню, чтобы тот не выдал
его ржанием. Конная стража с цокотом и легким звяканьем оружия проехала
рядом. Мэй переждал еще немного и двинулся по знакомым переулкам в сторону
Ратушной площади. Площадь, в отличие от темных улиц, была светла, как
днем, по ней вдоль фасада Ратуши, Храма Предка и дворца Торлора выхаживала
удвоенная охрана. Мэй не рискнул ехать через площадь, желая избежать
долгих объяснений, а, приподняв бревно, миновал тайный узкий проулок и
проник в Ратушу с тыла. Отодвинув знакомые доски, некогда позволявшие ему
и Хели исчезать и появляться, когда вздумается, он оказался в парном,
пахнущем навозом тепле конюшни. Мерно фыркали кони, и у Мэя стало легче на
душе.
Прижимаясь к стене, Мэй миновал несколько ярко освещенных лестничных
пролетов, пропустил несколько стражников и очутился перед высокой дверью в
приемную. Трое охранников в цветах хатанской гвардии стояли перед ней,
опираясь на бердыши и не собираясь ни уйти, ни задремать.
Мэй выругался, лихорадочно вспоминая расположение потайных коридоров.
Благо, все механизмы были тщательно смазаны, и ни одна дощечка не
скрипнула, когда он протиснулся по тесному пространству к панели, ведущей
туда, куда ему было нужно. Он всегда боялся, что через этот ход могут
проникнуть убийцы, но Хель полагалась на то, что мастера, строившие
хатанскую ратушу, давно умерли, а планы сгорели в Сирхонский мятеж, и
проникший в потайные коридоры скорее умер бы от жажды и голода, чем
отыскал нужную дорогу. А еще она всегда верила в людей, которые ее
охраняли.
Панель отошла, и Мэй оказался лицом к лицу с опешившим Саентом. Двое или
трое людей, бывшие в приемной, тоже обернулись к нему.
- Где Хель?
- Там, - Саент указал на высокие тяжелые двери, украшенные чугунным
узором. - Она больна, не ходи.
Стражники скрестили перед Мэем оружие, он с силой оттолкнул их.
- Стой!
Саент всей медвежьей тяжестью повис на Мэе, но тоже отлетел в угол. Мэй
сейчас готов был сражаться со всем светом, лишь бы очутиться у постели
жены.
- Ты заразишься! Дурень! Двуречье...
- А плевал я на Двуречье!
Саент облапил Мэя, и они, тяжело дыша, несколько минут пытали силы друг
друга. Мэй уже не был тем хрупким мальчиком, которого с легкостью
отшвырнул когда-то краснорожий барон, но и Саент набрал тяжести и силы, и
они были почти равны теперь.
Испуганный стражник, боясь сказать слово, вытирал кровь, текущую из носа.
- Леший с тобой! - выхакнул Саент. - Иди. Медведь Сирхонский...
Мэй расслабленно улыбнулся. Если Саент шутит, все не так плохо.
Свечи горели на консоли, отгороженной легонькой сунской ширмой с гибкими
ветками остожника и пышными цветами на желтой бумаге. У постели горбилась
сиделка. Заснула с лицом, полуприкрытым черными вьющимися волосами,
вышивка сползла с колен. Стараясь не потревожить, Мэй обошел ее и
склонился над Хелью, разглядел ее хрупкое личико на полосатой подушке,
осененное серым узором морны, худую руку, лежащую поверх кожаных и меховых
одеял. Хотя в покое было тепло. Мэй испытал жалость и ужас и, наклонясь,
поцеловал бьющуюся на виске жилку и старый, оставшийся с казематов
Тинтажеля, шрам.
В окно вливался голубоватый полумрак - близился рассвет.

Болезнь непостоянна, как и всякая женщина, и через недолгое время поветрие
закончилось, как началось, так и не выйдя за пределы Хатана. Виновные в
измене слуги Предка были убиты, и Храм стоял темным призраком самому себе.
Впрочем, люди, одолеваемые насущными заботами, казалось, о нем забыли.
Ждала жатва, и для ежегодных торгов были раскинуты шатры под городом.
Хель, бледная, похожая на тень, не могла оставаться в тесных коридорах
ратуши, и Мэй купил для нее светлый дом с садом на окраине столицы,
подальше от кожевенной слободы, где она медленно выздоравливала,
избавленная от забот и волнений.
Хатан сбросил серые тенета скорби и смерти и выздоравливал вместе с нею.
На пепелищах загремели мастерки каменщиков, зазвенели пилы, золотая
стружка потекла в бурьян. Из Райгарда, Снежны, Ландейла заспешили в Хатан
плотники и каменотесы. Жизнь продолжалась.
Запах дыма от хлебных печей, свежей стружки, меда, цветные паруса на
Хатанке, довольное мычание коров, возвращающихся с пастбища; колокольчики,
звенящие в арках в окончаниях улиц - таков был Хатан этого бересня.
По обочинам дорог цвел вереск, и последние шмели пели в нем свои низкие
песни. Путник, изнемогая, брел по дороге. Его израненные ноги цеплялись за
малейшие выбоины, лицо почернело от солнца и ветра, глаза слезились, а
губы запеклись, и в нем с трудом признали бы теперь мечника Верховной и
храмового воспитанника. Но если бы кто подошел поближе и осмелился глянуть
ему в глаза, увидел бы там желтую точку, как у загнанного, но готового ко
всему волка.
Я не человек, твердил он себе, я волк, и они не уйдут от моего гнева.
Как гудят под ногами чугунные ступени!, унося запах пепла и мокрой травы,
и все сменяет один - сырой земляной запах. Словно спустился в сердце
земли, и деревянная крышка люка хлопнула над головой. Здесь даже кладки не
было, узкий земляной лаз, и корни белыми червями чиркали по голой шее,
заставляя вздрагивать; шорсткие комочки сеялись за шиворот, когда Имрир,
согнувшись и вытянув руки, шел в темноту. Замок-за-Рекой... груда старых
развалин с не очень бдительным гарнизоном. Здесь он отыщет помощь, которую
ему некогда обещали.
Липкий ужас придет, соберется в кулак и ударит... Только почему здесь не
ощущается ничьего присутствия? И темнота - просто темнота, без всего, что
должно скрываться за нею. Даже в детстве было страшнее... А здесь пусто.
Имрир вздохнул. Здесь не было Силы. А может, он просто не умел позвать?
Те, что вели его, что обещали - верно, они знали, как вызвать Тех, кто
Незрим. А Имрир дошел сюда - и напрасно. Что же, возвращаться и начинать
все сначала? Но те, что знали... ненавистная хорошо постаралась. Они,
верно, мертвы, а кто уцелел - он их не отыщет!.. Отчаянье подкатило под
горло, Имрир прислонился к стене и едва не зарыдал от бессилия.
Нога споткнулась обо что-то, верно, камешек. Имрир наклонился и зачем-то
стал шарить в темноте. Обхватил ладонью обросший землей странный предмет.
И понял, насколько устал и отчаялся, как ему страшно и хочется есть.
Ненависть ушла, он был всего лишь напуганный, готовый расплакаться
мальчишка. Он вертел это что-то в ладони, а потом сунул под куртку и
устало потащился дальше.
"Мама, мамочка... Милосердная. Я очень устал. Я посплю вот тут. Я
недолго... посплю..."
Жена вытянула шпильку из прически, и волосы упали хмельной волной. Больше
всего на свете я люблю, когда она расчесывает волосы, созерцать этот
искрящийся лохматый водопад, запускать в него пальцы, ощущая упругость и
прохладу... как давно прошло время того короткого белого дождичка - чтобы
удобнее носить было шлем... Хель, голубка моя, пушистый одуванчик...
Матэ появился неожиданно, рыжий, встрепанный и голодный. Служанки кинулись
накрывать на стол.
Брови Хели удивленно приподнялись:
- Ты вернулся?
- Давно уже, - пробурчал Матэ с набитым ртом. - Только к тебе меня не
допускали.
"И не допускали бы дальше", подумал я то ли ревнуя, то ли уже
предчувствуя, что он скажет еще. Вся эта история с Храмом как-то прошла
мимо меня, и не хотелось докапываться, и расспрашивать Хель, да и Храма
больше нет... Все заслонила и сожгла морна.

- А Имрир... где?
- Морной его прихватило, тогда еще, на дороге.
Рот Хели округлился испуганно.
- Да оклемался он, оклемался, - поспешил Матэ. - Только с головой у него с
болезни неладно стало. Пырнул меня ножом и ушел.
Матэ взялся за бок и слегка покряхтел. Руки Хели упали, она стала так
бледна, что я испугался за нее. Оба мы знали, что это не морна виной,
что...
- Память к нему вернулась... Хатанская Милосердная! Мэй!
Это был голос на грани срыва, как перетянутая струна.
- Людей собери! Пусть его ищут! Кто хоть след сыщет - вдвое, втрое
наградить! Матэ, где он от тебя ушел?
- В полудне от Хатана на Карианском тракте. Искали его там уже. Как в воду
канул.
- Бери людей, сколько нужно, ищите еще!
Матэ выбежал.
Я взял ее холодные руки:
- Не в себе он после морны, слабенький. Далеко не уйдет. Пережидает где...
Или сюда пошел. Так и мышь не проскочила бы...
- Сюда?! - Хель вскочила. - Вели седлать! И оружных!
Я заглянул в ее плывущие зрачки и понял: Замок-за-Рекой.
- Что за шум? - дама Истар Йонисская, жена Гэльда и невестка Матэ, стояла
на пороге, отряхивая меховые рукава. - Али мои соглядатаи мышей не ловят?
Чего я не знаю?
- Ох, Истар, - только и сказал я.
Рассказ продолжался до ночи. Истар все больше хмурилась и грызла костяшки
пальцев.
- Конечно, о том, чтобы ей ехать, и речи быть не может.
- Что?! - вскинулась Хель.
- Не одна ты в Двуречье. Вестников за Кену пошлем. И сыск учиним. Через
мелкую редь не просочится.
Я поддержал Истар, как мог, испепеляющий взгляд Хели остановился на мне, и
Истар как бы невзначай убрала у нее из-под рук все тяжелое. Ох, горька
участь встревающего в семейные свары.
- В конце концов, я поеду! - брякнул я.
Хель сощурилась:
- А Ландейл?
- Луну простоял без меня и еще простоит, помощники у меня толковые.
- Бургомистр... - фыркнула она.
Я пошел отдать приказания слугам. На рассвете я должен был выехать из
Хатана.
- Кто здесь?!
Свет походен резанул глаза, и Имрир вяло заслонился рукой.
- Кто ты?! Что ты здесь делаешь?!

У него не было сил бежать. Он попытался нашарить рукоять ножа.
- Да знаю я его, - прозвучал сипловатый радостный голос. - Имрир он,
мечник Хозяйки. Ты откуда здесь взялся?
- Да отлыньте! Он с голодухи едва живой!
Сильные руки подхватили, почти понесли наверх, к воздуху и свету.
- В казармах я его видел... паренек славный...
Имрир очнулся за столом над миской похлебки с ложкой в руках. На какое-то
время стало тепло от заботы этих простых воинов, ледок на сердце подтаял.
Но пришла мысль, что это могли бы быть его воины, и Имрир ожесточился.
- Ты из Хатана? Гонцом? Мы тут, как на краю света; почитай, и боги о нас
забыли.
- Не гонцом... нет... Не помню я... морна в Хатане.
- Морна?!
Командир тяжело оперся о стол.
- Вот почему вести не доходят.
С подозрением посмотрел на Имрира:
- А ты не врешь часом, парень? Морны на Двуречье, почитай, лет триста не
было!..
- Да не станет он врать! Он Хозяйку в Ландейле спасал.
Имрир поперхнулся. Его пребольно съездили по спине.
- Не налегай, не налегай вельми. Нельзя с голоду много есть попервой-то.
Скрутит.
И как приговорили. Во внутренностях точно повернулся горячий рожон.
Спас... кого?! Когда?! Ту, что предала родичей, отца, предала и убила. И
он еще живет?
Согнувшись, схватившись за живот, Имрир бросился вон из караульни. Солдаты
засмеялись вслед.
- Зря вы его в живых оставили.
Мэй провожал Истар узким коридором, и аромат ее духов накрыл с головой.
- Это жестоко.
Истар пожала плечами:
- Война всегда жестока.
- Война закончилась.
- Нет, - пока в живых остается хоть один из этой своры. Распоряжусь
удвоить охрану у покоев Верховной.
Мэю сделалось больно. Именно сейчас он должен уезжать от жены. Когда она
еще слаба от болезни, когда вот-вот может начаться новая война. Мало она
настрадалась? Милосердная! Хотя бы в зрелости дай ей покой!
- Вы должны были убить его ради своей же безопасности. Чтобы он не
сделался знаменем новому мятежу. Интересы государства...
- К лешему! - Мэй стоял посреди коридора и орал на высокородную, как на
провинившуюся девчонку. - Разве ты не можешь понять, что есть вещи
поважнее государства и личной безопасности?!
Истар слабо улыбнулась:
- Ты повторишь то же самое, когда ее убьют?

... убьют. И не нужны будут баллады и песни о любви и милосердии, легенда
о Хатанской Карете, и неугасимость на площади семи свечей; не нужны будут
ландейлские витражи; и скрипка, и сказки - все, чем жив и живет
Мэй-музыкант...
- Ты права, Истар. Но если бы Хель поступила, как советуешь ты, я бы
никогда ее не любил.
"Горький дым на руинах разрушенного Тинтажеля...
Что ж ты, Консул, не смог отстоять свою твердыню?
Не восславят тебя в веках менестрели
и да будет проклято твое имя!
Ты бежал, как трус, и заслужил забвенье."
Имрир медленно, как сквозь воду, шагнул вперед:
- Ты лжешь, пес!
Люди застыли. Время в господе сделалось вязким, как патока.
- Ты лжешь!! - он с кулаками кинулся на музыканта, тот вскинул динтар,
защищая его от ударов, а Имрир целился в усталое, изрезанное ранними
морщинами лицо.
Имрира оттащили. Он рвался из чужих грубых рук, как щенок с цепи, с каждой
минутой слабея, точно ярость выливалась из него кровью из взрезанных жил.
Он обвис в чужих руках, плача и ругаясь, забыв про гордость.
- Консула защищает! Глядите! Отвесть его куда следоват!
Говоривший сплюнул на пол.
- Пес! Вы все псы! Трусы!
- Охолонись.
Толпе не нравился его крик, толпа дышала, как многоголовый зверь,
набираясь злости, и Имрир надеялся, что его растерзают, потому что он не
переживет этот стыд, эту невозможность отомстить. Он отчаялся. И лишь
какая-то мысль в недопетой песне цеплялась, теребила краешек его сознания:
что-то, что надо было непременно вспомнить прежде, чем все закончится так
бесславно. Его потащили наружу, под холодные мелкие звезды, Имрир думал,
что его убьют, но его только выкинули в грязь, напоследок больно пнув
пониже спины. Дверь захлопнулась. Он отбил о нее кулаки и плакал в грязи
от стыда и бессилия, пока кто-то не тронул его за плечо.
- Ты обвинил меня во лжи.
Имрир пожал плечами, пряча мокрое испачканное лицо. Ему было все равно
теперь и не хотелось, чтобы кто-то вырывал его из этого. Он все , все
сделал не так, позабыл все, чему его учили, поддался ярости, погубил свое
дело, предал память отца... Они поют грязные песни: конечно, теперь некому
пережать удавкой их горло, заставляя умолкнуть грязный рот... Он - он
недостоин теперь даже думать об... о Консуле Двуречья.
- О-о!..
Из горла вырвался полустон-полувой. Вот и все, что он может себе
позволить. Умереть, как раб, на этой раскисшей дороге. Он, наследник
владык, не оправдавший их упований. Почему не уходит этот музыкант?!
- Чего... тебе надо? - с усилием выговорил он.
Он скажет и уйдет. О, пусть он скорее уйдет!!
- Почему ты так защищаешь его? В то время, когда другие плюют на него и
проклинают саму память...
Имрир потупился:

- Вот поэтому...
- Он был храбрый человек, - сказал музыкант.
- Да! Он три часа бился раненый на подъемном мосту, в одиночку защищая
врата Тинтажеля.
- Чем?
Имрир опешил.
- Разве это важно? У него был двуручный меч.
- А рана была тяжелой?
- Я не знаю.
- Славно, юноша. А ты когда-либо держал в руках двуручный меч?
Имрир недоверчиво посмотрел на музыканта.
- Ну, тогда хотя бы возьми вот этот, - музыкант протянул ему корд из
набедренных ножен. - И попробуй... ладно, не повторить этот подвиг...
просто подержать над головой.
- Я об этом не думал...
Музыкант необидно улыбнулся:
- Похоже, твои учителя хорошо думали за тебя.
- Я не... с чего ты взял?!
На следующее утро ударил мороз, грязь дороги сделалась твердой, как
камень, на который сеялась с низких туч мелкая снежная крупа. Асбьерн
заботливо укрыл динтар плащом.
- Больно, что все против одного?
Имрир, не отвечая, угрюмо шагал рядом. Асбьерн повернулся и пристально
заглянул в его глаза:
- Ты хочешь... спросить что-то очень важное. - и боишься.
Юноша сглотнул:
- Там, в песне... может быть, он жив?!..
Зубчатая стена леса резко выделялась на белесом зимнем небе - заброшенный
замок, обиталище призраков и легенд... Дорога петляла в заснеженном поле с
островками торчащего бурьяна. Имрир брел, едва не тычась в спину Асбьерну,
с трудом переставляя негнущиеся ноги.
Развалины, занесенные снегом, открылась внезапно среди голых веток
шиповника, оторочивших обсыпанные берега, над черными лужицами воды во рву
поднимался пар. Сквозь тонкий прибрежный лед виднелись перепутанные донные
травы, сонная лягушка. Стена резким изломом вставала от воды, часть замка
в свое время выгорела и обрушилась, валялись глыбы и камни, обгорелые
остовы балок, чуть присыпанные шершавым мелким снегом. Снег падал густо на
уцелевший выступ угловой квадратной башни, на проломы окон, в которых, как
в раме, проступал резной далекий лес. Эти сохранившиеся проемы почему-то
особенно пугали Имрира.
Придержавшись за ветку, музыкант перепрыгнул ров, приглашающе махнул
спутнику рукой.
- Где мы? - почему-то шепотом спросил Имрир, глядя на изувеченные зубцы
над головой.
- Здесь были спальни...
- Откуда ты знаешь?
Асбьерн пожал плечами. Да, конечно, музыканты многое знают. Почти все.
Только не то, о чем Имрир хочет узнать.

- От Тинтажеля совсем ничего не осталось.
Юноша дернулся: это как резануть по едва затянувшейся ране. Всю жизнь он
учился ненависти. И этому - что Тинтажель. И вдруг вспомнил, что никогда
не видел Тинтажеля. Только всю жизнь, сколько себя помнил - слышал о нем и
об отце.
- Но это же... - осторожно начал он. - Это не Тинтажель.
- Да. Это Торкилсен, - сказал Асбьерн спокойно.
Костер потрескивал, заслоняемый углом стены от метели. Крупные снежинки
падали на разводы копоти, на обломки кирпича, закрывая их пышными
локайскими шапками... точно сотни белых лис собрались и легли, милосердно
стирая следы пожара, пряча останки разрушенных стен. Имрир, как дикий
зверек, бродил за кругом огня, не простивший, но и не смеющий уйти.
Вкусно пахло разогретой ветчиной. Асбьерн сидел у огня, подставляя под
капающий жир кусочек хлеба. Казалось, он забыл, что не один.
"Это жестоко, жестоко!" Имриру хотелось заплакать.
- Почему она сюда не вернулась?
Певец задумчиво посмотрел на юношу.
- Почему не возвращаются на пепелища?
- Она... испугалась?
Асбьерн протянул руку, Имрир отшатнулся, опасаясь прикосновения, но в руке
был хлеб.
- Я не знаю, прав ли я. Но, по-моему, она не должна была возвращаться.
Если бы мстила - то да, конечно. Но как-то так получилось, что цель стала
- выше. И она пересекла границу, и переросла Торкилсен. Сначала -
Двуречье. А следующая ступенька - мир.
Имрир слушал зачарованно.
- Конец Стрелкам. А это было только начало. И она не знала, что делать
дальше. Это в войну - ясно, где враг. А теперь... Я... так думаю, - с
трудом выговорил он. - Чтобы понять это, потребовалось двенадцать лет.
- И все же она должна была!.. Должна...
Имрир осекся и подивился собственной горячности. Что ему до этой женщины и
ее судьбы? Она враг... А здесь следы давнего пожара скрывает снег и горько
и противно пахнет копотью, и кажется кощунством их живой костер и они сами
- на пепелище, на могиле. Но что ему до этих могил?!
- Асбьерн, ты знаешь... Что было со мной, когда я потерял память?
Асбьерн все же коснулся его плеча, и Имрир вынес прикосновение.
- К сожалению, не знаю. Но ты мог бы спросить.
- Где?
- В Хатане.
"Я не сошел с ума, - повторял Имрир, как молитву, - я не сошел с ума,
чтобы туда идти!" Но против воли крепло в нем решение наконец узнать все и
все расставить по своим местам, и узнать, что же делала его тень, пока не
воскрес, пробужденный морной, он сам, Имрир, сын последнего Консула
Двуречья Торлора Тинтажельского.
Они пришли в Хатан в канун Рорхейма, праздника Костров, разжигаемых, чтобы
растопить снега и льды и прогнать существа тьмы и зла, чтобы Зима
повернула на Лето.
В арках и храмах звенели колокола, мальчишки, рискуя спалить город, гоняли
по улицам горящие колеса, а в хвойных гирляндах, украшавших оконницы и
дверные косяки, горели цветные сунские фонарики и девушки гадали над
лучинами и мисками с водой. Привратник, стирая с пышных усов винную пену,
ухмыльнулся, благосклонно оглядев бродяг и указывая в сторону Ратуши:

- Там сегодня для музыкантов работа найдется!
В Большом Зале Ратуши пахло воском и елью, по натертому полу скользили
пары. Распорядитель выдал музыкантам по куску мяса и по чаре вина и
показал место, где они будут играть сегодняшний вечер.
Имрир с любопытством оглядывал Зал, блестящий пол, синие и алые фрески,
тронутые позолотой: странные крылатые люди; гобелены и тяжелые занавеси с
кистями и золотой росшивью. В зале горели свечи - роскошь неслыханная - и
было светло, как днем. Мимо Имрира проплывали сунцы в желтых кайнах с
вышитыми драконами, колченогие мернейские кочевники, в плотного плетения
кольчугах оружейники-харарцы, рыцари-воины из северных безмерно далеких
Лунда и Туле, хитроглазые леммиренцы и местные - в богатых, отороченных
мехами уборах, расшитых каменьями из Лучесветных гор. Хозяйка вышла
неожиданно. Музыка сорвалась, затрепетали огни, когда стража растворила
двери - и вот Верховная уже в середине зала - как когда-то в Ландейле - в
лиловом аксамитном платье, забранном, как инеем, элемирским шитьем,
подобранные, белые, как дождик, волосы взяты в сетку из лилового
карианского жемчуга и украшены цветами; длинный подол платья и запястья
расшиты гиацинтами... Имрир разглядел шрам на ее левой щеке и усталость
опущенных плеч... Она должна была открывать плясы... И Имрир играл. Они
все играли так, будто это последний вечер в их жизни, словно от их игры
зависит, взойдет ли назавтра солнце. Под конец едва не брызгало кровью
из-под ногтей.
Слуги гасили свечи и гнали прочь подзадержавшихся музыкантов, когда
рыженький паренек-паж попросил Асбьерна следовать за ним. Паж привел их в
комнатку наверху, в которой едва помещался накрытый к ужину стол, и
оставил одних. Через мгновение драпировка на противоположной стене
откинулась, и Имрир увидел Хозяйку.
Они ели, а она мелкими глотками пила вино из кубка, согретое на решетке
очага, а потом говорила с Асбьерном. До Имрира, как ни старался он
вслушиваться, доходили лишь обрывки слов. Он понял, что эти двое не
встречались прежде и рады, что судьба свела их, потому что уважают друг
друга за то, что им было друг о друге известно. А Имрира словно и не было.
Но тут вдруг Асбьерн решительно обернулся к нему и сказал:
- Ханит! Мой друг хотел бы спросить вас кое о чем.
Блестящие темные глаза Хели обратились к юноше, и вдруг вежливое внимание
сменилось в них... Имрир, пошатываясь, встал. Не отводя глаз. И тогда...
- Не надо рассказывать, Хозяйка. Я все помню!
Я все помню: неспетую песню, белые локоны, капли воды на загорелой коже,
шрамы. Он закрыл глаза рукой.
Он стоял на коленях в парадном зале хатанской ратуши, и зимнее солнце
грело стриженый затылок.
- Я, Имрир, законный сын Торлора барона Тинтажельского, последнего Консула
Двуречья, по праву крови должный стать правопреемником своего отца и
двадцать девятым Консулом Двуречья, ныне перед достойными свидетелями
заявляю, что...
Он механически произносил слова ритуального отречения и думал, что
поскольку так и не сделался Консулом, то слова эти не имеют законной силы
и имя его не подтверждено никем, кроме него самого, кроме внутреннего
знания, что это он. И, в общем-то, захоти слуги Предка, то найдут
подставного - и доказательства, что он - истинный. А Имрир своим поступком
утверждает обратное. Ведь не мог кровь от крови тинтажелец, не имел права
- не отомстить. И, по сути, то, что он делает - нужно даже не Хозяйке, ее
власть крепка; нужно его совести, ему самому. А если кто-то возьмется
судить его - Предок им в помощь.
- ... отрекаюсь, - твердо произнес Имрир, - от своего права на Консулат и
подтверждаю законную власть той, которую считаю наиболее достойной - дамы
Хели из Торкилсена... Верховной.
Голос его сбился, Имрир подосадовал, что так - как у мальчишки.
- Я, Хель из Торкилсена, Верховная Кольца командиров, - вдруг звонко
проговорила она, - благодарю тебя за твой дар, ибо принесен он искренне и
от чистого сердца.

И она поклонилась Имриру, сыну Торлора Тинтажельского, последнего Консула
Двуречья - последнего навсегда.
В берсене он отплыл из Кариана, и никто о нем больше не слышал.
7.01.95 - 9.01.98, Гомель.
В повести использованы стихи Михайлик, Лина, Окуджавы, Карасева,
Высоцкого, Гумилева, Ковбусь.
1 Стрелки - безликая нежить, всадники, убивающие, чтобы обрести лица.
Людмила Богданова.
Гомель.
Я ожил - и вот се мертв.
?
... Но каждый, кто на свете жил,
любимых убивал.
Один - предательством,
другой - отравою похвал.
Трус - поцелуем,
тот, кто смел -
кинжалом наповал.
О.Уайльд. Баллада
Рэдингской тюрьмы.
Гонцы. Юлиана Сиберг.
Оттенки ноября.
Князь набросил на женщину все шкуры, которые нашлись в комнате, и
отвернулся к огню. Кубок так накалился, что даже через кожу перчаток
обжигал ладони.
- Пейте, - сказал князь повелительно. - Я положил в вино перец и мед.
- И немного каменной ромашки, и дикой гвоздики, и слегка тмина, что
растет в расщелинах... - лукавым речитативом аптекарки дополнила Юлиана
старинный рецепт.
- Пейте! - повторил он хмуро, чтобы не засмеяться. Ему было не до смеха.
Она опять раскашлялась. Кубок тряхнулся, разбрызгивая на белое одеяло
красные капли, похожие на кровь.
- Госпожа Юлиана Сиберг, - продолжил князь, - если вы действительно та,
за кого себя выдаете...
- Разве между мной и Олайне нет фамильного сходства?
Антон посмотрел на нее и покачал головой.
- Вы кажетесь мне неглупой женщиной, - сказал он мягко. - А дело гораздо
серьезнее, чем вы, возможно, себе предполагаете.
- А, эти бумаги... - Юлиана повела рукой, высвободив ее из-под груды
меха.
Антон обреченно вздохнул, присел на скамью около постели. - Да, они были
похищены здесь. Мало того, госпожа Олайне, ваша сестра, везла их генералу
Армады. И теперь, благодаря вашему попустительству, они попадут по
назначению. Вот видите, я даже не пытаюсь узнать, кто помог вам совершить
подмен...
- Если вас волнуют только бумаги, - Юлиана привстала, и в ее глазах
отразился алый огонь, - они там, за зеркалом.
Князь шагнул к зеркалу над очагом так стремительно, что синий, подбитый
мехом лемпарта плащ соскользнул с плеч. Он сорвал красный шнур с печатями
и наспех просмотрел - да, все бумаги были здесь.
За спиной послышался тихий звук. Госпожа Юлиана сидела, наклонясь вперед и
зажимая рот ладонью. Кашель снова душил ее.
- Та-ак. Что это с вами? И разве можно в таком состоянии заниматься... -
он чуть было не сказал "интригами".
- Выбора не было, - огрызнулась она.
- Все ли пленницы так дерзки?
- Все ли тюремщики так заботливы?
Князь наконец рассмеялся.
- Пленница ли вы, решать стану не я. И что с вами делать - тоже.
- Не бойтесь за мои нервы, - сказала на это сухо Юлиана. - Я знала, что
принимаю на себя вину сестры и вместе с ней приговор.
- Здесь не действуют законы Джайна.
- Вот как? Неужели вы женаты не на его принцессе?
Пленнице не стоило задевать Нури. Антон резко встал. Разговора не
получилось.

- Где теперь ваша сестра?
- В надежном месте.
Конечно, не признается. Даже под пыткой. И вовсе не похожа на Олайне.
- Я выслал погоню.
- Зачем вы сообщаете мне это?
Антон пожал плечами. Когда он был уже на пороге, Юлиана окликнула его:
- Харм! 1
Антон, бледнея, обернулся к ней:
- Вы не можете этого знать!
На этот раз она выиграла.
Вода была стеклянистая, оттенка необработанного берилла, поросшая у
топкого берега остролистом и коричневой осокой, по воде плавали
кувшинковые листья. Пруд был маленький, над ним склонялись к воде старые
ракиты. Отблеск вечерней зари лежал алой полосой на этом бледном зеркале,
и в нем величаво держались лебеди, их чистые перья светились
нежно-оранжевым. Юлиана, укутанная в синий с малиновой оторочкой плащ,
тянулась с мостков, чтобы погладить гордых птиц. Князь стоял за ее спиной
в своем плаще, подбитом мехом лемпарта, в высоких сапогах, и слегка ежился
от предвечерней стылости.
- Это был лемпарт Сархи2, - говорила Юлиана высоким чистым голосом, все
еще под впечатлением его рассказа. - Вы думали, я не догадаюсь?
- Вы чересчур догадливы.
Бессознательно ему хотелось оскорбить ее, но Юлиана не среагировала.
Смотрела, как уплывает огромная ясно-оранжевая от солнца птица.
- Я бы не испугалась его.
Князь только покачал головой.
- Здесь ветер, пойдемте. Опять заболеете.
- Это не простуда, сухота. У меня были сожжены легкие.
Он сперва не уловил смысла из-за обыденности слов. У нее манера так
странно шутить?
Юлиана обернулась и подняла на него по-детски доверчивые глаза. Антон
вздрогнул.
- У вас в глазах ... искорки... как от солнца.
- Не надо этого! - вдруг сказала она резко. - Ничего не будет.
- Чего - не будет? - переспросил он, чувствуя, как холод ползет снизу по
позвоночнику.
Она сделала из пергамента лодочку и пустила в воду. Лодочка быстро
утонула, перевешенная печатью, Антон знал, что это старые стихи.
- Я - не Олайне.
Он не сразу понял, что она хочет этим сказать. Только отчего- то сделалось
очень больно.
- Я не понимаю вас.
Юлиана неловко рассмеялась, разводя смуглые руки и начиная поглаживать
атлас плаща.
- Я для вас не женщина.
- Во-от, - только и сумел выдавить он через стиснутое горло.
- И сегодня вечером вы отдадите приказ расстрелять меня.
- Осторожно!
Предупреждение запоздало. Каблук скользнул, минуя край мостков, Юлиана
качнулась... Антон подхватил ее в охапку, едва не оказавшись вместе с ней
в воде. Он смутно сознавал, что делает не то, но нес ее, не выпуская,
наверх, в покои. Сапожок набрал воды, только один, как успокаивала его
Юлиана. Он стянул с нее этот сапожок и бросил на решетку очага.
Потребовал, чтобы она сняли чулок. И стал растирать узкую белую ногу с
очень маленькой ступней. Кольцо царапало Юлиане кожу, Антон содрал его
зубами и бросил где-то среди бумаг на столе. Юлиана вздрагивала.
- Не нужно.
- Я делаю для вас то, что сделал бы для любой женщины на вашем месте, -
резко оборвал он ее. - И вас не расстреляют. Вы не виновны. Разве только
в том, что чересчур любите сестру.
- Разве можно любить - "чересчур"?
Он понял, что это поединок, и принял удар.
- Все равно я скоро умру, - сказала она спокойно. - Не все ли равно,
когда. И отчего.
Антона взбеленило это спокойствие. Захотелось надавать ей пощечин. Но
вместо этого он бросил ее на постель и сорвал второй сапожок. Нагое тело
блеснуло, и Харм перестал быть.
- Вы не любите меня.
- Хватит! - он застегивал штаны, сидя на краю постели, и руки у него
тряслись. Она даже не шевельнулась, так и лежала заголенная, с
заброшенными наверх пышными юбками, и теперь ее длинные изумительно
красивые ноги с полосками темной крови вызывали в Антоне омерзение. Он
бросил на Юлиану покрывало.
- Я противна вам?

- Я сам себе противен.
- Княгиня не узнает.
Антон вскочил.
- Нет, узнает. Я скажу ей сам и немедленно.
Юлиана перевернулась, утыкаясь в подушку и содрогаясь от кашля, но теперь
он нисколько не жалел ее.
Вечером к нему пришли с бумагами от военно-полевого трибунала. Перо было
скверное, брызгало чернилами и царапало бумагу, когда он подписывал
согласие на расстрел
... А ноги возлюбленных
на земле стоят
а ноги возлюбленных
купаются в росе
а в облаках торчит
пьяная голова.
О, как бы хотелось
стать, как все,
О, как бы хотелось
ее укоротить слегка.
Но только мешает
протянутая с небес
такая теплая
ваша рука.
- Нам велели!
- Кто?
- Князь.
Они, связанные, ползающие на коленях в первом ноябрьском снегу, не
интересовали его. Мелден бросил коня в галоп.
- Добейте их! - крикнул через плечо.
Антону не сказали, что тех двоих нашли мертвыми. Целый месяц его не было в
Риссале. А когда он вернулся, земля на их могилах успела смерзнуться и
покрыться хрупкой корочкой льда - грудки желтоватой глины над прошлогодней
травой. Он не думал об этих могилах - потому что вечно помнил о другой -
на краю соснового бора, там, где расстреляли Юлиану. Он еще не видел ее
могилы, а это - вопреки всему - позволяло на что-то надеяться, и терзать
себя бесконечно, беспрестанно. И помнить. О, что это была за пытка!
Он не узнавал себя в зеркале. И не хотел ласок Нури. Князь надел плащ, тот
самый, синий, подбитый мехом лемпарта. Оседлал Серого. Под копытами
хрустела присыпанная снежком желтая стерня. Конь двигался шагом, но князь
не дергал поводья. Он миновал голое под просторным небом поле и въехал под
сосновый шатер. Кроны сосен на фоне неба показались Антону черными.
Он боялся, что не найдет могилы, и пытка станет продолжаться. Он подумал,
что стоило взять с собой кого-либо: кто мог бы показать. Но нашел
неожиданно легко. Кто-то озаботился поставить камень. Антон спешился и
рукой в перчатке стал очищать от инея буквы - поспешно. Словно боясь, что
кто-то застанет его за этим делом." Юлиана Сиберг. Расстреляна ноября
третьего дня года Ветра по приказу Антона Раймата, князя Риссальского, да
простятся ему грехи". Антон отшатнулся. Как глубоко прошлась по сердцу эта
насмешка! Даже с того края могилы Юлиана достала его. Кто посмел?!
- Пришел помолиться, княже?
Антон вскинул голову. Ридом с камнем стоял юноша в пестрой одежде шута и
колпаке с бубенцами. Лицо его казалось князю неуловимо знакомым, на тонких
губах змеилась усмешка. Князь ничего не успел ни сказать, ни сделать. Шут
повернулся и пошел в лес, покачивая худой спиной - так открытой для
стрелы! - и волоча за собой гитару - она прорывала борозду в сухой
иглице.
- Постой! - закричал Антон, бросаясь вдогонку. - Постой!
Но шута уже не было. Словно примстился в сумеречной тиши, как больная
совесть.
Харм - глава тайного ордена - Алмута, имеющего военные и образовательные
цели и поддерживающего древних богов Сэнты.
Сарха - богиня смерти на планете Сэнта, водительница луны-Корабля,
перевозящей души мертвых к их новой судьбе.
Минск - Гомель, 21.01 - 17.08.92.
1 Харм - глава тайного ордена - Алмута, имеющего военные и
образовательные цели и поддерживающего древних богов Сэнты.
Сарха - богиня смерти на планете Сэнта, водительница луны-Корабля,
перевозящей души мертвых к их новой судьбе.
Людмилa Богдaновa
(Нaстaсья Крушининa). Гомель

Зеркало.
И мир видит себя,
и изумляется себе, и
себя ненавидит.
Книга Кораблей
В утреннем парке плакала девочка. Плакала давно и устало, как охрипший от
собственного крика котенок, и оттого тихий плач этот казался еще более
безнадежным. И более важным, чем очереди за хлебом и грозящее повышение
цен, как важно все искреннее. Девочка сидела на скамейке не первый час,
она замерзла и проголодалась, но не уходила. Слезы выкатывались из
бледно-голубых глаз, ползли по щекам, падали на колени, едва прикрытые
мятым териклоновым платьем. У босоножка оторвался ремешок и был привязан
веревочкой. А на скамейке лежали гроздья рябины.
По парку вместе с моросью гулял серебристый туман, девочка ежилась,
вздрагивала, когда опадали тронутые желтизной листья. Из тумана возник
человек. Подошел по скату горы к одинокой скамейке, присел. Спугнутая
девочка отодвинулась к краю. Не поворачиваясь, не делая резких движений,
человек произнес:
- Отдай зеркало и возвращайся домой.
- Нет! - сказала она сипло. Вскочила и побежала с горы - голубая
бабочка, застигнутая ненастьем, и босоножек, подвязанный веревочкой, мокро
шлепал об асфальт.
Девочка сидела на перилах балкона, перевесив ноги в пропасть. Правда,
пропасть была ненастоящая, всего в два этажа, да и девочка не боялась
высоты. А родители и тетя, которые боялись - были сейчас в другом месте.
Девочка рвала вишни прямо с дерева и бросала их в рот. Продолговатые
листья были запорошены августовской пылью, а вишни почти черные, с
зеркальным блеском, сладкие до обморока, и с каменными косточками внутри.
На балконе росли в ящике лопухастые георгины и при движении небольно
ударяли девочку по голому колену, тогда она морщила облупленный нос с
веснушками на переносице. Губы, подбородок и правая рука были липкими от
сока.
- Туська! - закричал снизу пегий пацан. - Эй, Туська!
Девочка склонила голову с величием королевы.
- Гвардейцы приехали! В "Красном петухе" будут жить. Айда посмотрим!
Туська дернула узким плечиком: вида-али! О каких гвардейцах может идти
речь, когда теплая мякоть щекочет губы и солнце пригревает кожу. Тем более
кому-кому, а уж Миньке она бы никогда не показала, что заинтересована.
Туська аккуратно обгрызла и выплюнула косточку. Та упала точно на Минькино
темечко. Пацан отскочил и замахал кулаком:
- Ну, Туська, погоди! Доберусь я до тебя!
Девочка пренебрежительно фыркнула и уплыла в комнату, где сумеречно
блестели зеркала и старинная посуда в стеклянной горке. Шторы были
задернуты, создавая таинственный полумрак, пахло нафталином, пылью,
немного кошками и вообще чем-то таким, чем пахнут очень старые дома. На
плюшевом пледе, покрывавшем диван, дрых теткин кот Гематоген. Туська
тронула его и уселась, расправляя воображаемые кружева с видом томной и
скучающей королевы. Если бы ей не исполнилось двенадцать, отчего она
считала себя уже взрослой, и если бы тетка не велела строго-настрого не
выходить из квартиры, она была бы уже у "Красного петуха". Не так уж часто
в их заштатный городок прибывают гвардейцы.
Туська подумала, чего она лишилась, и вздохнула.
- Видела?!
Туська не поняла, чего от нее хотят, но на всякий случай кивнула.
- Это возмутительно! - тетя сжала сухонькие ручки. Делиться впечатлениями
было не в ее обычаях, и внутри Туськи заиграл колючий холодок приключения.
- И магистрат не сказал ни слова против.
- Но гвардейцы...
- При чем тут гвардейцы! - тетка ожесточенно швырнула на колени Туськи
газетный листок.
- И в последних новостях будет то же самое.
Но Туська уже углубилась в сообщения.
- Ой, а они правда вредные?
Тетя всплеснула руками и села на Гематогена. Мяв почти заглушил ее
дальнейшие слова о шестнадцати поколениях благородных предков, на коих
зеркала не оказали ни малейшего зловредного влияния. Туська зевнула.
Когда грузили трельяж, тетя стонала, перевесясь через перила балкона:
- Осторожнее!
- А все одно! - ухмыльнулся надзирающий за погрузкой гвардеец. А шофер
мрачно сплюнул сквозь открытое окно и пробормотал нечто не для женских
ушей.

Гематоген озабоченно принюхался к пустоте, а тетя, слюня палец,
пересчитывала кредитки: "Трельяж, и из ванны круглое, и три пудреницы - и
дали всего. Совести у людей нет..." Впрочем, по мнению тети, ее у людей
никогда и не было.
- А что, зеркала правда заразные?
- Дура!
Антошка крикнул так неожиданно зло, что не привыкшая к подобному обращению
Туська заплакала. Нет, ей вовсе не хотелось плакать, но слезы как-то сами
собой набухли в бледно-голубых глазах и вспрыгнули на ресницы. Губы
задрожали.
- Если хочешь... если хочешь... у меня есть зеркало!..
- Дура! - поспешно и как-то испуганно прошипел Антошка. - Выброси. А
лучше утопи. Весь дом за тебя посадят.
И тогда Туська с кулаками кинулась на него, крича:
- Я думала, ты человек!.. А ты трус! Трус! Верни мою шпагу, слышишь?
Антошка пожал плечами.
Через два часа Минька позвонил в двери и робко сунул ей шпагу. Туська
среагировала на это гораздо спокойнее, чем сама ожидала, затолкала шпагу в
щель за клавесином и постаралась о ней забыть. Потом сняла с книжной полки
фотографию, где они были с Антошкой и улыбались, аккуратно вырезала себя,
а остальное изорвала в клочки, бросила в унитаз и спустила воду. А себя
поставила на прежнее место. Тетка заругает. Ну и пусть! Надо было решить,
куда спрятать зеркало.
Прежде, чем сунуть зеркало в щель между гаражами, Туська не удержалась,
чтобы не полюбоваться им на прощание: старинное, Юр-Тогосской работы, на
длинной ручке, в обрамлении серебряных веточек, - оно пускало круглые
солнечные зайчики и отражало небо. Все казалось таинственно-волшебным в
круглой глубине - и прозаичные ржавые стены гаражей, и облака, и
по-августовски пышные заросли лопухов и полыни. Заигравшись, Туська едва
не подскочила от оклика. Минька стоял, до колен утопая в зелени, испуганно
таращился на нее. Туська быстро сунула зеркальце за пазуху:
- Ты ничего не видел.
- Туська... - он набрал дыхания. - Тетку твою...
Она, не дослушав, бросилась к дому. Двое в форме удерживали тетку, а та
цеплялась за перила балкона и кричала:
- Настя! Настенька! Беги!
Поспешно захлопывались открытые по случаю жары окна.
- Это он, - подумала Туська. - Это он, предатель! - и бессильно погрозила
кулаком спрятавшемуся за кронами высоких тополей дому. Хотелось плакать и
очень хотелось есть. Туська с тоской вспомнила о теткиных борщах, которые
так презирала, и сглотнула слюну. Побренчала в кармашке мелочью. Хватит на
пирожок. И на переговорный пункт.
Ей повезло: никто не стал особо приглядываться, и автомат оказался
исправным, сработал с первого раза, но услышав в трубке знакомое "Але!",
Туська разрыдалась.
- Ника! Что там? Что там такое?! - басовито вмешался отец и, похоже,
забрал у мамы трубку. - Ничего не слышно.
В мембрану подули и постучали:
- Анастасия, это твои фокусы? Анастасия!
Туська так ничего и не сказала, потому что какой-то парень стал пристально
всматриваться в нее через стекло. Аккуратно повесила трубку на рычаг,
вытерла слезы. Что делать?
Сельма, подумала она. Хорошо, если Сельма в городе. Парень утратил к
Туське всякий интерес, но и она забыла про него, едва оказавшись на улице.
Влезла в полупустой троллейбус, прикорнула на пыльном теплом сиденье.
Сельма вела у них эстрахорнский, а еще театр, и походы - все-все-все. И не
надевала на себя "маску стервы", как выражается психологица. К ней можно
было прийти с любым, она понимала.
Туська едва не прозевала остановку, выпрыгнула в последний момент,
подумала, что это плохо, ее могли заприметить, но потом решила, что все
слишком сонные от жары, чтобы обращать на кого-то внимание. Прижала руку к
животу, который холодило зеркальце, и ей стало спокойнее.
Сельма открыла, сказала обычным голосом:
- Настя? Очень хорошо. Проходи.
Но в глубине длинных глаз поселилось удивление.
- Я обедаю. Будешь?
Туська быстро закивала.
Смывая с рук земляничную пену и вытирая их розовым махровым полотенцем,
она изумлялась, что ничто не изменилось, что все та же ласковая и покойная
жизнь вокруг и отчего же ей хочется спрятаться, забиться в угол, и те двое
в форме, оторвавшие тетку от перил, а Гематоген... Минька его покормит,
или забудет, он ненадежный, этот Минька...
- Сельма, тетю арестовали!

Она рассказывала, глотая слезы и путаясь в словах, а Сельма слушала,
знакомо подпирая рукой подбородок, и в ее глазах виделись Туське внимание
и сочувствие.
Туська кончила и замолчала. Сельма положила ей руку на плечо, и Туська
стерпела - Сельме позволялось многое. А больше всего хотелось уткнуться в
горошковый халатик и, чувствуя себя под защитой, заплакать. И оттого слова
Сельмы были, как удар.
- По-моему, ты должна отдать зеркало.
Туська молчала, приоткрыв рот. А Сельма говорила, и слова ударяли, как
молоточек по шляпка гвоздей.
- Понимаешь, иногда так бывает. Это долг, и ничего не изменишь. Ты уже
взрослая, ты должна понимать, что жизнь человека дороже зеркала.
- Но это несправедливо! Я не больная, и она не больная. Я докажу!
Она стряхнула руку Сельмы, вскочила.
- Ты веришь мне?
- Я?.. Да-а..
- Тогда послушай. Тетю надо спасти. Правильно?
Туська покорно кивнула.
- А для этого надо вернуть зеркало. И чем скорее, тем лучше. Объяснишь,
что маленькая, перепугалась...
- Я не маленькая!
Сельма тряхнула плечом:
- Неважно. Если хочешь, я позвоню, все объясню. Прямо сейчас.
Она направилась к прихожей.
- Нет!
Когда Сельма обернулась, в глазах было все то же холодное удивление:
- Ты не хочешь? Но так нужно!
- Кому - нужно?! - она кричала на учительницу, которую любила...
когда-то любила, уточнила Туська, в прошлой жизни. Которой нет. - Кому
нужно-то? - повторила она тише. - Кому?
- Твоей тете. Чтобы ее выпустили... из изолятора. Ведь ты ее любишь?
Туська проглотила комок:
- Но ведь оно последнее. В городе. В стране. А может, на земле.
- Ты в это веришь?
- А вы... верите, что зеркала несут зло?
Она смотрела в коричневые глаза Сельмы и думала, что будет, если та солжет.
Или ничего не будет, потому что взрослые всегда лгут, а им никогда ничего
не бывает? Даже самые лучшие...
- Я не знаю. Честное слово, не знаю. Но надо позвонить. Так будет лучше...
- Оно красивое. Из Юр-Тогосского серебра. Очень старое.
- Мне хотелось бы посмотреть, - сказала Сельма тихо. - Можно?
- У меня его нет, - легко солгала Туська. - Я его спрятала. За гаражи.
Принести?
В глазах Сельмы что-то мелькнуло.
- Нет. Тебе опасно. Я сама. Только ты объясни подробно, где искать. А
сама жди меня. Поешь. После позвоним. Ведь тебя будут искать. Вечером
объявят по "ящику". И фотография у них наверняка есть. А ты не сможешь
долго прятаться.
Туська кивнула. В этом Сельма была права. И все равно она сдаваться не
собиралась.
- Ну, я пошла.
Туська подождала минут пять после того, как хлопнула дверь. Суп, пусть и
остывший, пах так, что голова шла кругом. Но Туська не стала есть, взяла
только кусок хлеба и, на ходу запихивая в рот, вылезла в окно.
Толстый мальчик шел по улице и уплетал мороженное - со вкусом и знанием
дела - выедал сливочную начинку, подольше сберегая шоколад. У Туськи
слюнки потекли. Если мальчишка так произдевается еще минуту, она выскочит,
стукнет его и отберет мороженое. Но мальчишка ушел. Зато к кустам, где она
пряталась, подошел пес и стал нюхать воздух.
- Кыш-ш, - зашипела на пса Туська. Не хватало еще, чтобы прибежал хозяин
узнать, что его скотина унюхала. Пес, обиженно понурясь, отошел. В кустах
было сыро, грызлись комары. Но Туська просто не решалась подняться в
квартиру родителей: вдруг их тоже... изолировали... как тетю. Арестовали,
поправила она себя, пусть взрослые лгут и притворяются. А она не станет.
Назло всем! И тут из подъезда вышла мама. Отец вел ее под руку,
рассказывая что-то, мама улыбалась.
Туська медленно поднялась навстречу. Не кинулась, как всегда, не повисла с
визгом, забывая, что взрослая. Ждала.
- Анастасия, - сказал отец. - Нас предупредили, что ты можешь появиться.
Идем.
У Туськи дрогнули губы.
- Куда?
Отец (совсем как Антошка) пожал плечами:
- Домой, конечно. Поешь, помоешься. Ты безобразно грязная.

- А меня арестуют?
Брови отца поползли вверх:
- Арестуют? С чего ты взяла? Разумеется, тебя посмотрит врач. Мало чего
ты могла подцепить за неделю...
- А тетя?
- Это было недоразумение, - с нажимом произнес отец. - Понимаешь,
не-до-разу-ме-ние. Она звонила нам два дня назад, за тебя беспокоилась. Мы
тебя к ней отвезем...
- Если захочешь, конечно, - неуверенно вставила мать.
- А зеркало?
Она стояла и ждала, что они ответят, но уже сейчас полз из живота ледяной
холодок, потому что Туська заранее знала ответ.
- Понимаешь, так будет лучше. Понимаешь, мы хотим тебе только добра.
- А мне не нужно ваше добро.
Конечно, она могла попытаться им что-либо объяснить... про сказку, и что
ее нужно защищать... даже если одна против всех. А они заладят свое. Она
может утонуть в их вранье! Ненастоящие. Или это она ненастоящая? Когда она
заглядывала в зеркало, то видела там чужую девчонку с ненормальным худым
лицом и глазами. Может, они правы, а она ненормальная, когда прячется и
всех боится и прячет зеркало, а может, надо наоборот? Она уже почти
сдалась и поверила им, когда отец сказал, хватая ее за плечо:
- Ну, хватит! Потом будешь разводить философию. Пошли.
- Я не пойду.
- Пойдешь. Как миленькая, - отец встряхнул ее, как деревянную марионетку.
- Осторожнее, Андрей!
- Хватит, доосторожничались, - он выплевывал слова, как болотную жижу, в
которой лежал под Юр-Тогосом и откуда вынес шрам арбалетной стрелы. -
Доигрались в гуманность. С этими учителями, с инновациями. Поздно ее
арестовали.
- Кого - арестовали? - переспросила Туська шершавым голосом. В ней
словно хрустнуло все, переломилось, окончилось.
- Сельма, - спросила она. - Сельма, да?
И рванулась. Платье лопнуло не плече. Но она была свободна.
Она бежала, как никогда в жизни. Босоножек подвел, ногу вывернуло, и
Туська кубарем покатилась с обрыва, обдирая колени и локти, инстинктивно
стараясь уберечь заткнутое за резинку трусиков зеркальце. Позади ломала
кусты безнадежно отставшая погоня.
Туську выкатило на пирс, к пустому морю и небу, проткнутому насквозь
мачтой одинокой яхты. Плача (не потому, что горели синяки и царапины),
сползла к воде. Пришла мысль спрятать здесь зеркальце и бежать. Пусть
тогда ловят. Но это было бы как предательство.
- Барышня!
Туська резко обернулась.
С яхты свешивался бородатый моряк с трубкой в зубах и пронзительно синими
глазами. Таких рисуют на картинках старых книжек: докрасна загорелых, с
волосатыми руками и ослепительной улыбкой, они щурят глаза от ветра и
зычно изрекают: "Право руля! По бим-бом-брамселям!" Не хватало разве
попугая на плече, вопящего: "Пиастры! Пиастры!" Туська попыталась
улыбнуться и плеснула водой в лицо, на котором слезы вымыли две светлые
дорожки.
- Барышня, не желаете ли составить компанию старому морскому волку?
Вместо ответа Туська стала пробираться к яхте по острым верхушкам камней,
торчащих из воды.
Когда подоспела погоня, на берегу уже никого не было, и только яхта резала
крылом горизонт.
Людмила Богданова. Гомель.
Офицеры.
Дорога сбегала со взгорка, укрытого в мокром осеннем лесу; листья слетали
и липли к верху коляски, вместе с грязью проворачивались на ободьях
колес... Дорога нырнула в седловину и вырвалась в простор бескрайних голых
полей и по-летнему зеленой травы на обочинах. В траве путались васильки.
На холме, почти у дороги, за железной отрадой стоял дом. Краска на стенах
облупилась, окна блестели старыми радужными стеклами, на чугунных перилах
балкона лежали желтые листья. Старые груши, ветви которых утыкались в
окна, были голы и мокро черны от дождя.
Дом выглядел уныло под просторным осенним небом. Коляска мягко покатилась
по подъездной аллее. Грязнобелая борзая выскочила навстречу и лениво,
хрипло залаяла. Стеклянные двери растворились на каменное разбитое
крыльцо.
- Лех, уймите сучку. Что такое?
- Игнась! Боже мой, Игнась!

Не дожидаясь помощи, женщина спрыгнула в лужу у крыльца и побежала,
расплескивая воду, грязь пятнила зеленый бархат.
- Севери-на....
Мужчина жал к губам ее ледяные пальпы и захлебывался видением.
- Ты жива, Боже мой. Ничего не изменилось...
СЕВЕРИНА.
Северина подняла голову от подушки:
- В конце концов, дело не в том, что она моя сестра...
Договорить ей не дали. Совершенно белая от волнения Летрикс сообщила, что
генерал Айзенвальд желают видеть графиню.
- Не принимайте, - быстро сказал Виктор.
Северина усмехнулась: завоеватели не такие люди, перед которыми можно
захлопнуть дверь.
- Простите, что заставила вас ждать, - графиня стояла, отвернувшись к
окну, и оттого казалась на его фоне смутным силуэтом - высоко подобранные
волосы, надменная шея, колокол платья из серого плотного атласа, с высокой
талией и пышными рукавами: девочка - и принцесса.
- Что вы! - генерал махнул рукой, принимая, как должное, что она не
поворачивается к нему. - Это я должен просить прощения за неурочный визит.
- Вы всегда приходите вовремя, - сказала графиня сухо.
Генерал приблизился - открытой шеей она чувствовала его дыхание.
- Что вы там увидели, госпожа графиня?
- Деревья.
- Они интереснее меня?
Северина покачала головой:
- Живое предпочтительней железа.
Айзенвальд1 засмеялся. Совершенно искренне, без капли досады.
- А между тем, графиня, я явился к вам по важному поводу.
Северина наконец повернулась к нему и взглянула снизу вверх: генерал был
значительно выше.
- Почему вы не спрашиваете, по какому?
- Я не любопытна.
- Качество, странное для женщины.
Она снова покачала головой.
- Я хотел справиться о вашем здоровье.
- Это входит в ваши служебные обязанности?
- Нет. Но когда мне говорят, что вы ранены... - Айзенвальд пытливо
взглянул на Северину. По ее лицу блуждала все та же раздражающая улыбка.
- У вас плохие информаторы, генерал, - сказала наконец графиня. - Уверяю
вас, я столь же мало увлекаюсь войной, как и политикой, а следовательно...
- ... у меня есть возможность пригласить вас на бал. Сегодня в полночь у
меня во дворце. Вы будете?
Жесткость вопроса не оставляла сомнений в последствиях, которые повлечет
отказ, Северина присела в реверансе.
- Итак, вы здесь, вы танцуете...
Они стояли в нише окна, заслоненные бархатными драпировками того
непередаваемого оттенка, которое бывает у неба в сумерках, и пристальные
глаза военного губернатора опасно взблескивали в непосредственной близости
от глаз графини.
- Таков был ваш приказ. Хотя я неохотно подчиняюсь приказам.
- Вы ошибаетесь, - сказал Айзенвальд. - Это просто попытка сделать
менее официальными наши отношения.
Северина рассмеялась.
- Генерал, неужели вы полагаете это возможным? Вы - завоеватель - с
женщиной побежденной страны?
- Берегитесь, - сказал он. Сказал вроде бы шутливо, но у женщины менее
отважной неминуемо стиснулось бы сердце.
Графиня отмахнулась.
- Так вы патриотка?
- Все наши женщины - патриотки.
Теперь засмеялся Айзенвальд.
- Неужели у меня не остается надежды?
- Когда вы уйдете отсюда. Вместе с войсками, - сказала графиня Маржецкая
тихо.
Айзенвальд сжал ее плечи.
- Даже так?!
Краска сбежала с ее лица, окаменелая улыбка повисла на нем. Кровь едва не
проступила сквозь атласный рукав - плотный и белый.
- Вам дурно?
- Тут слишком жарко.

- Мы можем выйти на террасу. Продолжим там наш разговор.
Когда она уходила с бала, улыбка уже не стиралась с лица, ее невозможно
было согнать - так застыли напряженные мышцы. Северина не могла
произнести ни слова. Виктору в карете пришлось разжимать ей зубы ножом,
чтобы напоить болеутоляющим и слегка привести в чувство.
- Я убью его, - сказал Виктор.
- Не надо. Комитет посылает меня эмиссаром в Стрешин. Я уезжаю
послезавтра.
- В городе стреляют.
- Куда меньше, чем два годе назад. И мое положение...
- Да, - Игнась печально улыбнулся. - Этот генерал...
- Кому вы верите больше: мне или слухам?
- Я не хочу ссориться вот так сразу, Северина! Я два года ждал здесь, в
глуши.
- Вам хорошо было здесь?
Игнась пожал плечами.
- Вы вольны обвинять меня в бездействии. Я честно сражался, пока было
можно. Но войска сложили оружие.
- И вы здесь переживаете былую славу.
- Северина, Северина... - сказал он с искренней болью в голосе. - Зачем
вы такая? Вы, такая прекрасная в наш железный век...
- Времена не выбирают.
- В них живут и умирают.
- Так вы с нами?!
На ее лице отразилось такое искреннее счастье, что Игнась почти отшатнулся.
- Вы с нами, с нами! Вы поможете. Слушайте же, Игнась. Меня послали
эмиссаром в Придвинье. Мы хотим поднять восстание.
- Восстание, - тупо повторил хозяин. Но Северина в своем восторге
разделенного понимания не заметила этого.
- Игнась, друг мой, - она взяла его холодные ладони. - Какое счастье, что
вы с нами. Я думаю, нам удастся поднять гарнизон в Стрешине и конницу
генерала Сорэна. А еше ковенские партизаны. Ваш опыт военного...
Женщина стояла посреди комнаты, держа в руках керосиновую лампу. Мягкий
свет озарял милое неправильное лицо, платье, которое она так и не сняла.
Рука, за обшлагом рукава которой лежали документы, поднята к груди.
Картина была такой мирной и трогательной, что сжималось сердце.
- Пани Северина Маржецкая?
- Так. Чего пан хочет?
Офицер снял фуражку и вытер вспотевший лоб.
- Эмиссар повстанцев?
- Пан...
- Хозяин здешнего дома просил не причинять вам вреда. Мы глубоко его
уважаем.
- Игнась? - переспросила Северина.
- Мы знаем, что у вас депеши.
- Пан ошибается.
- Прошу отдать добровольно.
Графиня Северина осторожно поставила лампу на столик.
Игнась мерил комнату. Ему слышались сдавленные голоса, пахло паленым.
Потом зазвенело разбитое стекло. Выстрелы. И сухой треск огня, от которого
занялись занавески и сухие, как порох, половицы. Дом был старый, насквозь
просушенный временем, и хорошо горел. Хозяин, старый Пятрас и солдаты
нескоро потушили огонь.
Офицер-каратель бинтовал обожженную руку и ругался сквозь зубы.
- Куда она спрятала документы?!
- Не знаю.
- Куда..?
- Не знаю!
В ужасе от содеянного Игнась опустился перед старой иконой.
Дом, разоренный пожаром, продолжали обыскивать до самого утра.
Красными воспаленными глазами смотрел Игнась на последний на груше желтый
листок, на секущий дождь и небо в разрывах туч.
- Похороните ее по-божески!!
Солдат, оскалясь, больно пнул его в плечо.
АЙЗЕНВАЛЬД.
Запыленный вестовой протянул Айзенвальду перетянутый серой лентой пакет, и
это живо напомнило генералу орден св. Кристины, который он так и не
собрался получить. Но содержимое пакета, который он тут же вскрыл и держал
над лампой, пока не проступили лиловые размытые буквы, - отбило все мысли
намертво. "Мы ждем ту, имя которой генералу известно, в Стрешине с
документами, среди коих списки мятеж..." Он впервые узнал, что страх
обжигает - когда оттолкнул вестового и кричал в лицо перепутанному
ординарцу: - Коня! - и скакал по улицам, топча прохожих. Кто-то швырнул
ему вдогонку камень. Айзенвальд только крепче стиснул поводья. Если бы
полчаса назад ему сказали, что он будет вести себя, как мальчишка, как
рыцарь - он бы исхлестал говорившего. А теперь летел - и глаза горели от
пыли и не могущих пролиться слез.

Город остался за плечами, и Айзенвальда взяли в мягкие объятия осенние
поля, потом под копыта легла забросанная желтыми листьями лесная дорога. И
опять жнивье, теплая пыль, золотые костры берез по обочинам. На постоялом
дворе он сменил коня и опять скакал, как железный, не замечая усталости. У
дороги плавно качнулась лещина. Айзенвальд пригнулся, выхватывая пистолет,
но пуля туго вбилась в плечо, покачнула и опрокинула навстречу летящей
дороге.
Его сочли мертвым. Обыскали и бросили, а коня увели. Он очнулся под
сентябрьскими звездами. Мундир был мокрым от выпавшей росы, тело свело, и
в плече глухо пульсировала боль. Айзенвальд заставил себя встать.
... Еловые верхушки казались нарисованными, телега качалась и
поскрипывала, и ветром доносило запах конского пота и пыли.
Небо было поблекшим, в нем сияло маленькое удивительно яркое солнце.
- Направо.
- Не проедем.
- Не разговаривай!
Мундир едущего впереди офицера запорошило пылью, и погоны, и красные
обшлага сделались одинаково серыми. За плечами ходило дуло карабина.
Всадник вдруг придержал коня, склонился, заслоняя небо:
- Потерпите, сейчас приедем.
Губы никак не могли собраться в ответное "да", всадник склонился ниже,
отстегивая от пояса флягу. Айзенвальд захлебнулся горькой водой, и мир
вдруг подернулся красным... Покосившаяся дверь была отворена на болото и,
как кисеей, задернута прядями дождя. Дождь бил в подорожник, проросший на
пороге, мягко стекал в подставленную девичью ладонь. Айзенвальд
шевельнулся, и хозяйка избушки обернулась.
- Севе... Ульрика... - прошептал Айзенвальд разочарованно. Она
вздрогнула, мокрой ладонью провела по глазам.
- Не трогай меня, солдатик. Не обижай убогую.
- Откуда ты... вы здесь?..
Ульрика отступила к очагу. Айзенвальд зашарил рукой по грубому лоскутному
одеялу.
- Панна графиня... Мне надо ехать. Спешить. Ваша сестра... Коня мне!
Чего хочет от нее этот страшный человек? Она никогда не бы ла графиней, не
знала никакой сестры... Ведьма я! Уйди, не тревожь мою память. Там боль,
там запекшаяся кровь на пальцах, там знакомый, такой родной человек
толкает меня под колючую корку льда... Золотой аксельбант на плече, по
черной воде плывут клено вые листья... Улю, голубка моя... Сташек...
Стах!!
- Спи, спи, солдатик. Я тебе песенку спою...
Он, не умер, как Ульрика боялась. Первое, что он сделал по возвращении в
город - велел расстрелять Игнася. Якобы за связь с повстанцами. А после
подал прошение об отставке. Айзенвальда едва не отдали под трибунал.
Когда Игнася уводили, связав за спиной руки, он оглянулся на опаленные
стены своего дома, и ему показалось, что в окне за серым тюлем мелькнуло
бледное женское лицо.
... Ординарец открыл дверцу, Айзенвальд с напряжением вышел. Ординарец
хотел подставить плечо.
- Нет, не нужно.
Голос был слабым, не похожим на себя, как и сам генерал, но ординарец не
посмел ослушаться. Одуванчики, пастушья сумка, чабрец. Низкий холмик у
обочины.
- Распорядись, чтобы положили камень. И высеките крест и имя. Ничего
больше...
Айзенвальд повернулся, ставя ноги, как деревянные, пошел к коляске.
Ординарец все так же предупредительно придержал дверцу.

---

Говорят, в последние минуты перед смертью вспоминается вся жизнь. Но
Северина могла думать только об Игнасе. И еще как-то странно знала, что
через несколько дней свои ее обвинят в предательстве, а неловкая месть
Айзенвальда только укрепит их мнение. И клеймо предателя будет лежать на
ней еше сто пятьдесят лет.Мертвые сраму не имут, но они не в силах себя
защитить. И как обидно, что враг ее родины, офицер-завоеватель оказался
порядочным человеком, а все те, что считались ее друзьями, утонченные
аристократы и патриоты - нелюдьми. Она не знала объяснения этому, когда
лампа уже летела, стекло разбилось, и огонь лизнул сухие, как порох,
половицы...
Дождь перестал, и солнце осветило рыжий лес и коляску, едущую по грязкой
дороге. Всадник в мундире с золотыми эполетами придерживался за дверцу,
склоняясь с коня. Ярко алела окантовка седла и шнуры подпруги. Всадник
говорил с женщиной, а она, наклонившись с подушек, тоже придерживаясь за
край дверцы, внимательно его слушала. Потом велела вознице распрягать.

Они ехали рядом сквозь делавшийся прозрачным золотистый лес. Проселок с
поросшими травой колеями уводил влево от гостинца, за сонными кленами
виднелся серый дом. Женщина хотела повернуть туда, но офицер загородил
дорогу:
- Нет, не поедем. Солнце высоко, мы еше отышем ночлег.
- Хорошо, Айзенвальд, - Северина пустила коня в галоп, подставляя лицо
ветру.
Минск - Гомель, 25.03.91 - 31.03.96.
1 Нем.: железный лес.
Людмила Богданова
Часовщик Карой
- А что это у тебя на руке? - спросила однажды утром моя дочь Женька,
которая тогда была еще маленькой.
- Часы.
- А почему у них стрелок нет?
- Потому что они электронные.
- А кукушка в них живет?
Я засмеялась.
- В электронных часах кукушки не живут. Не помещаются.
Женька затопала ножками:
- А я хочу, чтобы жила!
- Так Кароя нет. Был бы Карой...
- А кто это?
И тут я поняла, что начинается сказка.
Карой был часовым мастером, делал разные часы и кукол для малышей. Куклы
шевелили ручками и ножками и ходили, как живые. Дети их любили, а часы не
были нужны. Их заменяли петухи. Кричали днем и ночью, будили людей,
провожали на работу и с работы; петух с красным гребнем, пестрыми крыльями
и черно-зеленым лохматым хвостом был нарисован даже на государственном
гербе. Страна так и называлась - страной Пестрого Петуха. В общем, для
Кароя тут не было работы, и он собирался уже податься в чужие земли, но
вдруг - умер старый король. Трон занял его племянник и немедленно издал
закон против петухов: они и наглые, и орут все время, мешая спать его
величеству. К тому же, говоря по секрету, новый король до смерти обожал
куриный бульон. И каждый день резали для него по петушку и подавали на
золотой тарелке под золотой крышкой.
Жаль было хозяевам своих красивых будильников, да что поделаешь... у
короля же и стража с ружьями, и пушки... И тогда петухи решили спасаться
сами, однажды ночью поднялись пестрой тучей и исчезли. Пропали и жестяные
петушки с флюгеров, и красивые рисованные из книжек, и деревянный
золоченый петух с государственного герба. Остались только красные
петухи-пожары, но этих никто не любил.
Позлился слегка король, что не получит днем любимого бульона, но быстро
утешился. Тихо было кругом, никто не мешал спать. Но король рано
успокоился. Начались в стране непорядки. Не будили голосистые петушки
народ, и все то опаздывали на работу, то вскакивали ни свет ни заря; не
знали пастухи, когда им выгонять скотину на пастбище, ревели некормленные
коровы, голосили козы и поросята. Не знали женщины, когда им доставать из
печки хлеб, когда готовитьзавтрак, да и который день на дворе. В обещем,
как в сказке: чем дальше, тем страшнее. Все перепуталось, и одни опустили
руки, а вторые едва не взбунтовались. Испугался король. Послал мудрецов в
далекие страны за помощью.
Привезли мудрецы королю разные часы: и песочные, и солнечные, и водяные.
Но вот беда, пишет, скажем, писец, да и забудет часы перевернуть, и
непонятно, который час. Да и с солнечными не лучше. Возится хозяйка во
дворе, поглядывает на тень, а муж на крыше облака метлой разгоняет, чтобы
солнце не застили: а то какая тень без солнца! Совсем измучились люди.
И тут сказал кто-то королю: жил у нас такой, Карой, часы ладил, не послать
ли за ним?
Послали. А Кароя след простыл. Уплыл он за море. Но и там все вспоминал
родные края, синие речки и майское пение кукушек в бору. И когда делал
свои часы, вкладывал в каждые пеструю кукушечку. Разошлись часы по свету,
разнесли славу мастера. И сыскали его тогда королевские слуги. Услыхал он
обо всем, что дома творится, и отправился к королю. А тот и говорит:
- Ну что же. Сделай мне... королевские часы. Да не с какой-то там
деревенской птицей, а такие!..
И развел руками.
Взялся Карой за работу. Подбирает камешки, точит шестеренки, ладит корпус.
И посмеивается.
Вот и готова работа. Приносят часы к королю. Все в золоте, серебре,
брильянтах. Король глаз не в силах отвести, ждет, когда часы бить начнут.

И вот стрелки большая и маленькая сошлись на двенадцати, раскрылись
дверцы. Выехал в золотой коляске гордый и грозный король. На нем золотой
мундир, эполеты, усы лихо закручены, на голове корона. Раскрыл рот да как
гаркнет на весь дворец:
- Ку-ку!!
Придворные остолбенели. А живой король открыл рот, чтобы повелеть предать
мастера злой казни, но вместо этого оттуда одно:
- Ку-ку!
Так он от стыда и умер. И никто не пожалел глупого короля.
А веселый мастер Карой продолжал странствовать по свету с котомкой за
спиной и пестрой кукушкой на плече, мастерить часы и дарить их простым
людям, а кукушка в каждые часы откладывала по яичку, чтобы во всех-всех
жили ее детки, людей будили, на работу провожали или просто веселили.
Может, и к нам заглянет мастер с волшебной птицей. чтобы и электронные
часики оживить. Только надо немного подождать.
Людмила Богданова.
Гомель.
Как писать пиратские повести.
Возьмите ручку и бумагу (если они у вас есть), сядьте в тихий уголок и
сделайте вид, что вы ничего не делаете (вариант: умное лицо).
Никого поблизости нет? Тогда вперед!
Все очень просто. То есть, конечно, непросто. Ручка не пишет, а бумага
пугает. Повестью хочется осчастливить все человечество. А вдруг как оно
не осчастливится? Слова не идут на бумагу. И как писать, пока не очень
понятно. Но оставим пока человечество в покое. Моря! Приключения! Паруса!
Вот тут-то самое время заглянуть в наше пособие.
ATTENTION!
Первое, что надо сделать - это дать название пиратскому судну (для
тех, кто не знает: ударение на первый слог!). Подойдет что нибудь
экзотическое:
"Барракуда,"
"Каракатица,"
или грозное, ну, к примеру:
"Месть,"
"Молния,"
"Буря,"
"Гром,"
"Ураган."
(тайфун, цунами, торнадо - смотри метеорологический справочник).
А чтобы придать убийственности, к названию следует подобрать
соответствующий эпитет. Весьма подходит слово "ЧЕРНЫЙ" ("Черная
месть", "Черный бурак", "Черная макарона" ( В. П. ) ! ) Менее
эффективны определения: "кровавый, красный, саблезубый" (прочие
найдите сами. Девушкам подойдет что-нибудь романтическое, скажем,
"Кровавая помидора" либо "Призрачная мстительница"; впрочем, на вкус и
цвет проблем не бывает).
Cудно названо. Теперь нужно позаботиться о главных героях. Таким может
быть, например, боцман (он же кок - повар, то есть, и роковой
влюбленный). Имя - непременно Боб, а к имени во всяком уважающем себя
пиратском романе всякий уважающий себя автор непременно добавит
прозвище: Боб Железная Пятка! (Белая Тряпка; Роковая Тяпка; Стальной
Сапог...) Боб - положительный герой и (по закону жанра) должен
бороться, на выбор автора, с мерзким Капитаном (Тараканом,
Квартирьером, всем экипажем). Капитан (по тому же закону) обязан быть
бледным (усталым, изможденным, усатым, одноглазым, хромым, безногим,
рогатым), должен мерить палубу всеми доступными ему средствами и
изрекать гневные ругательства:
- Черт побери!
- Черт подери!
- Каррамба!
(или, для тех кто не любит иностранных слов: - Коряга!), а также
обещать всех чертей и дьяволов в чью-либо селезенку.
На это герой (Боб Рваный Плед (одеяло такое шотландское)) должен
изысканно отвечать:
- Ты сам себе злобный кто-нибудь (баклан, альбатрос, капитан).
Еще в повести должны быть разные виды бурь, штормы, акулы, осьминоги,
черное чудовище, перегоревшая лампочка в маяке, крысы в трюме и
(обязательно!) звон шпаг, треск пистолетов (можно: курков), вино и
женщины (последнего особенно много). Женщины должны царапать злодеев и
ежеминутно (а можно и чаще) падать в обморок.
Краткое примечание:
Вино водкой не заменять, водка годится для повестей о нашествии на
Русь монголо-татар.

Следующее. С иностранными словами (парус, якорь, брынза, мамалыга)
обращаться бережно. Всю морскую терминологию придумали англичане и
голландцы, а у нас по-английски еще так-сяк, а по-голландски точно не
умеют (разве что сыр, так его в Москве выпускают, это факт). Так что
никаких кнехтов, крюйтов и гафелей. Ну, про то, что "боцман на клотике
чай пьют", и что "юнги макароны продувают и якорь чистят", а старпом
швартовы не отдает, про это можно, только с умом, осторожненько. Читатель
- он как заяц пуганый: раз поймаешь - в следующий станет тебя за три
улицы обходить!
Твердо запомни, дружок, четыре фразы: "Поднять паруса! Поднять якоря!
Спустить паруса! Бросить якорь!". Где остальные? Потерялись по дороге.
Но это в конце. А пока - вперед.
Лево руля,
Право руля.
ПИАСТРЫ!! (это ругательство такое, японское. Для самых маленьких).
P.S. О том, как писать fantasy читай в следующем номере.
*Витражи Миров*-1 Л.Богданова "...пиратские повести"
Л.Богданова "... пиратские повести" *Витражи Миров*-1
Людмила Богданова
"Грустная история"
Август. Утро. Спросонок
Дождик совсем окосел.
Звaть меня поросенок,
И я бреду по росе.
Нет у меня ни шпaги,
Ни гaсты, ни ржaвых лaт.
Но доблести и отвaги
Хвaтит нa всех подряд.
Я нaпрaвляюсь в гости.
Глaзa изучaют дaль,
Мой блaгородный хвостик
Зaкручен в тугую спирaль.
Но лишь душa встрепенулaсь,
Окрaсив скулы зaрей,
Фортунa ко мне повернулaсь
Зaдом... то есть, спиной.
Лишь тявкнулa в роще лисицa
И прекрaтился дождь -
Мне в пятку коллегa-рыцaрь
Вонзил ментaтельный нож.
Лежу нa блюде уныло.
Скупaя слезa течет.
Я дaже хрюкнуть не в силaх
Штрифелем зaткнут рот.
Жaждaл я пaсть со слaвой,
И тем ужaснее шок!
Грубо, невеличaво
Я был зaпихaн в мешок.
И все ж отбивaлся отвaжно,
Слaбость и боль гоня.
Но гнусный нaсильник двaжды
Стукнул... пaлкой меня.
Все. Я лег бездыхaнным,
Злой тоски не сдержaть.
Из левой пятки нaхaльно
Торчит ножa рукоять.
Лaдно. Рыдaть не будем.
Брaтья, сдержите стон!
Я возложен нa блюде
И подaн нa прaздничный стол.

Розочки из бумaги
Вдеты в ушки мои.
Врaги не ценят отвaги,
Не ценят чести, увы!
Мне изменяют силы...
Ну кто подстaвит плечо?!..
Укропом и перцем сдобрили
Гордый мой пятaчок.
Я чесноком удушен,
Кислым облит вином,
И предaтельски скушaн
Зa этим пышным столом.
Не взрыдaли крaсaвицы пылко,
Прижaв плaточки к щеке,
И не дрогнулa вилкa
В рыцaрской злой руке.
Но знaйте! Я пaл героем!
И я лечу в небесa,
И вечно будут со мною
Август, дождик, росa.
*Витражи Миров*-1
Людмила Богданова.
Гомель.
Снег вершин.
Ей было шестнадцать. Ее звали Лоиль - Снег Вершин, - она любила свое имя.
То ли она скользила, как луч, то ли мозаика пола скользила под ее
башмачками. Мех у щиколоток, золотой браслет у локтя и на шее - мерцание
благородного орихалька: цепочка со щитом - больше на Лоили ничего не было.
Да еще плащ из волос цвета высохшей соломы, но Лоиль называла их золотыми;
им немного удивлялись - ни в мать, ни в отца, у тех черные. Говорили, в
бабку. Лоиль никогда не видела ее, та умерла давно, даже мать помнила ее
смутно. Скользя по зале, наткнулась Лоиль на укоризненный взгляд Светлой
Матери, согбенной над прялкой, и подумав, что грешно кружиться вот так,
без ничего, перед богиней, бросила ей на голову голубую тряпку: не
подглядывай. Потом застыла перед зеркалом в гаснущем солнечном луче.
Овалом выступала из колонны отполированная стальная поверхность с
завитками из ниневий и повоя в вершине и изножии, точно рождалась из
темного камня, и в ней чудесным образом проступали другие колонны, тьма
галереи, лиловые и алые стекла витражей - и она вся, Лоиль, от темени до
маленьких ножек, нагая дева с телом белым, как снег, и глазами, похожими
на аквамарин. Она выгнула ногу; закинувшись, кончиками пальцев коснулась
мыска, и кожа заструилась, как матовый шелк. Лоиль знала, что прекрасна.
Но пора было одеваться. Движениями легкими и напевными дотягивалась она до
одежд, набросила на тело белую широкоскладчатую сорочку, под которой груди
обрисовались тугими чашами и в колыхании табена круто выгнулись бедра.
Бедра немного сердили ее, казались нерасцветшими, по-детски худыми, Лоиль
хмурилась. И оттого обошлась не одной юбкой, а двумя. Сперва запахнула
полотняную белую из блестящего жесткого льна с ломейским кружевом поднизи,
а поверх бархатную бледно-зеленую, сразу делаясь круглее и крепче; потом
затянула под грудью черный корсаж на шнуровке, готовая переломиться в
стане, стройная, как тополек. Открыла ларец на хрустальном поставце,
сплетенный из тонких орихальковых проволок, где дивным узором расцветали
неведомые цветы, раковины, деревья и глядящие из чащи звери. Рядом с
ларцом стоял узкогорлый кувшин из цельной стали с узорной насечкой, и в
нем охапка голубых маренок. И кувшин, и ларец казались сотворенными рукой
одного мастера. Давным-давно, когда Лоиль едва успела родиться, они были
отбиты у кочевников; говорили, будто это работа Странников либо
златокузнецов Ратанги, теперь ее секрет утрачен.
В ларце лежали золотые нити, перстни с гранеными каменьями, наручья, цепи
и ожерелья; Лоиль выбрала среди них два парчовых зарукавья и нить мелкого
зеленого сагьерского жемчуга, украсила им грудь и высокую шею. После
длинными, подобными стилетам, булавками собрала локоны, оставив
свешиваться несколько пушистых прядей - искусно, точно они выбились сами
собой, - отчего сделалась особенно хорошенькой. Рядом с булавкой воткнула
влажный, легкий, как туман, цветок. И, держа в вытянутых руках овальное
зеркальце в костяной, похожей на морозный узор рамке, закружилась по зале,
удивляясь в который раз мастерству сунских кудесников, позволивших ей
видеть себя так ясно и собой восхищаться. В зеркальце отражались блестящие
глаза, щеки, нежные, как абрикос, зеленые струи рясен вдоль щек и висков,
цвета ярчайшей кандинской розы губы. Лоиль запела.

Звон колоколов просыпался, как горошины на стеклянное блюдо. Она уронила
зеркало. И побежала каменными переходами, путаясь в юбке и не желая
встретиться с кем-нибудь. Походни горели редко, скважни были темны, но она
знала тут каждый поворот и каждый камень. Перед тем, как войти, она
провела рукой по волосам, оправила одежду и глубоко вздохнула, что здесь
нет зеркала. Стражники, как всегда, заступили ей дорогу. Лоиль произнесла
условные слова, с гордостью думая, как повинуются ей эти могучие воины в
пероподобных харарских доспехах и с каким восторгом глядят на нее. Под
этими жгучими взглядами, расправив плечи и гордо неся голову, переплыла
она в предпокой и тут запнулась. горбунья выходила из обиталища Верховной.
Они едва не столкнулись. Лоиль помыслила. что не к добру уронила зеркало.
Ей не хотелось встречаться с лечьцей. Та ничего не скажет, конечно, но от
ее взгляда холодный ветерок пробежит по спине и долго будет зябко и
противно. Лоиль же не виновата, что ей хочется быть красивой даже там, где
медленно и мучительно умирает человек. Пусть следуют уставу в одежде
госпитальерки-нищенки, подобранные из милости, пусть исповедуют
единственно милосердие к страждущим - Лоиль хочет жить! Быть красивой,
дышать полной грудью, петь во весь голос, отбросить мерзкие тряпки и ничем
не прикрывая золотистую голову. И стать чьей-либо женой. Она слишком жива,
чтобы добровольно от этого отказаться. "Я ненавижу тебя! Уходи!" И в то же
время она боялась этой горбуньи - состарившейся прежде срока, с трясущимся
подбородком и всеведающими глазами, боялась не столько за страшный облик,
сколько за то, что эта женщина, наделенная чудесной властью, могла сделать
с любым, боялась - и не могла себя заставить хотя бы почитать ее, как
делали это другие. А ведь Лоили следовало ее почитать. Хотя бы как жену
вуя. Безродную! Как, как мог он - наследник древней крови, - жениться на
такой женщине?! Околдовала? Но еще отчаянней презирала Лоиль Антонию,
сестру отца, вторую, унизившую род, соединя свою жизнь с купцом и
разбойником, огромным, подавляющим своей силой, похожим на седого
сирхонского медведя, ненавидимым до боли в стогнах и желанным до того, что
иногда Лоили хотелось себя за это убить. Она не отвечала, когда он пытался
с ней заговаривать, а он смеялся на это, и смех его был похож на ворчание.
А она носит Щит Предка на груди, женщине больше пристало веретено, так
сказал ей как-то отец. Лоиль взвилась, она кричала, что не желает
потворствовать безродным, она дочь барона и будет поклоняться Щиту...
- ... именем которого меня убивали. - И прибавил: - Откуда в тебе столько
гордыни? Не понимаю...
Больше они об этом не говорили. Лоиль не спрашивала у матери, но
догадывалась, что та на ее стороне.
А еще отец заставил ее быть сиделкой при Верховной. Будь воля, Лоиль
никогда не пошла бы на это, хотя когда горбунья набирала девушек из
госпиталя, некогда основанного ею и посвященного Хатанской Деве, каждая -
родовитая и безродная - стремилась удостоиться этой чести. Отец сказал,
что хочет видеть Лоиль среди них. Когда мать услышала это, лицо ее
заледенело и поджались уголки губ. Как всегда, когда заходила речь о
Верховной. Но она ни словом не выдала при Лоили своего неудовольствия.
Потом, когда считала, что дочь ушла, произнесла что-то тихо, а отец
помянул Хатанскую деву, Лоиль не поняла, зачем. Но мать улыбнулась горькой
улыбкой: видимо, для нее в этом не было тайны. А нынче Лоиль не хочет
перерешать, даже если бы мать и добилась своего. Потому что есть Райнар.
Он есть, и у Лоили замирает сердце и подгибаются ноги. Но будет ли
что-либо? Она не скажет горбунье, что ненавидит ее, чтобы та не огневалась
и не открыла правду. Что ты мне нагадаешь, горбунья?..
- Не иди...
- Разве я опоздала?
- Нет...
Зачем же указывать мне, подумала Лоиль и, не оглянувшись, толкнула дверь.
Чтобы не раздумать. Ей всегда было тяжело входить сюда, воздух казался
спертым и плотным, со сладким привкусом тления. Хотя окна и были
распахнуты настежь, и в густо-синих и алых витражах сиял отблеск влажной
висящей над тополями звезды. Ветер трепал, ерошил сад, резные листья
обрисовывались на фоне неба, и сад был похож на лес. Запахи влажной зелени
и земли врывались в покой, мешаясь с ароматом белой наранхской сирени,
расставленной в плоских тяжелых чашах с наплавленным узором звезд и
цветов. Ковер, сшитый из шкур белых локайских лис, был брошен на мозаичный
пол у постели, ноги утопали в нем по щиколотку, прикосновения меха
доставляли блаженство, а шаги делались неслышными. А на постель глядеть не
хотелось. Едва взгляд поворачивал туда, у Лоили начинался спазм удушья. и
она неслась к окну, перегнувшись через подоконник, долго пила настоянный
на весенней листве воздух. А потом, стиснув зубы, обращалась к своим
обязанностям. Обязанности были несложны. Верховная чаще спала, и тогда
достаточно было сидеть подле нее, иногда подать воды, взбить подушку, и
Лоиль склонялась, тщательно пряча брезгливость. Когда же речь заходила о
делах, девушке приказывали уйти.

Брезгливость можно было и не прятать: верховная была слепа. Хотя иногда
Лоили казалось, что та видит тех, кого любит. И поворачивает взгляд на
огонь свечи. Но потом заглядывала в ее длинные глаза с неестественно
расширенными зрачками в яшмовых овалах радужки и понимала. что
заблуждается. Ей делалось страшно. Лицо верховной было похоже на
изуродованную шрамом маску, а руки, лежащие поверх одеяла - в них часто
приходилось втирать лекарства - иссечены тысячью мелких незаживающих
царапин. Лоили было отвратительно это и иногда казалось. что верховная не
может ни двигаться, ни говорить. Это была страшная, продлеваемая насильно
агония. А Райнар прикасался с нежной лаской к этим ужасающим рукам, к этой
маске лица - и ему не было противно! Лоиль не понимала его. До какого-то
дня он казался ей щенком, глупым и нахальным, хотя и был старше ее на год
и словно не замечал ее презрения. А она ходила и злилась на него. А
однажды, придя сюда, в этот покой. вдруг увидела его в луче света с
динтаром в руках, тяжелые рамы качались и луч плясал, и его темные, как
кора ореха, волосы отливали золотом, а лицо и вся тонкая вытянутая фигура
- как рисунок на старинных гобеленах. Бронза с розовым и текучий воск. А
голос чужой: взрослый, глубокий и бархатный. Он пел для верховной, как мог
бы петь его отец. Ничего не видя вокруг себя. Лоиль застыла, покачнувшись,
осознавая, что он похож на древнего северного короля, Предка, приведшего в
Двуречье их народ. И полюбила его.
"Ибо крепка, как смерть, любовь;
люта, как преисподняя, ревность;
стрелы ее - стрелы огненные.
И великим водам не дано загасить любви,
ибо она - пламень весьма сильный."
Лоиль увидала черноволосую осунувшуюся девушку у витой колонки балдахина и
задохнулась. Вот уж кого ей меньше всего хотелось бы видеть. Могла бы
позаботиться о том, чтобы не мозолить глаза. Знает же, как Лоиль не терпит
ее, любимицу горбуньи и ее примерную ученицу. Дара, дочка цветочницы из
предместья Прачек. Уродина. И смеет любить Райнара, ее Райнара! Если Лоиль
дочь командующего, это не значит, что у нее нет глаз! Райнар никогда не
унизится до этой... Хотя его мать... А ее отец... Мать молчит, но Лоиль не
слепая. А простолюдины смеют петь и рассказывать легенды. И Райнар... Она
топнула ногой и крикнула, что это ложь. И что этого не было никогда.
Никакой Хатанской кареты и никаких молний на клинках, а Стрелки - сказка
для маленьких. А он показал ей сожженный до половины клинок и сказал. что
нет ничего дурного в такой любви, и сказал, что если бы не был сыном
своего отца, то не отказался бы быть сыном ее. Лоиль подумала, что
возненавидит его. Мать, увидев клинок. сказала, что незачем носить в дом
испорченные вещи и хотела выбросить его, а потом Лоиль увидела тот же
клинок в покоях верховной и поняла, что мать опять что-то скрывает. Не-ет,
ей вовсе не хотелось видеть эту дурочку Дару. Ее и Сверрира, сына
горбуньи. Тот весь пошел в матушку и ходил за верховной, когда горбунья
болела - а теперь это случалось часто. И смотрел на верховную такими
глазами, что Лоиль не выдержала однажды:
- Не пойму, чей ты сын - моего дяди или мужа верховной!
У них ведь были одинаковые глаза: длинные, синие, обреченные.
Сверрир виновато улыбнулся, улыбкой напоминая мать. Вот так же он
улыбался, глядя на Дару. Лечец несчастный. самое мужское занятие!..
Сверрира в покое не было, зато была мать Лоили. Лоиль вздрогнула. Она
стояла в тени высокой створчатой двери, и мать ее видеть не могла. Сидела
на краю постели, наклонясь к верховной, профилем к Лоили, и лицо е было
хмуро. Верховная утопала в подушках, раскрыв глаза. И тогда Лоиль чуть ли
не впервые услышала ее невнятный голос:
- Ис-тар, я прошу тебя...
- Ты не должна говорить так. Твоя жизнь драгоценная для нас.
То ли слишком дрогнули губы, противореча словам, но Лоиль поняла. что мать
лжет.
- Ты понимаешь: это агония. Мне легче умереть, чем переносить то, чем вы
пытаетесь поддержать мою жизнь.
Лоиль удивилась. Ей казалось до сих пор, что верховная ни о чем не
догадывается, они долго и старательно обманывают ее, и им удается их
обман. А та все знала?! О Предок! Лоиль поняла. что верховную можно
уважать. Маска верховной исказилась:
- Сделай это, Истар! Никому другому я не смогла бы это сказать. Ни Мэю,
ни... Гэльду. Им будет... жаль.
- А мне... не будет?
- Ис-тар...
- И вообще, эта девочка... - Истар указала рукой на откинувшуюся к
столбику бледную Дару. Лоиль подумала, что та сейчас упадет без чувств.
- Она... не скажет ничего.
Каждое слово давалось верховной с трудом, лоб покрылся испариной.
Неимоверным усилием подняла она руку и накрыла ладонью запястье Истар. У
той стало страшным лицо.

- Я... не могу.
Не могу, не могу! Хотя это так быстро решило бы все. И Гэльд...
Лоиль закричала.
Истар вытащила ее в переднюю. У матери были железные руки, и Лоиль висела
в них, как тряпичная кукла, закатив глаза. У стражников были потрясенные
лица.
- Ей плохо, - сказала мать. - Воды. И Христю к верховной, скорее!
Истар подчинились беспрекословно. Лоиль сжимала губы - это было
единственное, на что она была способна сейчас - и отчаянно мотала головой.
Вода текла по подбородку, по шее, расплескивалась. Истар устала Лоиль
держать.
- Помочь? - спросил участливо стражник.
- Нет, - отвечала Истар резко и поволокла Лоиль за собой почти силой, едва
не выворачивая руку - та спотыкалась, готовая рухнуть, не в силах идти. К
счастью, идти было недолго. Мать втащила ее в тесный сводчатый покой и
бросив на бело-пятнистый мрамор, первым делом заперла дверь. Дверь была
двустворчатая, высокая, с тяжелым засовом, Лоиль следила за матерью из-под
растрепанных волос и ей делалось страшно - сдвинуть такой засов ей не
хватило бы сил. И кричать бесполезно. Истар задернула бронзово-черный
занавес и обернулась к дочери. У нее было страшное лицо. Лоиль не могла
сопротивляться, Истар за плечо подтащила ее к противоположной стене и
снова бросила на колени, и если бы не держала ее, то Лоиль упала бы
навзничь; ее одежда была в беспорядке, прическа рассыпалась, волосы
душистой спутанной завесой закрыли лицо, но сквозь них Лоиль увидела то,
чего никогда не видела прежде и не могла и предположить, что такое
существует. Перед ней среди голых каменных столбов висел на цепях
блестящий щит с бронзовым жестким ликом, и к нему от бронзовой чаши
поднимались языки огня, а в глубине ниши, за щитом, стояла эбеновая
женщина, укрытая покрывалами, с золотым обручем у висков. Под ноги женщине
была брошена золотая и тонкая сунская ткань. Они были в святилище Предка и
Черной Сестры.
Мать разорвала на Лоили сорочку, обнажая груди, и взяла с низкого
жертвенника под огнем чашу с молоком и стеклянный нож. Лоиль затрепетала.
- Клянись молчать.
- Не-ет...
Истар за волосы оттянула назад ее голову: так, что глаза Лоили уперлись в
зрачки божества.
- Чей знак ты носишь на груди? Клянись.
Губы плохо повиновались Лоили, она едва могла шептать, а когда мать
рассекла ей грудь и кровь закапала в молоко - повалилась ничком в холод
пола, желая погаснуть. Истар плеснула содержимое чаши в огонь.
Потом занялась дочерью. Смоченной в едкую жидкость губкой обтерла рану,
обожгло болью, но кровь унялась. Истар плеснула в круглый бокал без ножки
золотого вина и принудила Лоиль выпить, зубы той так сильно стукнули по
краю, что раздавили стекло, и острый скол раскровянил рот. Но Лоиль
очнулась. Зато Истар мучительная борьба и полученная клятва точно лишили
силы, и она стояла обвиснув плечами, опустив черное лицо; бокал, который
нельзя было отставить недопитым, вздрагивал в ее руке. Лоиль глядела на
мать, презрительно кривя красный рот.
- Взяла меня в сообщницы?
Истар вздрогнула, в глазах мелькнула боль.
- Ты думаешь... я могла бы это сделать? Я люблю ее.
- Больше, чем отца?
- Это несопоставимые вещи.
Ответила сухо и отвернулась к стрельчатому окну с ромбовидными золотыми и
коричневыми стеклами. Со спины худая, одетая в черное, с высокой блестящей
прической, Истар казалась сестрою Лоили, они были теперь, в этом
молчаливом противостоянии, как два клинка, харарский и ясеньский, Лоиль
облизала окровавленный рот. Потянула на плечо сорочку.
- Ты изуродовала меня.
- Мужчины любят не за это.
- Я могу идти?
Отцу она сказала, что порезалась... Грудь под повязкой отяжелела и
набрякла, Лоиль боялась. что это увидят все; будто левой стороной своего
тела она девушка, а правой уже женщина, и молоко вот-вот брызнет из
набухшего соска; полотно неплотной повязки растягивалось, окутывая сухим
теплом, ерзало под одеждой, потом вдруг стало мокрым... В бреду она
кричала на мать.
Потолок был деревянный и очень низок, в широком окне плескалось бледное
пламя - отражение светильника; постель качалась, как ладья, хотелось
уцепиться за нее руками. В голове бродил сухой жар - колкое и пьянящее
летнее сено - а правая грудь была мокрая и тяжелая, точно не ее. От
сквозняков толкались гобелены. Лоиль поняла. что нага. Сверрир, бесстыдный
мальчик, калил над огнем белый ясеньский нож. Лоиль не поняла. что ему
нужно. Боль пришла не снаружи, а словно изнутри - мгновенная, жгущая,
зарница месяца зарева, вязнущая в мокром тесте. И еще две зарницы. Лоиль
со стороны услыхала свой крик. Сверрир мял ее грудь, и пальцы его были
сильны. как у мужчины. Железные. Мял и тискал, и тело брызгало кровью и
гноем. как Лоиль исходила криком. И пыталась оттолкнуть его но руки точно
приклеились к кожаному одеялу. Потом широкое раскаленное лезвие легло на
отверзтые раны. Лоиль захлебнулась. Сверрир плакал вместе с ней, склонясь
так низко, что смешивалось их дыхание, и склонялся все ниже, пока Лоиль не
слила с его губами свой обожженный запекшийся рот. Потом его пальцы
успокаивали боль. Повязка была сухой и жесткой, царапала...

Горбунья не пришла. Мать сказал, что она хворает. "Ты мне не веришь?"
Брови матери были сведены к переносице, лицо почерневшее, губы сухи. Мать
не плакала.
Она наливала Лоили золотое вино с травами. Лоиль отказывалась от питья.
Она не помнила, приходил ли отец. Райнар не пришел. Выходит, он не любил
ее. Не любил. Не любил.
... Пятна солнца дрожали на потолке, небо за окном было ослепительным. Шел
студень. Лоиль впервые вышла из покоя. Только тогда она узнала, что
верховная умерла.
Лоиль спрятала свое уродство в тяжелый бархат, глухой под горло на частых
крючках; широкая юбка с треном, широкие рукава, сходящие на нет к
запястьям, и ни искорки золота ни в ушах, ни на пальцах. Бледная, как
снег, в золотой сетке распущенных волос, она шла, шатаясь. Она искала
Райнара. Она побежала бы к нему, если б могла бежать; ни у кого не
спросясь совета. Она встретила его на повороте коридора. где яшмовая
колонна уходила к витой капители, и солнце било спереди и сбоку, и он шел
в этом солнце - королевич со старинного гобелена, шел, как слепой. Лоиль
угадала, что он бледен, что почти не похож на себя. Как после долгой
болезни. И бросившись к нему, обняла и прижала к себе, согревая, и сердце
билось у горла неровно и часто, и точно струна дрожала и ныла в больной
груди.
- Мама!!
Потом увидел лицо Лоили, обращенное к свету, и отшатнулся.
- Я-а... не хочу никого видеть. Уйдите!
... темный коридор с осыпающейся штукатуркой, впереди за хрупкими дверьми
пролом винтовых ступенек, и по бокам две чаши с огнем. Сверрир замер у
стены. Лоиль загораживала ему дорогу.
- Ты хороший... ты добрый... ты не прогонишь меня!..
Пальцы слепо скользнули по его лицу. под ними была теплая кожа. шершавость
бровей, разлетающиеся синие глаза.
- Ты не уйдешь... Не уходи, слышишь?! Я не отпущу тебя...
Она рванула обеими руками рыжий глухой бархат, и платье распалось надвое.
Рыжее, как кровь. Потом треснул табен сорочки. И, как сердцевина плода, из
оболочек выступило прекрасное тело: бедра, круглый золотой живот, левая
грудь, как яблоко, напоенное соком, и сухая, сморщенная правая. Все жаркое
устремленное тело. И летящие руки обрывали крючки с котты Сверрира,
распутывали шнуровку на рубашке, упал к ногам кольчатый звонкий пояс.
Золотая сердцевина плода, дышащая огнем, и бледное лицо над ней. И шепот:
- Я уродливая, я знаю! Возьми меня!
- Не-ет...
Он не понимал, как сумел вырваться - не держали ноги. Побежал, пригинаясь,
стремглав, заслоняясь ладонями.
- Ты трус, трус! - неслось вдогонку. - Сын горбуньи!
Хриплый крик вперемешку со слезами. Молнии глаз. Потом Лоиль качнулась к
стене и била. била в нее кулаками, кровяня кулаки, полуголая, и
захлебывалась в слезах.
4 - 12.01.90, Минск - Гомель.
Людмила Богданова
Справка, что я псих.
- Получил! - Юлька ворвался в комнату общежития, потрясая желтой бумажкой
стандартных размеров и буквально захлебываясь от счастья. Был Юлька низкий
и худой, но голос звучал ого-го, как у известного оперного баса с
неросской фамилией. - Получил!!
Студенты бросили все и столпились вокруг.
- Отойдите, отойдите! - голосил староста группы Камышкин. - Дышать не
видно.
Ага, разбежался. Всем хотелось пощупать счастливчика, почти именинника. Не
каждому на курсе удавалось получить справку, что он является
государственным психом. Можно сказать, за последние десять лет никто не
добивался подобной чести. А вот Юлька добился. На него смотрели сверху
вниз, но с уважением.
- Ну и? Ну и? - частила и подскакивала пухленькая Оля Рабинович.
- Одно противоэтичное деяние без нанесения материального и физического
ущерба, - сообщил Юлька с гордостью.
- Пф-фе, - скривилась признанная красавица факультета Верочка,
презрительно, как сериал-дива, тряхнув прической. С волос полетели искры,
и кое-кто, забыв, что это писк моды, шарахнулся.
- Посадник добился от вече во избежание, - Камышкин внушительно поднял
перст.
- А что? А что ты сделаешь? - заволновался народ.
Юлька разгладил справку, почти лиловую снизу от количества печатей.

- А давай, - разволновалась Олечка, - а давай прилюдно разорви и растопчи
парсуну посадника.
- Пф-фе, - изрекла красавица Верочка.
- Банально. Было уже. И никакого удовольствия.
- А давай...
- Голым по городку пройти? Холодно, простудиться можно.
Все посмотрели на Юльку: да, простуды он мог не вынести.
- А давай голосовать всех в партию защиты прав домовых.
- Вот они тебе тогда и организуют... - мрачно предрек сутулый студент по
прозвищу Макар.
- А еще можно плюнуть на лысину ректору.
Юлька вздохнул. Он подумал, что буча уляжется, и тогда он украдет на
клумбе перед общежитием розы. Просто так, не по справке. И объяснится
наконец в любви Верочке. Он псих, ему можно.
Людмила Богданова
Сила воображения.
Из навесного шкафчика у Игорька пропала банка кофе. Взять его было некому
- в доме третий день они были втроем: Игорек, сибирский котяра Паштет и
домовой Кататиныч. Пристрастия кота были ясны из его имени; а домовой,
конечно, приворовывал, но в основном шкурки от сала и цветные скрепки:
домовые кофию не пьют.
Игорек потеребил бритую голову и отправился в магазин.
Вторая банка пропала через полчаса столь же таинственным образом: Игорек
из кухни не удалялся, а ключ от шкафчика висел у него на груди.
Игорек выключил ненужный чайник, поставил на место кофе кильку в томате,
счастливо отысканную в холодильнике, оставил дверцу шкафчика приоткрытой и
сел, положив на колени молоток. Два часа ничего не происходило. Паштет с
упоением таскал по кухне сосику, Кататиныч гремел скрепками в кабинете, а
кильки стояли - ну чего им сделается, килькам?.. И тут из пыльных глубин
шкафчика появилась рука...
Возвращаясь с опорожненным мусорным ведром, Игорек встретил около лифта
соседа-писателя. Рука того болталась на перевязи, а лицо было
нежно-зеленое, как свежий огуречный салат.
- Геныч! - ахнул Игорек.
- Да понимаешь... - Геныч вздохнул. - Издательство требует. А у меня еще
тридцать страниц нет. Посадил я его пить кофе. Ну, выпил, все нормально. А
тут приходит к нему девушка. И опять кофе!
- К кому? - переспросил Игорек, чувствуя, как мурашки ползут по голой
голове.
- Да к герою! - Геныч одушевился, даже порозовел немного. - Надо же
тридцать страниц заполнить. - Ну, напоил он девушку. То, се. А тут
компания. И опять кофе. Лезет он в шкафчик... И представь, хочу набрать
"кофе," а у меня "кильки в томате" получаются. А потом как даст по руке!
Больно.
- Да уж, - вспомнив свой молоток, согласился Игорь.
Богданова Людмила.
Гомель.
ВИСА - а - СУННИВЭ
1. В год Последний до Черты Серое воинство вошло в людские пределы.
Неостановимо текло оно к неведомой цели, и воронье реяло над ним днем, а
по ночам крылья нетопырей разрывали воздух. И горе было тому, кто не
успевал уйти с пути их. И раскаялись те, что пытались воспрепятствовать
им. Ибо шли они по костям, и земля, цветущая перед ними, позади обращалась
в прах. и стонали жены у разоренных жилищ, и покинутые дети рыдали на
дорогах. И ночи горько пахли гарью и сладко - разлагающимися трупами; и
серые кони их топтали жнивье.
2. Но была Серая Дева, идущая рядом с ними и впереди их. То исчезая, то
появляясь, шла она, и ветер рвал ее серые одежды. И коня она не имела, но
была быстрее конных, и часто видели ее на холме подле Идущих. Совсем
слабой казалась она, одинокая, но была страшнее их, ибо Серое воинство не
ведало Цели, а ей Цель была известна.
3. Был белым шатер ее с золотым шитьем. Зеленым было знамя ее. Огромными
были полки ее, как вырвавшийся из теснины ураган. Сине-серым смерчем
закручивался он, сине-серым от харарских доспехов; и как кровь, рубины
горели на них, и острия мечей горели белым острым огнем, а стрелы,
спущенные с тетив, затмевали солнце. Земля дрожала от топота их коней.
Земля лежала в ямах нагая, и ветер играл ее прахом. Кони, сойдя к воде, до
дна выпивали реку, и желтый и серый ил оставался на дне ее, и в нем бились
красноперые рыбы. Застилал небо дым их оранжевых костров и пестрые бунчуки
бились над шатрами.

4. Ей во власть дана была третья часть земли. И боялись слуги ее, ибо нрав
владычицы был переменчив, как месяц вьюжень. И покорялись ей во всем.
Столько золота было на ней, что хватило бы затопить шатер; ее кольчуга
шуршала и переливалась, как чешуя боевых змей, а в налобнике сиял косо
застрявший в серебре синий камень. И кольчужная сетка шлема была тонка,
как паутинка, из скрепленных лучами золотых монеток, но ее не взял бы и
орихальковый меч. За шлемом не было видно лица, разве скошенные глаза над
высокими скулами и презрительный маленький рот. Ниже литые доспехи,
чешуйчатые рукава до локтей, а от них та же сетка, собранная наручнями. От
наручней цепи к диску, прячущему ладонь, и от него к перстням с
остроконечными пластинами, среди которых узкое золотое кольцо терялось
совершенно. И нож в простых ножнах у бедра, нож шириной в ладонь, с черным
лезвием и золотыми письменами по нему.
5. От рождения ему было дано имя Энлиль. Прозывали его Райнар, что значит
"Серебряный Всадник". Ему грянуло семнадцать, и он пришел. И серебряное
кольцо было на руке его, как память о долге воина. И конь его был бел, и
душа чиста, и доспехи светлы, как снег на горных вершинах. И он имел руки
воина и глаза ребенка; и волосы его были подобны дыму, и глаза синие, как
предвечерний свет. И тяжкий меч висел у бедра его. И дано было ему
обрашать души к свету, и исцелять незрячих, и прощать раскаявшихся. И
бежали враги его. И люди шли за ним, но он был одинок.
6. Море было зеленое и золотое от солнца. Над ним реяли белые чайки, в нем
дрожали прозрачные медузы; лепестки пены сохли на слежавшемся песке. Море
шумело. Оно выбрасывало обломки досок, и бурую траву, и осколки ракушек, и
блестящие гладкие камни. Море лизало ноги идушей. Девочка была одна на
берегу. Босоногая девочка в голубой линялой юбке. Были исцарапаны руки и
ноги ее, но девочка не замечала этого и смеялась. И море было в ее зеленых
глазах, и зеленая косынка подобна краешку волны. Смеясь, собирала она
раковины на песке - рогатые и гладкие, и закрученные в спираль, раковины
синие, как кобальт, и пурпурные, и померанцевые, и складывала их в
передник. И тогда Энлиль увидел ее, такова легенда.
- Кто ты? - спросил он, удерживая коня.
- Я Герти.
Она подняла смеющиеся глаза, и в них было море. И Серебряный Всадник
затрепетал. А она уронила раковины.
- Герти, - повторил он. - Виноградинка. Сколько тебе?
- Мне тринадцать. Я уже взрослая.
И прикрыла косынкой маленькую грудь. Энлиль закусил губу.
- Я ищу дорогу.
- Город вон там, за холмом.
Она указала рукой.
- Да.
- Почему ты не уезжаешь?
Мука была в глазах его. Девочка перестала смеяться. Она протянула ему
рапан, так говорит легенда. Он был еше влажный, серо-зеленый снаружи и
оранжевый изнутри. Энлиль принял его (винол рос), и пальцы их
соприкоснулись.
7. Два воина стояли на холме, два воина из разбитого отряда. А Серое
воинство текло по ущелью у его подножия. Неостановимо текло оно, как река;
и плащи и гривы коней реяли на ветру. Слитно текло оно, как безглазая
змея, повинуясь неслышимому зову. И ощутили отвращение воины, и
отшатнулись.
- Крысы, - сказал один.
Больше он не сказал ничего. Друг его увидел рукоять ножа, торчащую меж
лопаток. И обернувшись, серую деву увидел он на холме (клинол лам ев
сабр). Она смеялась.
И спрятала она нож в складки плаща и глядела странно.
И спросил Энлиль:
- Зачем ты убила друга моего?
- Не знаю.
И куталась в плащ она, точно ей было холодно, и была похожа на дым. И
спросила она:
- Зачем ты пришел сюда? Что ты ищешь в моих пределах?
- Я хочу убить зло.
- О-о... - брови ее изогнулись круто. - Ты, побежденный, хочешь побеждать?
Ты, раб?!
- Я человек.
Звонко засмеялась она - как живая. А затем сказала:
- Как жаль... Кровь не течет в моих жилах, а то бы я любила тебя. И
сказала она:
- Если я позову, придешь? Или трусом назвать тебя сразу?
И Энлиль ответил:
- Приду.
9. Владычица сидела в белом шатре своем, и тишина была вокруг, и только
мерно и тяжело шагали снаружи часовые. Полог трепетал от ветра; оживая в
ночи, пахли степные травы, и в отверстие крыши заглядывала влажная большая
звезда.

Служанка спала в углу, всхлипывая во сне. На жаровне вспыхивали и гасли
синие угли. В походном кресле сидела Суннивэ, задумавшись, и черный нож
лежал у нее на коленях. Потом наручень отстегнула владычица, и он золотой
змейкой скользнул к ногам ее. Суннивэ наступила на него. Завернув
кольчужный рукав, обнажила до локтя руку. В свете жаровни кожа казалась
голубой. Задумчиво глядела Суннивэ, сжимая в ладони костяную рукоять ножа.
Потом полоснула по напрягшейся руке.
Верна была рука владычицы (кил ханиран). Распластала кожу от локтя до
запястья. Та раскрылась, как цветок, сахарно забелела в ней кость. Но ни
капли крови не вытекло из раны.
На голубое, на сахарно-белое распластанное тело свое глядела Суннивэ, и
свет меркнул в ее глазах.
10. И Серая Дева позвала.
На холме стояли они, и степь, как море, колыхалась вокруг. И белые кони
паслись в траве. И полынные горькие запахи плыли над землей. И колючий
татарник пах сладко розовыми цветами, и ветер гнал волны по ковылю. И
степь пахла мятой и сухой степной земляникой, и ягоды мерцали в
переплетениях трав.
На холме стояли они под закатным солнцем, и холм возносился среди трав,
как корона. И к небу возносил их среди волнующейся травы.
И сказал Энлиль:
- Я пришел.
И грозная Дева (нэна фенри) отбросила серый плащ свой, вьющийся на ветру.
И в золоте сверкающая, владычица предстала перед ним. Владычица Суннивэ
стояла перед ним в золоте, шуршащем, как чешуя. Энлиль отшатнулся.
Рукой, закованной в золото, коснулась она волос его, и голосом тихим, как
дуновение, молвила:
- Не уходи...
11. Равного себе искала я и не находила. И вот пришел ты, равный мне; и я
хочу тебя.
И сказала Суннивэ:
- Ты мой.
И шагнула к нему, протягивая руки. И поцеловала в лоб, там, где сходятся
брови. И обвила руками шею его.
- Ты мой! - сказала Суннивэ. - И никто не посмеет стать между нами, или
степь, цветущая вокруг нас, обратится в пепелище.
И сжал ее Энлиль в руках своих, невольно отвечая на объятия. И сильны были
руки его на плечах ее. И шептала Суннивэ, целуя его:
- Это судьба.
12. Страшна была гордыня ее. А у него были глаза безумца или больного, и,
похоже, он не понимал, кого держит в объятиях.
Он сжимал ее так, что хрустели кости.
Суннивэ смеялась.
Золото сыпалось с нее, как чешуя, как старая глина с сосуда прекрасной
формы. Золото сдиралось вместе с кожей.
Суннивэ смеялась. Потом он обнажил ее.
Он был первый, кто узрел ее без доспехов. Ее тело было как пена и
серебрянный лунный свет (гэль арини).
Потом Энлиль взял ее. Взял не как берут любимую, а как солдаты женщин в
сожженных ими же городах.
В бешеной радости она принимала его, и им обоим было больно.
Потом он, глядя в землю, седлал коня.
Степь зазвенела под копытами, и его скрыли окрашенные в кровь зарею травы.
Суннивэ сидела на песке. Все тело ее было в ранах, кровь текла по ногам.
Она сидела на песке и хохотала.
Серый Призрак перестал тревожить людские пределы.
13. Кшишей в плавнях, змеею в травах скользила она, и никто не заметил ее.
Пробралась она спящим лагерем и узрела: голубой стяг над шатром, белый
конь у шатра.
Был беден шатер его: слева оружье, справа ложе из шкур. И Энлиль спал
распростертый. И легла с ним Суннивэ. Полог трепетал натянутый; оживая в
ночи, пахли степные травы, и в отверстие крыши заглядывала большая звезда.
И напряглось тело ее, но он не проснулся.
И стала Суннивэ будить его, и ласкать кудри его, и целовать руки и бедра
его.
И проснувшись, увидел Энлиль ее в шатре своем и сказал:
- Зачем ты здесь?
И положил он меч между ними, и не могла Суннивэ более прикоснуться к нему.
И с болью сказала она:
- Еще не зажили раны мои, а ты меня больше не хочешь?..
И ночевали они, как братья, в одном шатре, и меч лежал между ними.
14. И вернулась Суннивэ в шатер свой и призвала раба своего, и легла с
ним, но невесомы были поцелуи раба и ласки не грели. И велела Суннивэ
убить его и бросить псам, и лежала одна в шатре своем, тоскуя; и
разрывалось сердце ее. И звала она Энлиля сердцем своим, но он не услышал
ее.

И встав с подушек, увидела Суннивэ кровь на белом шелку. То были обычные
женские крови, и Суннивэ поняла, что надежда для нее погасла.
И отбросив подушки, позвала Суннивэ соглядатаев своих и сказала:
- Идите.
И сказала она соглядатаям своим:
- Узнайте: отчего меня не хочет Энлиль Райнар и нет ли у него девы другой?
И пошли соглядатаи и узрели Райнара с Герти у градских ворот. И Райнар
целовал ее.
И вернулись соглядатаи к владычице и сказали:
- Видели мы Райнара с девой у градских ворот, и он целовал ее.
И гневно спросила Суннивэ:
- Отчего вы не убили их на месте?
И сказали соглядатаи:
- Мы не можем убить его, ибо он серебряное кольцо носит на руке своей.
И вздохнула Суннивэ тяжко и прогнала их.
15. И послала гонцов в Город она и сказала:
- Деву отдайте мне - ту, что любит Райнар. Или город ваш ляжет в прах.
И услышала Герти весть эту и вышла к гонцам. И сказала Герти гонцам:
- Город славы моей и любви моей не отречется от меня.
И сказали гонцы:
- Отречется он от тебя, как Райнар от тебя отрекся.
И заплакала Герти и сказала: - Не верю. Град печали моей и боли моей не
отречется от меня.
И люди сказали: Так.
И ушли ни с чем гонцы.
И шатры лежали под городом, как звезды. Злые звезды поруганной земли. И
сказала Суннивэ, чтобы город сдался ей, но они отказали.
И сказала Суннивэ, что возьмет град сей, измором ли, приступом - но будет
так. Но были опущены решетки в граде сем и захлопнуты ворота, и довольно
было оружья и всякого припасу, и не отрекся град от дочери своей.
И началась осада и длилась, и было воинов Суннивэ, как песчинок на берегу,
но таяли они; а город стоял нетленно.
И подвели стенобитные машины к стенам и камнеметные машины к стенам (монэн
од ролэн), но разрушенное за день подымали ночью. И не отрекся град от
дочери своей.
И стрелы метали огненные на город сей, но тушили огонь.
И тогда велела владычица повернуть реку, в град идущую. И трудились воины
ее с утра до вечера, и покрылись кровавыми мозолями руки их, но
повернулась река и устремилась в русло иное. И высохли колодцы в городе, и
источники истощились. И настала великая жажда в граде сем. Но не отрекся
он от дочери своей.
16. И как служил град дочери своей, так она ему служила. Тайным ходом
ходила за стены к берегу, где в колодце оставалась вода, и носила Герти с
девами воду ту в город свой с вечера до рассвета. Но узнали про то
соглядатаи Суннивэ и схватили Герти, и привели Герти к шатру ее, а колодец
забросали каменьем. И вели Герти к шатру и били ее, но Герти молчала. И
служанкам бросили соглядатаи ее, и служанки били, и щипали и царапали ее,
но Герти молчала.
В походном кресле сидела Суннивэ перед шатром своим. И сведены были брови
ее, и глаза подобны углям. И бросили Герти на колени перед ней, но Герти
молчала.
- Он мой! - сказала Суннивэ, и страшен был голос ее, как камни,
сорвавшиеся с горы.
- Он мой! Не тебе владеть им, безродная.
Но Герти молчала.
- Я уничтожу тебя...
Тихо сказала Суннивэ, и глаза ее были беспомощны.
И били ее, но Герти молчала. И огнем и раскаленным железом жгли ее, но
Герти молчала. И Суннивэ отдала ее солдатам. И солдаты смеялись за шатрами.
И Герти закричала. И возрадовалась Суннивэ, услыхав этот крик.
17. До вечера глумились солдаты над ней, и усладили жажду свою, и она не
была нужна им более. И бросили Герти на песке, и ушли. И был песок
раскален, и солнце палило ей спину. И встала Герти в лохмотьях своих и
пошла нагая, и море лизало ноги идущей.
Раздвинув ноги, шла девочка, и болело ей, и кровь текла по ногам.
Раздвинув ноги, шла она, и тень ее раскорякой шла за нею. И солнце слепило
глаза ее, и море плевалось пеной и смывало следы ее. И она не могла больше
идти. И она легла на песок, и осколки раковин царапали ей лицо. И страшно
без слез зарыдала она:
- Сына рожу я маленького, и он узнает тысячу отцов своих!.. Тысяча отцов у
сына моего, но не единственный, которого я хотела бы назвать отцом сына
моего...
И захлебнулась она рыданием, и затихла, ибо душа ее была сожжена.
18. И нашел ее на берегу Энлиль. И звал ее, но она молчала, ибо душа ее
была сожжена. И омыл он слезами раны ее, и прикрыл плащом тело ее. И глаза
его были страшны. И снял Энлиль с руки серебряное кольцо свое и надел на
руку возлюбленной своей. И открылись глаза ее, и было в них - страдание?

И ни о чем не спросил у нее Райнар, лишь целовал глаза ее, и почерневшие
губы ее и плакал. И заслонилась от него Герти и закричала в тоске:
- Я грязная!
И отвечал ей Энлиль:
- Тело твое истерзано, но душа незапятнана; а каким судом судить мне душу
мою?!
- Я грязная. Ты меня не захочешь.
И сказал он, что это неправда.
И целовал он руки ее, и лоно ее, и врачевал раны ее.
И под звездами жемчужными он взял ее, как берут солнце. И баюкал ее на
груди своей.
И в ту ночь Герти зачала от него (вентул до лам).
19. И поняла Суннивэ, что Райнар отрекся от нее, и сердце ее болело. И
именем ведомым и кольцом золотым своим закляла Идущих. И обратились они к
граду тому, и была битва. И вывел Райнар воинов своих, и схлестнулись они
в степи, как две волны сшибаются, конные. И бились, пока солнце светило
им, и одолеть друг друга не сумели.
И выехала к полкам своим владычица на коне белом и поскакала впереди
знамени своего. И смели они войско Райнара и к городу погнали его. И
войска Суннивэ были уже у стен его, и не мог Райнар повернуть бегущих.
И тогда метнул он нож свой, и нож ударил Суннивэ в плечо. И увидала она,
как небо запрокидывается над ней и становится багровым и метелки травы
хлестнули по глазам. И понес кконь ее, и тело ее волочилось за ним по
земле.
20. И остановили коня воины, и затянули рану ее полотном поверх доспехов,
и отнесли владычицу в шатер.
И лежала Суннивэ в шатре своем, и рана ее болела, но ни капли крови не
выступило из нее. И суетились служанки вокруг ее с плачем, но она велела
прогнать их.
И лежала Суннивэ в шатре своем, и вожди стояли над ней. И хотели снять
доспехи с нее, но она запретила.
И тошнило, и свет мутился в глазах ее, и сказала владычица:
- Худо мне.
И мокрое полотно положили на грудь ее, раздвинув доспехи, и ей стало легче.
И тогда спросила она:
- Что, Локнар?
И вождь, склонившись, ответил ей:
- Худо. Почти разбиты войска твои и отступают.
Он не хотел лгать ей, да и не мог - шум битвы слышен был уже у шатров. И
тогда встала Суннивэ и багряным плащом скрыла рану свою. И возгласила
гневно:
- Отчего мы здесь, когда в поле сейчас быть должно?
И подвели ей коня к шатру ее. И понеслась она конная среди вои свои, и
одушевились они, видя багряницу ее, и погнали врага. И хотел Райнар
остановить бегущих, но уже затянулся аркан на шее его. И судьба его и
града была решена.
21. И пепелище было вокруг нее, и трава обратилась в пепел. И нечего было
делать победителям в граде сем, и ушли они из развалин, и стояли станом в
степи у берега моря, но горький запах пепла настигал их и там.
И лежала Суннивэ на плащах у шатра совего, и потомки лунных волков,
пятнистые псы лежали у ног ее, и болела рана ее, не давая шевельнуться. И
сняла Суннивэ золотое кольцо свое и швырнула в травы, но легче ей не стало.
Копья остриями вонзались в небо, и солнце висело на остриях.
22. И сказала Суннивэ:
- Приведите его!
И привели Энлиля, и он стоял перед ней, и кровь запеклась в его дымных
волосах. И лязгнули цепи на руках его, когда он стоял перед ней.
И застонала Суннивэ, и приподнявшись, пала к его ногам, и целовала цепи на
руках его, а он молчал. Лишь отстранялся, когда она коснулась губами руки
его. И сказал:
- Не надо.
Кровавыми слезами зарыдала Суннивэ, стоя на коленях у ног его. И смела
золотой доспех с плеча своего, так, что разорвались проволоки золотые и
кольца золотые посыпались в траву. И сорвала повязку с плеча своего, и
сине-багровую рану на плече лебедином увидел Энлиль. И сказала Суннивэ:
- Вот рана, твоей рукой нанесенная, на плече моем, но я благословляю ее,
ибо она от тебя.
И была она полунагая перед ним, и грудь открыта. И Энлиль отвел глаза.
- Душу свою я на цепь взяла по воле твоей. Вот я, как рабыня низкая
(све-рота оли), у ног твоих. Кто может сделать больше?!
И поднял глаза Энлиль, и увидел небо над шатрами, и в небе солнце. Копья
остриями вонзались в небо, и солнце висело на остриях.
И прошептал как в беспамятстве Энлиль:
- А гэлианна! (О возлюбленная моя!) Сына ты носишь в лоне совем под грудью
своей, сына голубишь ты моего, и будет он мне прошением. Кто может сделать
больше...

И слышала это Суннивэ, стоя на коленях у ног его, и душа ее разрывалась на
части.
И закричала она, обнимая колена его:
- Дай мне сына!
И сказал Энлиль:
- Я не могу сына дать тебе, ибо зло бесплодно.
И пала Суннивэ у ног его бездыханная, но он не пожалел ее и не прикоснулся
к ней.
Копья остриями вонзались в небо, и солнце висело на остриях.
23. И сказала ему владычица:
- Я убью ее.
И ответил Энлиль:
- Слуги твои не отыщут ее, ибо я надежно сокрыл ее от слуг твоих (до
сервен каин).
И гнев владычицы был не утолен.
И глядела она на лицо его и на руки в цепях. И ощущала руки его на плечах
своих.
Как сильны были руки его на плечах ее...
И сильны были руки его на мече его! И тело возлюбленной, и твердую сталь
сжимали равно.
И как целовала она руки его, ее оттолкнувшие...
Сердце сладко заныло в ней, и потянулась она к рукам его, но замерла,
отпрянув.
И нестерпимо было думать о том, что руки его обнимут другую.
И тогда поклялась Суннивэ, что не взять больше меч рукам его. И рукам,
оттолкнувшим ее, на чужих плечах не сомкнуться.
И сказала Суннивэ ему о том, но он молчал. И сказала Суннивэ, что будет
ждать до рассвета. И ждала его до рассвета в шатре своем, но не пришел он
в шатер ее.
24. И тогда призвала вождей она, и они пришли в шатер ее.
- Он не будет просить пощады, владычица.
- Я знаю.
И поставили к плахе Энлиля, и зажали в колодки руки его, но лицо его не
дрогнуло.
И смотрел он поверх врагов своих и их не видел, а видел небо над шатрами,
и солнце, плывущее в нем; и слышал ржание коня.
И по локоть отсекли руки его, и пятнистые псы слизали кровь, брызнувшую на
песок.
И вскрикнула Суннивэ так, будто исторгли у нее сердце. А Энлиль встал,
шатаясь, и кровь стекала с обрубков и кропила песок.
Светлым взором обвел он небо над шатрами и солнце, плывущее в нем, и
улыбнулся. И растворилось Серое воинство в песке, окропленном кровью его.
Но он этого не увидел.
25. Море было зеленое и золотое от солнца. Над ним реяли белые чайки, в
нем дрожали прозрачные медузы. Лепестки пены сохли на песке.
Безрукий воин сидел на пепелище, и ребенок играл у ног его раковинами
синими, как кобальт, и померанцевыми, и пурпурными, как заря.
Людмила Богданова. 15 - 24.04.1989, Гомель.
Печаталось в журнале "Полесье", 1999, июнь, Гомель.
Людмила Богданова.
Гомель.
Искусство составления витражей
Владыки.
Ведь даже если мы умираем,
от нас остается радуга...
Моему другу Сашке, вредному
Мастеру 15 с половиной лет...
Консата. Хартии.
Собиратель осколков
- Ты что потерял, моя радость? -
кричу я ему.
А он отвечает:
- Ах, если б я знал это сам.
Окуджава.

Беглец.
Человек больно навалился на плечо, и Йохани поняла, что сейчас упадет под
его тяжестью. Мучительным усилием дотянула его до койки. Человек, словно
мертвый, закачался в упругих нитях. Йохани с ужасом следила, как сквозь
загорелое лицо беглого каторжника, иссеченное морщинами и шрамами,
проступают знакомые черты, цинично оскаленный рот становится просто
беспомощным, глаза закрыты, кулаки судорожно сжаты, а дыхание истончается,
готовое остановиться.
Йохани встряхнула головой. Как ни хочется, а придется прибегнуть к
искусству. Тому, что всегда в ней. Пока она жива.
Она вытянула руки на уровне глаз, расслабила, развела пальцы, слегка
потрясла кончиками, выпуская силу. Золотые пузырьки разбежались по каюте,
а ладони налились привычной горячей тяжестью. Йохани отключила высокое
зрение. Вся ее сила нужна была сейчас, чтобы извлечь из небытия человека,
которому доверяла, которого помнила и не хотела терять. Двенадцать лет она
не знала, что с ним, почти треть жизни, даже немного больше, чем треть.
Он лежал перед нею такой беспомощный: вся его сила ушла вместе с
сознанием, и в темном разуме просвечивали лишь одинокие искры - как
отдаленные августовские сполохи над зубчатой стеной ночного леса. А ночь
пахла рябиной.
Вопреки всему Йохани стоила свои воспоминания, свою нежность, все самое
чистое, что сберегла за время скитаний, и уже не пузырьки, а золотые
молнии слетали с загорелых рук, переплетая судьбу каторжника с ее судьбой.
Лодка возвратилась из темного туннеля, человек открыл глаза.
- Я ничего не помню. Почему я ничего не помню?..
Йохани сидела на краю постели, поддерживая его голову, заслоняя телом от
любой беды.
- Уберите защитное поле, - вполне осознанно сказал человек.
- Уберите защитное поле. Они всадили в нас древнюю болезнь. Если пеленга
не будет, вирус заработает.
Спутница Йохани испуганно ахнула. А Йохани приказала "Семиглазке" покинуть
обычное пространство. И извлекла из ниши коробку диагностера.
- Какая это болезнь?
- Не знаю, - он смотрел на Йохани и не видел ее, был здесь - и не с ними.
Йохани сердито прикрикнула на тоскующую Дэзи. Она не меньше подружки любит
их корабль, но теперь ... теперь уничтожит, если будет нужно, чтобы спасти
того, кто вернулся.
Диагностер щелкал, птичьим тельцем нагреваясь в ладони. Каторжник
посмотрел искоса:
- Не найдете... этим.
- Я могу... сканировать ментально. И доломать тебя.
Глаза Йохани зло сощурились, трудно было понять, относится эта злость к
наглости беглеца или к тем, кто обрек его на смерть за тягу к свободе.
А человек умирал. Он мог умереть на ее руках или опять очутиться в клетке,
если она за недолгое время не отыщет искомое. И время остановилось.
Корпус "Семиглазки" подрагивал, отзываясь на чужеродные структуры за
бортом. Человек лежал перед Йохани, и ему было плохо и страшно. А
диагностер вел свою механическую песенку. Потом запнулся - и защелкал изо
всех сил. Из него высунулись прозрачные лапки и уперлись беглецу в плечо.
Йохани вздохнула почти с облегчением.
После операции каторжник заснул, а она снова сидела рядом, благо, он не
мог прогнать ее, придерживала его вздрагивавшие руки и вслушивалась в
невнятные слова, изредка срывавшиеся с губ. Он опять ходил по кругам
своего ада, и она была бессильна помочь ему в этих кругах.
Среди песчаных гор висел туман, насыщенный каплями дождя.
Несколько минут назад среди этого тумана растаяла в бесшумном взрыве
"Семиглазка", и ветер слабо качнул сосновые стволы, Йохани отвернулась.
Под ногами лежала разбитая асфальтовая дорога. Все надо было начинать
сначала.
Каторжник затолкал Йохани в сумку пригоршню голубых камней:
- Этого хватит вам на первое время. Я вас отыщу, когда будет нужно.
Они прошли с километр до поворота старого шоссе.
- Здесь Земля, - сказал он. - Здесь никогда ничего не меняется. Через
четверть часа будет рейдер.
Они ничем не ответили на его попытку прервать молчание. "Семиглазку" было
жалко до слез. И все высокие аргументы ничего не значили со смертью
корабля.
- Захолустье. Оно и время, чтобы собрать силы. Полагаю, они потеряли след.
- Ты считаешь, что мы боимся?
Вспомнив все, он и попытки не сделал, чтобы вспомнить ее, даже имени не
спросил. Дернув ремешок сумки, Йохани пошла к рейдеру, мягко присевшему у
остановки и похожему на полосато-серую кошку хон ти. Этот рейдер довезет
их до города, в котором кружась, опадают липовые листья и странно пахнет
осенью и грибами. До города, который называется Крайний и где кончаются
все дороги.

Эя, Имперское хранилище, спиралокасты,
ячейка 3/17, уцелевшая Полная Запись.
Ветер с галереи тряханул огоньки свечей и заиграл плащами придворных, и
этот густо-синий тяжелого шелка плащ плеснул Оэлу чуть ли не в лицо, когда
женщина миновала переход, не оставляя следов на голубовато-стеклянистом
крошеве, усыпавшем полы дворца. Она не была ни из Свиты, ни из Семьи, и
Оэла удивило это, но мысль погасла, задавленная грузом забот и совсем
других мыслей. Он запомнил только этот синий плащ с белым подбоем и белую
парчу длинного - до полу - платья, а еще волосы, как дождик, стекающие
из-под капюшона. Зачем-то он остановил одного из слуг, мелькающих в
анфиладе:
- Это кто?
- Кто, господин?
- Ну та, в синем плаще. Я ее раньше не видел.
- Я тоже, господин.
- Дама в синем плаще...
- Тут не было дамы в синем плаще.
Оэл со злостью подумал, что один из них сходит с ума. Надышался пылью...
Он поправил у бедра широкий ритуальный клинок и вышел на воздух. Синие
сумерки лежали над имперской резиденцией, пахли йодом и пыльной полынью,
нагоняющей тоску. Он подумал, что сегодня напьется.
Возвращение короля.
Дэзи увлек танцевать командир патруля с седыми висками и капитанскими
заморочками, а Йохани из зала, где толпа предпочитала визжащую музыку и
дым, вышла на террасу. Тут ветер с реки сдувал мошек и гонял по пустым
столикам хлебные крошки. Все здесь от ограждения до столиков сделано было
из темного отлакированного дерева и казалось старинным и прочным. Внизу,
как на карте, виднелась река с домиком на понтоне и ракитами на другом
берегу. Официант, как сонная муха, ползал с веником среди стульев. Не одна
Йохани искала здесь уединения. Мужчина в сером комбинезоне задумался над
бутылкой густого антиохийского вина, в позабытом бокале плавал листик
акации.
Человек этот тревожил Йохани - как в душно натопленной комнате горящий
камин. Ей хотелось и уйти, и остаться. Она слизнула брызги, брошенные
ветром, и стала невзначай разглядывать мужчину: склоненную голову с копной
русых волос, красивые загорелые и сильные кисти рук, широкие плечи под
серой тканью, голубой кристалл у ворота... Туча отбежала, и блик солнца
зажег в камне синюю звезду. У Йохани пересохли губы. Она подошла, и
незнакомец под упорным взглядом поднял голову.
Йохани указала на камень:
- Это... этого не должно быть здесь.
Его серо-синие глаза расширились:
- Почему?
Йохани оглянулась. Никого не было. И шум изнутри, мешаясь с ветром,
заглушал любые слова.
- Это здесь, как красная тряпка быку. - сказала она, преодолевая
неловкость. - Как свастика в 41-м.
Он прикрыл камень ладонью:
- Забавная осведомленность. Кто вы?
- А вы?
- Похоже, мы зашли в тупик, - он сдул лист и отпил вино.
Йохани наблюдала его кошачьи движения и думала, что зря ввязалась в
разговор, что он выпутается, даже если что-то случится, что она не помнит
его и напрасно теряет время. И камень - совсем не тот.
Просто забавная подделка.
А в камне сверкала синяя звезда.
Человек лежал головой у нее на коленях, и кровь багряной струйкой вытекала
из угла рта на голубое крошево галереи. Йохани тяжело дышала и думала, что
все это похоже на затяжное ненастоящее кино, и скоро она сможет проснуться.
Когда она проснулась, она не помнила содержания кошмара, помнила только,
что не хочет его вспоминать.
В первое мгновение ей показалось, что она все еще на "Семиглазке" - ровное
мурлыканье двигателей наполняло пространство вокруг, сообщая чувство
умиротворенности и покоя. Силовая койка слегка покачивалась под Йохани. Не
подымая головы, увидела она мужчину, которого, казалось, не могло быть
здесь. Если не знать про силовые сгущения, можно было подумать, что он,
закинув ногу за ногу, небрежно и мирно висит в воздухе. Заметив, что
Йохани проснулась, он с улыбкой разогнулся:
- Доброе утро, спящая королева.
Йохани вспомнила деревянную террасу и незнакомца, вызвавшего ее на
разговор. Голубой кристалл все еще скреплял ворот его серой рубашки.

- Не понимаю...
- Вы на моем корабле. У меня еще слишком много вопросов, чтобы так быстро
расстаться.
- Так вы...
- Похитил вас, украл, если угодно; унес против воли...
Йохани вскочила:
- Как вы посмели?!
- Прошу прощения, честное слово. Но меня одолело любопытство.
Йохани стиснула пальцы.
- А у меня вы спросили?!
Его лицо приняло насмешливо-повинное выражение:
- Спрашиваю. Вы согласны мне помочь?
- Только если возвратите меня туда, откуда взяли.
- А вы действительно хотите вернуться?
Йохани споткнулась на полуслове. Она увидела над дверью изображение синего
знамени с семью лебедиными цветками. Это был "бродяжник" типа альба,
личная яхта короля, который был бы мгновенно уничтожен, попытайся его
занять кто-то другой.
Мужчина наклонился над Йохани:
- Вам плохо?
- Что вы хотите знать?
- Например, про вот это, - он снял с ворота голубую звезду. - С ним
связана легенда?
- Легенда? - Йохани сорвалась с места. - У вас есть орнавит?
Бросив в рот горсть алых капсул, она сжала кристалл в ладони, и в стене
рядом с головой похитителя появилось ровное оплавленное отверстие. Йохани
почувствовала мерзкую горечь во рту и стала падать. Король подхватил ее,
вернул в койку, спрятал кристалл:
- Довольно экспериментов. Отдыхайте. Мне надо подумать.
Эя, Имперское хранилище, спиралокасты,
ячейка 80/11/1, уцелевшая Полная Запись.
Кот потянулся и мурлыкнул. Он был слишком велик для обычной домашней
киски, но и диким его назвать было нельзя. Он терся у ног, мурлыкал и
умильно заглядывал в глаза.
- Хотел бы я знать, что ты знаешь, - мальчишка почесал кота за ухом. Кот
принял это за поощрение и развалился кверху брюхом.
- И хотел бы я быть таким доверчивым, как ты, - в голосе мальчишки
прозвучала горечь.
- Реур, оставь зверя!
Девочка лет двенадцати стояла в дверях, комкая передник, расшитый
рябиновыми гроздьями.
- Это не зверь. Это хон ти.
- Все равно оставь. Это не наш хон ти.
- Ну и что, - сказал он почти с ненавистью.
- У нас не может быть хон ти. У нас нет рода.
- Наш отец король!
- Он царствует, а не правит.
- Дура! - Реур сжал кулаки. - Если он захочет...
- Нас завтра отправляют с Эи. Нас забирают Ведьмы.
- Но я не хочу.
- У королевских детей не спрашивают, чего мы хотим.
- Он защитит нас!
- Тогда его убьют.
- Не посмеют.
Эя, Имперское хранилище, спиралокасты,
ячейка 3/31, уцелевшая Полная Запись.
Она сидела, сильно откинувшись назад, утопив в капюшоне лицо, заложив ногу
за ногу, а на ступне приподнятой ноги проступал багряный полумесяц. Боль и
досада расходились от женщины толчками, пропитывая галерею, так что Оэл
сперва отшатнулся, войдя сюда. А потом подошел.
- Вам помочь?
- Я не принимаю помощи от незнакомых.
- Дин Оэл, к услугам госпожи.
- Один из Четырнадцати.
Он опустился на колени, бесцеремонно и сильно обхватил ее ступню:
- Осколок?
Ведьма, морщась, кивнула.
- Кто же ходит босиком по голубой пыли?
Она дернулась:
- Ненавижу, когда меня учат.

- Погодите, он мог остаться в ране.
Оэл наклонил голову и резко провел по царапине языком, почувствовав резкий
вкус крови. Ведьма ошеломленно замерла. А властитель поднял на нее
зеленовато-серые длинные глаза, в которых недоверие смешалось с надеждой.
Они потом не помнили оба, сколько провели вне времени, и только капля
крови, выползшая из ранки, заставила его очнуться. Оэл залил царапину
биоклеем, потом, не долго думая, взял ведьму на руки:
- Куда вас отнести?
Эя, Имперское хранилище, сожженная
зона. Кристалл.
Они пришли ниоткуда. Но опасность была не в их неопределенности и даже не
в том оружии, что они принесли с собой (оно было варварски грубым и
маломощным) , а в том, что сеть высокой защиты, казавшаяся непреодолимой,
пропустила их, как воздух пропускает солнечный свет. Автоматы не
справились, а люди не успели. Золотой трон Эи был захвачен почти без боя.
Король был убит, Четырнадцать бесследно исчезли - вот и все, что
изменилось в Империи, по крайней мере, сначала.
Они пришли ниоткуда. Они звали себя Братья по Оружию.
Тинуэ, Единое Информационное Поле,
тайные знания, Оукдор.
Дубы внезапно раздвинулись, открывая приземистое круглое строение,
окаймленное тыном из обожженных кольев. На острие каждого кола болтался
человеческий череп. Близились сумерки, и глазницы черепов начинали
светиться зеленым гнилушечным светом. В воздухе не было ни ветерка,
бронзовые листья томно обвисли, а небо набрякало розовой кровью, и в этой
крови черными угольками метались потревоженные вороны. Унти передернула
плечами под легкой туникой. Холод и страх перед этой чужой планетой
сделались безмерны. Ей нужно было убежище. Она стала обходить заплот по
периметру и возвратясь на место, с которого начала, поняла, что в тыне нет
ни ворот, ни самой маленькой калитки, ни даже лаза, прорытого барсуком или
лисой. Отчаянье сгустилось и надавило на плечи. Унти заплакала. Несмотря
на все тщательное обучение она была только безоружной тринадцатилетней
девочкой, и ей страшно было в этом заповедном лесу, так не похожем на леса
Эи. Она закричала, и крик этот подхватило эхо, и тогда над тыном, над
рядом сверкающих зловещих огней появилось темное в свете заката,
обметанное лохмами лицо. Баба Яга из старинной детской сказки пялилась на
Унти пронзительными глазами. Потом с заплота упала к ногам девочки
веревочная лестница. Если бы принцесса не была так запугана и измучена,
она бы рассмеялась.
- Полезай, - велела старуха.
- Я не смогу.
- Становись на нижнюю ступеньку и держись.
Унти взнесло наверх так стремительно, что отнялось дыхание, и тут же
жесткие руки схватили ее и набросили повязку на глаза. Унти испуганно
охнула и полетела вниз. Ей не дали упасть. Поймали и грубо зажав
подмышкой, куда-то понесли. В первую минуту, задохнувшись от неожиданности
и колючей щерсти повязки, что лезла в ноздри, Унти и не пробовала
сопротивляться, но по мере продвижения неизвестно куда боевой дух древних
поселенцев возродился в ней. Унти попробовала заорать и засучила ногами,
так что ей почти удалось вырваться, но тут жгучий шлепок пониже спины
вызвал в ней такой прилив стыда и ярости, что она застыла. Почти тут же
принцессу поставили на ноги, но ноги подогнулись, и Унти осела на холодный
пол. Повязку с ее головы стянули, но в этом было мало проку из-за
окружающей темноты. Унти беззвучно плакала и сплевывала с языка шерстинки,
у нее болел живот. Кто-то подошел к ней сзади и одним грубым движением
сорвал с нее тунику и белье, а впереди зародился и поплыл к ней тусклый
желтый свет. Унти заорала, корчась и заслоняя руками живот и грудь:
- Не трогайте! Не смейте меня трогать! Я плохого не делала! Мама!
Каскад воды, обрушившийся на Унти, заставил ее заткнуться и сделал мокрой
с головы до пят. Тут же ее замотали в грубое полотенце. Унти лягнула
невидимого, и ее опять несильно, но внятно шлепнули.
Женский голос сказал:
- Хороша... принцесса. Что ты ищешь в Оукдоре?
- Это было с ней, - отозвался другой голос из темноты, и на пол полетел
синий в бурых засохших пятнах плащ. Ткань развернулась, и к ногам той,
которая спрашивала, покатилась высохшая мертвая голова.
Пенорожденный.
Человек бродил по августовскому лесу, грыз орехи и улыбался гневно
цокающим белкам. Он не знал, что пришел к тупику.
Лес рос вокруг города, пахнущего липой и грибами. Город стоял здесь уже
четыре тысячи лет и столько же не менялся. Он успел состариться в тиши
своих улочек с деревянными домами и ветхими палисадниками. Он не
подозревал, что сюда попадают лишь те, кому некуда торопиться. И это вовсе
не связано со старостью и болезнями. Просто для тех, кто чаще смотрит в
прошлое, чем в будущее и не видит цели и смысла, в этом городе кончаются
все дороги.

Город млел под неярким солнцем, как все другие города, лопухи и бурьян
кустились на пыльных улочках и неброскими цветами цвел пустырник. И,
видимо, в этой неброской тишине, в плеске воды о жестяной желоб и слабом
скрипе деревянных мостовых можно было разглядеть потаенную истину,
растерянную в дороге. Сюда приходили отчаявшиеся. Сюда же - желающие найти
себя. Город сплошных философов и художников. Должно быть, единственный во
вселенной, Крайний никого не удерживал силой. Просто леса, распадки и
пыльные дороги непонятным образом замыкались на возвращение, и старая
железнодорожная ветка, чудом сохранившаяся в окрестностях, гоняла по кругу
маленькие поезда. Иногда один или другой пробовали вырваться, и тогда в
привычном порядке менялись надежда к отчаянью, яростному протесту,
бешенству и тупому покорному смирению с судьбой. Может, и отыскался
кто-то, у кого получилось уйти. Город молчал о них.
Коул прислушивался к городу, к шепоту реки - и ждал, что однажды что-то
станет понятным и заставит очнуться, а пока воспоминания пересыпались, как
песок, и ладони холодил камень, в котором горела синяя звезда.
Этот камень да синий плащ - вот все, что осталось ему от прежней жизни и
памяти, да еще имя, вередящее, как камешек в обуви - до одурения и
невозможности освободиться. Коул знал, что была прежняя жизнь и что это
оттуда, не понимая, откуда в нем это знание и иногда пробуя силой
добраться до истока, пока не начинала болеть голова. Тогда он уходил в
лес, насвистывая сквозь зубы, точно зная, что к закату любая тропинка
выведет его на знакомую улицу. Так же точно, как за полночью наступает
утро: некоторые вещи даны изначально и редко кто задумается, зачем лето
сменяется осенью и бывают дождь либо в„дро. А если и задумываются сначала,
потом привыкают и перестают обращать внимание. Иногда Коулу казалось, что
в Крайнем все давно и прочно потеряли способность удивляться. А он.. он
просто никогда и никому не рассказывал об этом. Это... было похоже на
теплый сноп солнца, пронзивший витраж и разбросавший теплые блики по белой
стене. Однажды он очнулся посреди воды синей и густой, как смола. Была
ночь. Узкий серебряный серп висел над овальным глазом озера. Шелестели
тростники. В ту минуту Коул еще не знал, что это озеро. Он увидел лунный
серп, ощутил вязкость воды, пробующей поглотить тело, взмахнул руками и
ушел в глубину. Ноги коснулись дна, грудь разрывалась от древнего желания
дышать. Не справившись с собой, он вдохнул, зная, что вода хлынет внутрь,
будет удушье, агония и (какая забава) мерзкий вкус во рту. Но... он дышал
в воде. Тогда он подумал, что слит, и принял это, как должное, и побрел,
спотыкаясь о придонные травы. И вышел из озера. И, лишась упругой
поддержки воды, рухнул на берегу.
Коул очнулся оттого, что большое яркое солнце высушило одежду на нем и
припекло затылок и голые кисти. Упираясь ладонями в песок, он встал на
колени, словно со стороны фиксируя свою неловкость. Втянул свежий травяной
воздух. Серо-полосатая кошка, сидящая напротив, сказала, не открывая рта:
- Ты пришел - я свободна, - и взмахнув коротким хвостом, потрусила в лес.
Насмешка в кошачьей интонации показалась особенно обидной, и Коул едва не
запустил ей вслед то, что подвернулось под руку. А подвернулся граненый
синий камушек, слегка похожий на сапфир. Коул задумчиво оглядел его и
сунул в карман. Силы возвращались, голова перестала кружиться, и он счел
за лучшее перебраться в тень, сочтя своей собственностью и прихватив и
темно-синий плащ, лежащий рядом с ним на берегу. Три дня Коул наугад шел
по лесу, ночуя в песчаных ямах под выворотнями и питаясь черникой и
крупными ягодами, похожими на виноград, своими гроздьями усыпавшими кусты
на каждой полянке. Эти ягоды не только чудесно утоляли голод и жажду, но и
пробуждали память. Иногда Коулу казалось даже, что мозг не выдержит и
разорвется под каскадом обрушившихся изнутри запахов, звуков и картин. Но
как он жил и кем был когда-то, он не вспомнил. Должно быть, бывают
границы, за которые невозможно вернуться.
К закату третьего дня Коул вышел на дорогу, уводящую в туман. Сам переход
с Тинуэ совершился незаметно. На рассвете лишенный памяти король входил в
город Крайний.
Тинуэ, ЕИП, группа контроля цивилизации,
архив.
"Гвоздь можно забить одним сильным ударом либо серией
мелких, причем в первом случае гвоздь может погнуться
либо отклониться от траектории, а во втором при потере
во времени выигрываешь в точности".
Ритуал забивания Гвоздя. Пояснения.
Подвергнут киборгизации Тинуэ озере-питомнике кристаллов 3171 - 3183
Галактического Единого связи нестабилизацией Системы устранением главного
Вектора риском распада цивилизации. Стабилизация дополнительные вектора
серия мелких воздействий "Четырнадцать" встреча Крайнем...
Эя, Имперское хранилище, спиралокасты,
ячейка 3/40, уцелевшая Полная Запись.

Давианта, высокорожденная Тай, семьи Ки, была женщиной властной и крупной,
которой больше пристала кольчуга, чем парчовые платья королевских приемов,
которая управляла флиттером не лучше, чем конем, фехтовала не лучше, чем
стреляла, и сочетая с этими достоинствами природный ум и пара-способности,
не хуже руководила и мужчинами. Ее отец, высокорожденный Марос Дор Ки,
считал, что у его наследницы всего один недостаток - ее женская природа, и
отправляя Тай служить королю, имел с ней длительную беседу, содержание
которой не попало, против всех правил, ни в родовой Кристалл, ни в
резервный кристалл хон ти. Судя по дальнейшему, дочь Мароса близко к
сердцу приняла его советы.
Наклонив головку с тщательно уложенными волосами, в которых сверкал среди
бриллиантов ритуальный синий камень, Давианта предоставила служанкам
заниматься ее туалетом. Сама она глубоко погрузилась в размышления,
впрочем, не настолько глубоко, чтобы не отреагировать на появление в своей
уборной Дина Оэла, одного из Четырнадцати, которого Тай никак не удавалось
заполучить в любовники. Он скользнул равнодушным взглядом по ее полунагому
телу и отвел его к белым с золотом драпировкам, украшенным искусной
вышивкой.
- Похоже, я невовремя, - Дин позволил себе слегка насмешливо улыбнуться.
- Напротив! - ответила Тай слишком живо. - Ты мне нужен.
- Будем говорить при них?
- Мыслями.
Она лениво подставила руку, чтобы служанке было удобнее закреплять
прозрачный рукав. Оэл сморщился от волны ароматов, плеснувших по
обнаженным нервам. Кисти и предплечья Тай были откровенно обнажены и грудь
вызывающе открыта, и мягкая желтизна кожи в сочетании с белым и золотом
родовых цветов, которые Давианта бессознательно предпочитала, вызывала в
Оэле чувство близкое к гадливости - слишком уж эта особа напоминала
обильных телом рубенсовских матрон. В отдаленном уголке сознания промерцал
образ смуглой худышки-ведьмы - эти женщины были несопоставимы!
Тай уловила серебристо-синий промельк и поморщилась:
- Ты думаешь слишком громко, мой друг.
- А ты бестактна.
- Как и любой из нас.
Оэл усмехнулся.
- Надеюсь, ты не разыскивала меня, чтобы поскандалить?
Давианта позволила себе широко улыбнуться. У нее были красивые зубы,
выращенные и вживленные эянскими мастерами. Она вытянула ногу, якобы для
того, чтобы прислужница натянула чулок из телесной сеточки, а на самом
деле демонстрируя голень и высокий подъем. При этом она искоса наблюдала
за Оэлом и чувствовала, что ее усилия приносят результат. Теперь нить,
охватившую его сознание, следовало укрепить и аккуратно подтянуть добычу.
- Не понимаю, к чему Ведьмы сменили наблюдателя. Не для того же, чтобы
соблазнить короля?
Тай радостно отметила, что удар достиг цели. Щека Оэла дернулась.
- Прошлая бесспорно отвечала званию, - продолжала Тай. - Старуха...
- Отчего ты их ненавидишь?
- А отчего я должна их любить? - узкие брови Тай изогнулись в лживом
удивлении. - Они начинают вредить Родам. Мы же не хотим усиления короля?
- Он марионетка.
- Как и двадцать до него. И все их наследники отправились к Ведьмам. А по
Гегелю количество переходит в качество. Прыжком.
- И ты считаешь, что пришло его время?
Тай пожала округлыми плечами:
- Выводы должны делать мужчины.
- Экологические советники, - пробормотал Оэл раздраженно. - Не верю, что
за ними стоит реальная сила.
- Ты когда-нибудь слышал про колорадского жучка?
В мозгу Оэла отразилось мелкое полосатое насекомое, ползущее по дымчатому
листу, и Родовой кристалл тут же выдал недостающее.
- Биологическое оружие? За нами 14 звездных систем. Мне иногда кажется,
что мы сами навязали Ведьмам облик угрозы и тайны. И мы ведь учились на
Тинуэ.
- У лампы всегда темнее.
- Но стоит ли искать в темной комнате черную кошку, особенно, если там ее
нет?
Изображая обиду, Давианта откинулась в креслах, ленивым жестом отпуская
прислужниц.
- Ты хороший защитник.
- Мы говорили о короле, - напомнил Оэл.
Ее рысьи тайские глаза сошлись на нем, и Дин с усилием шагнул вперед. Ки
плавно вытянула руку и сказала вслух:
- Садись!
Прозвучавшее вдруг слово хлестнуло так, что он не мог не повиноваться.

- Ты околдован. Тем легче ей будет околдовать короля. Он не владеет Силой
Четырнадцати.
- Он марионетка. Его нетрудно будет удержать.
Губы Тай оказались совсем близко от его уха:
- Как ты думаешь, зачем он столько сил тратит на Звездную Стражу?
Тинуэ, ЕИП, архив,
история Голубых камней,
инфокристалл 6-го порядка.
... Голубые камни, они же Ключи Корабельщика (см. Официальные Религии
Империи), они же Кристаллы Памяти, они же... первое упоминание Система
Консата-Леа, Третья Русалочка, кристаллизовались в симбиозе Синих
Мшар-Оборотней и сыграли важную роль в войне против пирата-короля.
Основная черта - распад в момент смерти носителя. Легендарному мастеру
Граалю удалось сохранить один из них после прекращения Тусклых Времен и,
вероятно, использовать для матрицирования собственной личности (что
используется и теперь. - См. Кристаллы Рода, резервные кристаллы хон ти).
Исторический камень "Кровь Тариты" был перевезен на Тинуэ и послужил
возникновению Озера Серпа, действующего как питомник для возникновения и
роста Голубых камней. По шкале твердости голубые камни стоят наравне с
алмазами и по ряду свойств эстетического и функционального порядка
являются определяющими для экономической жизни Империи. В связи с этим они
сделались предметом активной контрабанды, чему противостоят как усилия
имперской администрации, так и тяжесть их добычи (См. Озеро Серпа. Хроника
Смерти)... способ применения камней связан с их размерами, формой огранки
и чистотой... матрикация, сохранение родовой памяти, различных видов
информации - слуховая, визуальная, тактильная, пр., усиление мыслительной
активности, энергетического потенциала, др. Пыль и мелкие осколки,
остающиеся при обработке, обладают легким наркотическим эффектом
(тонизирующим и лечебным), применяются в медицине и архитектуре.
Ограниченный рост камней делает невозможным их промышленную добычу и
переработку... Аналоги в известной обитаемой вселенной не обнаружены.
Вечернее колдовство.
Звезды заледенели. Они кололи лучами-иглами, как иней на вершине. Языки
ледников и путаница скальных обломков, а над всем этим слежавшийся
предательский снег. Неровный горизонт окрасился алым. Всходила луна.
Именно тогда ведьма покинула убежище. Она шла босая по насту и горний
ветер трепал подол ее рубашки. В руках ведьма, как чашу, несла вынутый из
усилителя кристалл. Мороз был беспощаден. Вначале утратили
чувствительность пальцы, а потом холод добрался до сердца и захотелось
спать.
Рассеянный свет переливался на гранях камня, сгущался и, как фонарь,
освещал дорогу. Луна вскоре должна была подняться в зенит. Йохани боялась,
что не дождется этого. Она подняла камень на вытянутых руках, и он вскоре
задрожал, запел, напитавшись светом и согревая застывшие ладони, а потом
оторвался и повис, соединяя живой свет с небесным. И в этот миг Йохани
вошла в кристалл.
... Кто-то растирал ей руки и ноги снегом, это было мучительно и приятно,
и от этого она вернулась в себя. Напряжение последнего видения еще жило в
ней: голова мужчины, лежащая на коленях и кровь, застывшая в углу рта.
Йохани бережно кладет эту голову на пол, снимает с себя синий плащ и
укрывает им лицо и тело и под треск отдаленных выстрелов бежит в темноту.
А теперь знакомое лицо склонялось над ней в звездном сиянии и тело
окутывал тот же плащ, Йохани попыталась сбросить его.
- Я видел в лесу белку. Она схватила из моих рук орех и убежала по
стволу.
Йохани от этих слов охватил истерический смех. Она хохотала, откинув
голову и трясясь то ли от смеха, то ли от холода, пока Коул не ударил ее
по лицу. Потом сгреб в охапку и перекинул через плечо. В тамбуре, где было
тепло и сухо и искусственный воздух пах травой, он поставил Йохани на ноги
и рукой в перчатке вытер слезы с ее щек.
- Ты похожа на белку, ведьма. И на очень дикую птицу. И мне не хочется
умирать во второй раз.
Йохани попыталась вырваться, отпрыгнуть, но он прижимал ее железной рукой,
глядя прямо в расширенные коричневые глаза:
- Конечно, я всего лишь монстр, киборг. Не спорь. Ты думаешь слишком
громко и совсем не умеешь лгать. А если не думаешь... Я был там... с
тобой. Пошел, чтобы вернуть тебе плащ.
Он внес ее в убежище и уложил в постель, под ворох пушистых теплых одеял.
Йохани сжалась в комок, из-под спутанных волос глядя на него затравленными
глазами.
- Я бы ушел прямо сейчас. Но у меня несколько долгов. К тем, кто сделал
меня таким. Перед детьми. И перед теми, кому я невольно искалечил судьбу.
И тебе ведь некуда уйти, ведьма?

- От себя не убежишь, ко-роль.
"Человек без одежды - просто человек. У него голова, две руки, две ноги.
Но когда он обретает форму и знак, он становится чем-то совсем другим.
Так, стрела Армады, перечеркнувшая Мебиус-ленту, говорит не просто о
выходе из плоскостей и правил, а о собственных правилах, поставленных
над всеми и выше всего".
Братья по оружии. Пояснения.
- А что это за шаги на лестнице?
- А это нас арестовывать идут.
"Мастер и Маргарита".
Кристалл короля. Воспроизведение.
- А ты знаешь, что Братьев по оружию не существует?
Глаза Йохани округлились и рот приоткрылся.
- Я подавал запросы в Информатории нескольких планет. Пусто. Короче, 12
лет мы воюем с мифом.
- А Эя? Тинуэ?
- Таких планет нету даже в фантастике. Я потом плюнул и вломился в
систему. Информация даже не стерта, действительно не существует.
- А что есть?
- Конфедерация. В ней Земля, еще 7 - 10 планет. Они торгуют, изредка
вступают в пограничные конфликты...
- И все? Та-ак...
- Такое ощущение, что у всех все в порядке, и только у нас двоих
благополучно поехала крыша. И у этого твоего... каторжника.
- Он не мой!
Коул не обратил внимания на ее возмущение.
- И еще интересный факт. Никто нас не разыскивает после этих запросов, не
пытается схватить, позволяет свободно перемещаться. Даже слежки за нами
нет. Какими были эти годы? Что ты помнишь?
- Такое чувство, что их не было вообще. Я пробую вспомнить, и... там нет
ничего. Ничего, что стоило бы вспоминать.
- Сожженная зона.
Йохани потерла бровь:
- Да. Сожженная зона.
Точка возврата.
- По крайней мере, каторга нам не приснилась, - сказал Коул, наклоняясь
над экраном. - Не хотел бы я видеть таких снов.
- И что дальше?
Флиттер плавно скользил над каменистой грядой в тени гор. В черном небе
над ними горели звезды, а в зените застыло маленькое серое солнце. Йохани
посмотрела на него сквозь светофильтры шлема и зябко повела плечами.
- А дальше мы вернемся на Землю, и твой Оэл пожалеет, что отсюда сбежал.
Йохани была в перчатках, и гадости можно было говорить безнаказанно. Тем
более, что возвращаться он собирался не сразу. Коул смотрел на занявшее
половину экрана похожее на спрута здание в радужном пузыре силового поля.
Надо было достать Оэла хоть из-под земли и выяснить, что их здесь ожидает,
только королю очень хотелось убедиться, что они, они двое, правы больше,
чем информационные поля и мозги обывателей, из которых стерта вся и
всяческая память.
- Нас не заметят, не бойся, - сказал он больше чтобы успокоить себя, чем
Йохани. Но она продолжала хранить гордое молчание. Король заставил флиттер
зависнуть над гребнем скал, отделяющих их от силового колпака станции, и
соскочил на землю. Из-под ног брызнули маленькие молнии. Ведьма тихо
вскрикнула.
- У планетки вздорный характер. Похожий на твой, - заметил Коул, тихо
смеясь. Протянул Йохани пояс с антигравом и излучателем защиты. Еще через
минуту они осторожно выглядывали из-за камней на вершине скалы.
- Интересно, могут два человека захватить галактику?
- Можешь считать это генеральной репетицией.
Йохани со стоном встала на ноги.
- Не хотел тебя пугать, - заметил Коул. - Но могло быть и хуже.
- Да уж знаю, - огрызнулась ведьма. - Дай тебе волю, ты меня размажешь,
как блин по сковородке. Ой! Защита полетела!
Коул схватил ее за руку:
- Идем. Быстро.
- Пара психов на прогулке, - бормотала Йохани, силясь не отставать. - Я
маленькая тучка, я вовсе не медведь... то есть такой ма-аленький метеорит.
А не поднимать же тревогу...
Коул резко дернул ее, заставив присесть за глыбой вулканического туфа в
каких-то двух десятках метров от станции. Не успев ахнуть, ведьма
прикусила язык. Прямо перед ними, загораживая вход, возвышалась,
фосфоресцируя красным, огромная фигура льва. Тело и могучие лапы были
покрыты броней, а по гриве бегали искры.

- Ар-рхитект-турное и-изли-шест-во...
Огромная кошка повернула голову.
Король сжал руку ведьмы:
- Возьми "искатель" у меня на поясе и беги к станции.
- Я с тобой!
- Выполняй!
Коул встал из-за глыбы, и лев прыгнул на него. Когти выбили искры из
камня. Король выстрелил. Пуля разорвалась, не оставив на звере даже
царапины.
Все это время Йохани стояла, зажав рот ладонью, не способная сдвинуться с
места. Все, что король успел сделать - это отшвырнуть ее и встать под
удар. Железные когти разорвали скафандр и плоть, человека впечатало в
камень. И тут же он выстрелил. Последним сполохом, проскочившим в мозгу
чудовища, было удивление. Оно же отразилось в уцелевшем глазу прежде, чем
тот погас. Тяжелое тело ударилось о землю.
Йохани давилась слезами. Коул поднял ее:
- Ушиблась?
- Я думала, он тебя убил.
- Глупости какие! Не реви, - он посмотрел на затянувшуюся рану. -
Скафандра жалко.
- Я заклинание бормочу, а оно не действует. И лучи отскакивают.
- Какое заклинание?
- Убирающее. "Киска-киска, брысь! На дорожку не садись..."
Коул расхохотался.
Ментальный удар швырнул Йохани о стену, заставив скорчиться и заслониться
руками. А ведь досталось еще не много. Коридор содрогался от визга и
скрежета: вовсю голосили сирены боевой тревоги.
- Орнавит!
Сглотнув, Йохани с трудом разжала зубы. Безмолвие было настолько полным,
что она потрясла головой, убеждаясь, что не оглохла. Как всегда после
орнавита, мир стал удивительно четким. Она видела малейшие неровности
стен, цветные линии энергетических каналов внутри них. Видела ряды
выходящих из ниш боевых роботов. Перед ней образовалась в воздухе
начерченная красным объемная схема станции с зеленой искрой Управляющего
Центра посередине, и синие точки охранников, сползающиеся со всех сторон
туда, где были они сами - желтые зловещие сполохи, подлежащие
уничтожению. И теперь все зависело от того, кто окажется быстрее и как
долго продержится это второе зрение, позволяющее видеть не только то, чего
обычно не видно, но и то, чего не случилось.
- Сюда!
Коул прижал ладонь к запирающему устройству, и двери с тихим щелчком
убрались в стену. По транспортному коридору они взвились на другой
уровень. Это была жилая зона, и люди, боевой тревогой вырванные из сна,
выскакивали в коридор, но двое остались для них лишь порывом обжигающего
ветра.
- Что вы з-здесь делаете?
В тусклом мире качался и размахивал руками человек. Вместе с ним
раскачивалась мебиус-лента, нашитая на балахон на груди. Лента была
раздражающе-багровой. Йохани сглотнула и потрясла головой. Коул отпустил
ведьму и осторожно вынул из руки Брата магнитный пистолет.
- Думаю, он тебе больше не понадобится. Как войти в систему?
- Это невозможно.
- А при аварии?
Совершенно ошеломленно Брат кивнул на зеркальный квадрат в центре зала.
- А собственно, по ка...
Король выстрелил. Хозяин станции свалился на бок и сладостно захрапел.
Коул брезгливо пнул бутылку из-под водки, с которой Брат беседовал до их
появления.
- И заряд тратить не стоило. Отойди от двери, - жестко велел он Йохани.
Пучок лучей, брошенных верхней сферой, превратил середину зала в
сверкающий колодец. Коул вздохнул и открыл мозг. Ничего не произошло.
Машина словно прислушивалась к нему и ждали. Тогда он мысленно подтолкнул
ее, бросил пробный камешек в ее защиту. Последствия были несоизмеримы с
ударом. Мозг Коула словно взорвался изнутри, и чужая сила хотела только
одного: уничтожить. Осколками промелькнула играющая с хон ти принцесса,
Йохани, босиком идущая по льду, синий разлет ее плаща и знамени с
лебедиными цветами... И он стал птицей в небе, лучом, падучей звездой.
Никто и ничто не смогло бы его сейчас остановить. И вдруг он понял, что
все, прошел. Было такое чувство, будто его двадцать лет держали в
заточении, и вдруг стены темницы рухнули, и он увидел бескрайнюю степь.
- Где заключенные? - спросил Коул хрипло, не узнавая собственного
голоса.

Получив ответ, Коул повернулся к ведьме:
- Выведешь их к флиттеру. Открой ей дорогу! - велел он машине. - И запри
персонал станции там, где они находятся.
Коул опустил голову на руки. Спать - это единственное, чего он сейчас
действительно хотел.
Огненная роза планеты падала на звезду. Экран вспыхнул и подернулся
"снегом". А на остальных разлетались и сталкивались, образуя праздничные
гроздья, воздушные шарики чужих кораблей. Йохани устало откинулась в
кресле. Коул, легкомысленно развалясь в воздухе, насвистывал что-то
веселое. Ведьма раздраженно фыркнула:
- Чего ты радуешься? Того гляди нам сядет на хвост твой возлюбленный
флот.
Король ухмыльнулся:
- Если захочет испечься заживо, тогда конечно. Но он не захочет.
- "Пророки, пророчьте, где те батоги растут, коими вас бити будут".
- Ведьма моя родная, - он наклонился над Йохани, упираясь в подлокотники
ее кресла, - неужели ты не поняла до сих пор, что мы живы? Ад у нас за
плечами, мы прошли его - и живы. И никто теперь не сможет нас остановить.

Закладка в соц.сетях