Жанр: Драма
Вальсирующие, или похождения чудаков
... Укрываю ее своим плащом... Вся дрожит, на лбу
появляется испарина, и вот уже, согнувшись вдвое, изрыгает съеденное обратно. Я вынимаю
платок, чтобы вытереть ей рот, та не протестует и тяжело дышит. "Вам лучше?" Она с
огорченным видом кивает. Я выбрасываю платок в папоротник... И мы трогаемся дальше...
Поскольку мы едем к морю, то в конце концов до него добираемся: против такого закона
не попрешь.
Море! Оно появляется внезапно из-за незаметного поворота. Кажется, что оно нас снесет
- такие высокие волны.
Останавливаюсь напротив, чтобы она лучше посмотрела.
- Я хочу есть, - говорит.
Мы с Пьеро одновременно оборачиваемся.
- Вы считаете, что это благоразумно?
Сидим за столом в настоящем ресторане с белыми скатертями, расположенном над
небольшим портовым городком, где живут моряки и рыболовы. Полдень. Мы первые.
Едва проснувшийся официант протягивает меню.
Она заказывает устрицы. Целую миску. Всех родов. Четыре дюжины. А затем омара. И
еще суфле, в меню помечено: "по заказу".
- Всё, - довольная, говорит. - А вы?
Мы... Почему бы не то же самое и для нас?
Под тяжестью заказа официант отступает. Уже двадцать лет, как он работает официантом,
но такого еще не видел! Даже в разгар летнего сезона, когда здесь высаживаются отряды
американских туристов.
Сидящая напротив нас дама в черном говорит:
- Держу пари, что потребуют заплатить вперед. Сколько, по-вашему?
- Не надо никакого пари, - отвечаю. - Мы же согласны уплатить.
Она права. Перед нами внезапно возникает огромная масса жира, еще смахивающая на
женщину, в черном платье, которое не делает ее тоньше. Красотка из числа приехавших из
Африки. Хозяйка решила почтить нас своим вниманием. И пытается скрыть тревогу под
широкой улыбкой коммерсанта.
- Здравствуйте, мадам. Здравствуйте, господа. (Она говорит горячим, идущим откуда-то
из глубины ее тела голосом. Представляю ее в похотливой комбинации во время сиесты...)
Сейчас вам подадут. Не хотите ли аперитива перед этим, чтобы потерпеть? Я послала за
раковинами... Надо подождать. Вы, вижу, большие любители устриц. Как приятно...
Молча смотрим на нее. Она смущена и снова возвращается к разговору об аперитиве:
"Что я могу вам предложить? Рюмочку белого?"
Нет, спасибо, не хотим белого вина. Тогда она смотрит через окно на разбушевавшееся
море:
- Вам не повезло с погодой. Сейчас время прилива... Вода все заливает...
- Надеюсь, здесь тихо в такое время года? - говорит наша подруга очень светским
тоном.
- Да... Да... Скорее так... Но всегда кто-то проезжает мимо... Наше заведение славится
в округе.
- Вы упомянуты в справочнике "Мишлен"? - спрашивает Пьеро.
- Нет... И уж если на то пошло, скажу вам, что мы и не стремимся там оказаться...
- Скажите пожалуйста... И почему же?
- Из-за толкучки, мадам, из-за толкучки... Невероятно!.. Мы предпочитаем иметь
меньше клиентов, но обслуживать их лучше. Не скрою от вас, что в разгар сезона, числу к
пятнадцатому августа, например, мы в полной запарке. Представляете, что будет твориться,
если нам присвоят две звездочки .
- Представляю!
- Еда обычно идет прямо с плиты... Рассчитаться едва успеваю... Мне вот даже не
удается побеседовать с клиентами. Весь день считаю выручку и вручаю сдачу.
- Наверно, тяжело...
- Очень. А потом клиентура, клиентура... Мне еще везет, у меня бывают приличные
люди, туристы, семьи с детьми, много иностранцев. Но в такой запарке всякое случается, за
всем не уследишь и...
- Сбегают, не уплатив?
- Конечно, мадам. Как и повсюду... Сами знаете, что такое пляжи!
- И все равно вы меньше рискуете, чем на юге, - добавляю я.
- Да, мосье, это верно! Но вот что случилось недавно, на Пасху. В пасхальный день...
Такие приличные на вид люди, хорошо одетые, хорошо воспитанные, ну как вы!.. Приехали на
прекрасной машине, кажется американской... Садятся за стол. Их было восемь человек... Все
время смеялись. Очень симпатичные на вид, именно таких хозяин ресторана всегда рад видеть у
себя... Молодые, красивые, элегантные, располагающие...
В эту минуту наша подруга застенчиво вытаскивает из сумочки три сотенные, которые
открыто сует под тарелку на скатерти.
Хозяйка ошалело поглядывает на деньги... Мне даже кажется, что ей неловко. Уж не
помню, но думаю, что их запаха для нее достаточно. Приятного запаха денег! Только не надо
доверять поговорке, будто у денег нет запаха. Есть! Прекрасный! А на народную мудрость нам
плевать! Бабки так прекрасно пахнут, что ими не мешает душиться. Только это может придать
шарма. В доказательство всякое беспокойство хозяйки исчезает как по мановению волшебной
палочки.
Теперь она радостно хлопочет вокруг нас.
- Это были такие же очаровательные люди, как и вы... Так вот... Они ели за четверых...
- Если по восемь, стало быть, тридцать две штуки на рыло, - говорит Пьеро.
Она снова ошалело оглядывается... Рассказ получается какой-то рваный. Хозяйка ничего
не понимает. Это прекрасно видно. Она столкнулась с миром, о котором не имела понятия. У
нее начинается чисто метафизическое головокружение. Ей непонятно, почему мы лыбимся, как
трое неизлечимых параноиков. Ей помогает достойно выйти из щекотливого положения
проходящий мимо официант.
- В чем дело, Серж? Устрицы готовы?
- Сейчас, мадам, сейчас. Пришлось позвать на помощь, чтобы все открыть.
И вот нам их привозят на трех столиках. "Приятного аппетита", - желает хозяйка и
исчезает, ей явно неловко со своей слишком очевидной угодливостью.
А мы набрасываемся на двенадцать дюжин, не теряя ни секунды. Едим молча,
сосредоточенно. В конце концов, что такое ликвидировать каждому 48 устриц! Они лезут сами
собой. Вкусные! Больше чем вкусные. От того, как она ест, нельзя оторвать глаз. Я вижу, что
она вспоминает простейшие жесты. Даже не замечает, что я за нею наблюдаю, - так она
сосредоточена, держа в руке маленькую вилочку и лимон. Можно сказать, даже чуточку
порозовела. Кожа кажется менее пергаментной. Мне охота взять ее руки и поцеловать кончики
ногтей. Смотрю на Пьеро: он улыбается. Он тоже наблюдает за ней.
Двенадцать дюжин ликвидированы. Белое вино пошло само собой. Глаза ее начинают
поблескивать. Но она остается строгой и молчаливой. Мы тоже.
Омаров ожидает та же участь. Хотя ритм поглощения еды несколько снизился.
Хозяйка так и юлит вокруг нас. Следит за тем, чтобы нас ничем не обделили, чтобы
бокалы были всегда наполнены. Если бы я попросил ее сделать мне ножную ванну, она была бы
в восторге. Деньги на столе застряли у нее поперек горла. Ассигнации по-прежнему и
невозмутимо лежат на виду. Хозяйка готова встать на колени ради них. Она всячески старается
замолить свои грехи, выглядеть как можно симпатичнее, но ей это не очень удается, она не
способна на это. Мы относимся к ней очень прохладно.
Между тем появляются другие клиенты, как правило мужчины. Таким образом, наша
подруга единственная женщина здесь и, стало быть, самая красивая. Тем временем погода
улучшается, небо рассеивается и солнце освещает лицо нашей гостьи.
Успокоившись, она дружески поглядывает на нас. "Спасибо", - и улыбается нам
обоим... Берет наши руки в свои и мило их пожимает...
- Наверное, тут есть номера? - спрашивает она.
Меня охватывает страх, я не в силах ей ответить. Пьеро тоже, и мы смотрим на нее
раскрыв рот. Тогда она соединяет наши руки в своей.
- Я ведь могу вас отблагодарить только одним способом, - говорит она не опуская
глаза, как о чем-то совершенно естественном. - То есть в постели... Единственное, что я могу
вам предложить, - это тело пожилой женщины... Вам придется погасить свет... Но только не
считайте себя обязанными! Я все прекрасно понимаю!.. Для меня это больше не имеет
значения... Я так давно не знаю, что это такое... Мне неизвестно, сумею ли я... Придется
поучиться... Жестам... Как это делают сегодня... Всему... И простить мою неловкость.
Согласны?
- Вы красивы, - говорю я ей.
- Нет... Не настолько уж я аппетитна... Вам сколько лет?
- Двадцать, - отвечает Пьеро.
- А тебе?
- Двадцать пять.
- Мой Бог... - Она внезапно мрачнеет и погружается в свои серые мысли...
Нам приносят суфле. Оно горит в большом серебряном блюде. Мне кажется, что она
плачет позади разделяющего нас пламени. В любом случае ни она, ни мы больше не голодны.
Мы едва притрагиваемся к суфле.
- Вам не нравится? - спрашивает хозяйка.
- Напротив, - отвечает наша подруга. - Очень вкусно, только мы немного...
- Хотите принять что-нибудь для облегчения пищеварения?
- Нет, спасибо... У вас есть номера?
Сердце у меня перестает биться.
- Да... Конечно... На сколько вы хотели бы остаться?
Спешу ее успокоить. Справившись с глупейшим страхом, отвечаю:
- Мы интересуемся на тот случай, если когда-нибудь еще вернемся...
- У нас превосходные комнаты, - спешит добавить хозяйка. - Вид на порт прелестен.
Хотите посмотреть?
- Подайте, пожалуйста, счет, - говорит женщина в черном.
Мне кажется, она оценила свой проигрыш. Вот черт!
Знаете, что она проделала перед тем, как покинуть ресторан (с тех пор я не перестаю об
этом думать)? Она останавливается перед раскрытой мною дверью и оборачивается к
провожающей нас хозяйке:
- До свидания, мадам. Большое спасибо... Было все отменно... Понимаете, я только что
вышла из тюрьмы, мне было так приятно... Я провела десять лет в грязной и влажной камере,
так что понимаете... Мне можно не дать моих лет, но мы, вероятно, однолетки... Мне сорок
лет. Да, да, смею заверить! Как раз сорок, могу показать документы. Вот уже пять лет, как у
меня прекратились месячные. Они угасли из-за темноты... Так вот, перед тем как уйти, я хочу
вам сказать, что вы можете радоваться появлению крови каждый месяц, хотя это и вызывает у
вас дурное настроение. Но дурное настроение, нервы, ощущение жара - пустяк. Быть может, у
вас больные трубы, и раз в два месяца вы ощущаете особенно сильные боли, так что вам
приходится лежать в темноте... Но все это пустяки... Самое главное - когда не кровоточишь.
Когда ты такая же сухая, как старое фиговое дерево!
Взволнованная хозяйка дрожала и была вся бледная.
- Но почему вы все это говорите мне? - спросила она.
- Чтобы вы запомнили и... рассказали друзьям... О таких вещах редко говорят... До
свидания, мадам...
Растерянная хозяйка смотрит, как мы переходим улицу, направляясь в порт, и тут
внезапно начинает кричать: "Я была экспатриирована, мадам! Со всей семьей!"
Уф! Как приятно дышать свежим воздухом!.. Даже голова кружится! По пляжу гуляет
дикий ветер... Я иду вперед согнувшись, пробиваясь сквозь него... Но погода прекрасная...
Грохот волн оглушает... Они такие огромные... Да еще вопли чаек... Ноги еле двигаются... И
голова кружится... Но шатаюсь я не один на этом клочке земли. Ее седые волосы совсем
взбунтовались. Она где-то далеко, впереди нас... Совсем одна. Я тоже иду один... Пьеро где-то
в километре от меня... Почему мы идем все врозь? Она стаскивает туфли... И продолжает идти,
держа в руке свои новенькие черные туфли. Тут среди песков очень красиво... Но что она
затеяла?.. Остановилась... И почему-то протягивает назад свои раскрытые руки. Зачем она это
делает? Да ведь она их протягивает тебе, дурак несчастный! Вам обоим!.. Бегу... Пьеро бежит
тоже. Запыхавшись, подбегаем одновременно. Все кружится... Она берет нас обоих под руки.
Прижимает к себе, и мы шагаем все трое против ветра. Она выглядит такой маленькой между
нами... Что-то говорит, но из-за грохота ничего не слышно. Ей приходится кричать:
- Я не сержусь! Я все понимаю. Мне надо извиниться. Я просто хотела вас
отблагодарить.
Останавливаемся... Переглядываемся. Теперь мы ничего не понимаем... Но внезапно мне
все становится ясно! Нет, только не это глупое недоразумение!.. Я догоняю ее и преграждаю
дорогу, беру за плечи, господи, какая она худенькая...
- Нет! - ору я. - Не то, совсем не то!
Она молча смотрит на меня, волосы совсем растрепались, она очень красива, и тогда я
начинаю мямлить, слова застряли в горле. Хоть бы Пьеро пришел мне на помощь!
- Сегодня вечером, - орет он, - всю ночь и весь завтрашний день мы будем сменять
друг друга. И ваши месячные вернутся!.. Ну, вы согласны? Мы все сделаем, чтобы они
вернулись! Все!
Но теперь уже страшно ей... Вся дрожит и не спускает с нас глаз. И, как маленькая,
кивает головой в знак согласия, обещает, что больше не будет проказничать... Но вдруг
начинает кричать надтреснутым голосом ветру:
- Мы не спешим!.. Правда, у нас полно времени! Погода прекрасная!
И вдруг с рыданием падает на песок... Смотрю на Пьеро... Не знаю, как выгляжу я, но его
лицо искажено болью. Мы бросаемся к ней, перевертываем на спину, обнимаем, прижимаем к
себе, чтобы ей не было холодно, ласкаем ее лицо и волосы... Она жалко улыбается сквозь
огромные слезы, не смея прикоснуться к нашим губам... Тогда мы с Пьеро одновременно
склоняемся к ее рту, который открывается, а глаза смыкаются. Мы больше не движемся,
застываем надолго, на очень долго, ожидая, когда песок погребет нас под собой...
Запомните-ка, ребята, следующее: для женщины все имеет значение, все принимается в
расчет. Только не подходите к этой проблеме эстетически. И особенно не смейте думать о том,
что скажут другие. Плевать вам на то, красива она или уродлива, длинноногая или вислозадая,
богатая или бедная. С ее опущенными грудями вы будете обращаться как с кубком вина, вы
поднесете его к своим восторженным губам. Когда ее узловатые ноги обовьются вокруг вашего
брюха, вас будет манить только ее рот! Вы выкажете восторг при виде ее плоских бедер, их
бесстыдство восхитит вас. Если она холодная, вам придется ее разогреть. Если она ничего не
умеет - научить. В любом случае она будет красива, она будет ваша, и никто не посмеет к ней
прикоснуться. А утром, когда солнце проникнет в вашу хазу, вы обнаружите на смятых
подушках ее радостное, счастливое лицо. Его ослепительный блеск будет предназначаться вам
одним. Приятели могут потешаться сколько им вздумается! Главное, что вы почувствуете
внутри - ваше волнение, ваш страх, вашу застенчивость, - когда познакомитесь с ее кожей, с
ее музыкой, ее одиночеством. Даю добрый совет - воспользуйтесь всем, ничего не
пропустите! Иначе, когда будет слишком поздно, перед последним занавесом, перед тем, как
сдать свою старую, потрепанную маскарадную одежду, вы обо всем пожалеете, вспоминая
задницы, которыми пренебрегли. Тогда вы испытаете великое угрызение совести, будете
выглядеть настоящим мудаком перед вступлением в ад...
Ее звали Жанной. Она нам это сказала, когда мы двинулись дальше и когда опять пошел
дождь. После короткого просвета в облаках.
- Меня зовут Жанной... А вас?
Это была женщина, носившая траур по своим месячным.
Мы вернулись в порт. То есть пошли в обратную сторону, и ветер подгонял нас толчками
в спину.
Жанна... Мы оберегали ее от дождя половинками своих плащей. И пониже опускали
головы, чтобы поглубже зарыться в воротники. Со спины это выглядело шестиножкой,
странным, очень длинным и безголовым животным, парашютом из габардина. Спереди это
походило на прогулку с выздоравливающей больной, поддерживаемой двумя санитарами.
Маленькая седая старушка в трауре между двумя высокими фигурами. Бывшая "звезда" в
сопровождении эскорта менеджеров... Но внутри нам было хорошо, мы как могли
прижимались друг к другу. Она каждого держала за талию, ее руки вцепились в нас под
нашими пиджаками. А чтобы поспевать за нами, цеплялась за ремешки, из-под которых
вылезают рубашки. В какую-то минуту я почувствовал на своем теле ее холодные худые
пальцы. Только тогда я понял, что с игрой скоро будет покончено, что это была рука женщины,
чьей слюной я только что напился всласть, что это была нежная и уже властная рука, которая
еще не выказывала смелость, но скоро проявит ее вполне, что мы все для этого сделали и что
пора было переходить к серьезным вещам. Но это была старая женщина, я не хотел ее, я не
испытывал никакого волнения...
Внезапно меня охватил страх. Мне было холодно, я сам себе казался жалким, не смея
взглянуть на эту исхудалую руку, которая скоро, и это будет нормально, коснется моего живота
и охладит его, как смерть. Но, к счастью для меня, к счастью для нее, эта рука была
неподвижна. Казалось, будто она просто нашла опору возле моего пупка. Все дело в том,
Жанна, что тебе тоже было страшно, даже больше, чем нам, теперь-то мне это понятно. Ты не
смела пошевелить пальцем. Так мы и шли, подгоняемые злым ветром. Бесконечное ожидание
только начиналось.
Это был дьявольски долгий полдень на море, говорю вам! Мы много часов таскались по
берегу, став пленниками невиданного фарса, который никто не находил смешным. Мы делали
все, чтобы отсрочить момент, когда... Каждый из нас опасался правды, но никто не хотел
прийти на помощь. Мы по-прежнему держались за руки, прижимались плечами, словно
накануне разлуки навсегда. Едва начавшись, наша идиллия уже попахивала прощанием.
Следовало непременно и побыстрее с этим покончить... Мы ее смягчили, обогрели, тщательно
подготовили, и теперь следовало ее трахнуть и сделать это чисто, иначе мы были бы похуже
тюремных надзирателей... Нет! Следовало определиться! Было бы слишком большой
мерзостью бросить ее. Кто захочет эту куклу в черном? Никто даже не обернется в ее сторону!
Никогда... Ничего не попишешь: мы должны были выполнить договор. Скоро она придет к нам
голенькая, подогретая мыслями о наших способностях. Теперь играть вам, скажет она, оглядев
с головы до пят. Скорее! Иначе я умру от нетерпения!.. Легко сказать - играть нам!..
Женщине всегда хочется, чтобы с нею обращались как по весне, чтобы ее посеяли,
обработали, вывернули наизнанку. А если мы окажемся не на высоте? Ужасно, если победит
желание убежать. Что она носит под костюмом? Каковы ее вкусы? Как все происходит в этом
возрасте? А если она действительно слишком старая... Пьеро? Ты хочешь ее? Надо, чтобы хоть
один из нас... Пьеро! Перестань рассматривать свои ноги... Жанна, я снова вижу твои черные
чулки на влажном песке, твои пальцы на ногах, твою лодыжку. Да нет, ты не была старая! Нет,
нас не стошнит при виде твоих седых волос на лобке и твоих складок на животе! Но если бы ты
посмела к нам прикоснуться, никто бы не назвал тебя бесстыдной сукой... Как же ты
ошибалась!
Господи, какими же мудаками мы были все трое! Мы старались казаться невозмутимыми,
но это никого не могло обмануть. С чего было садиться на дамбу, например, чтобы под этим
предлогом полюбоваться волнами, разбивающимися о скалы? Ведь нам было совершенно
наплевать на эту пену! Надо было быть истинно мазохистами, чтобы стоять неподвижно под
ветром, под брызгами, в полном дерьме...
Странная была прогулка! Мы даже разговаривать не могли из-за грохота волн. Они
обрывали дыхание. Мы могли идти куда угодно, время все равно застыло бы на месте. Я
чувствовал, что мы и пойдем куда угодно, только не в постель. Что мы потерялись в стране, где
были ликвидированы все кровати. Где, оказывается, принят новый антиблудный закон... Но кто
же сделает первый шаг? Кто поможет справиться с ситуацией? Ибо мы действительно не знали,
как быть. Может быть, следовало обнаружить какую-нибудь хворь, чтобы под этим предлогом
слинять. Как поступают иные, чтобы не ходить на работу. Но наша болезнь называлась
страхом... Мы даже не смели покувыркаться с этой незаметной особой, такой класс в ней
чувствовался!.. Все трое, мы были заражены одной болезнью. При такой лихорадке следовало
лечь в постель. Нам грозило трагическое переохлаждение... Если кто-либо из нас обладал
хрупким здоровьем, он бы не перенес эту южную лихорадку, подхваченную во время
путешествия во времени, именуемого тюремным заключением... С характерной атрофией
головки полового члена, вызванной нехваткой солнечных лучей... Да которую надо лечить как
можно скорее прижиганиями и инъекцией живых клеток... А мы, как идиоты, теряли время,
когда, может быть, было уже поздно прибегать к искусственному дыханию прямо в рот,
каплям, к сердечному массажу! И особенно держаться в тепле!..
Прости, Жанна, мы не знали, клянусь тебе. Ты нам сказала "тогда поехали", и вот мы
катим куда-нибудь, не хотим тебе противоречить, торопить, пугать... В то время, помнишь, мы
еще говорили тебе "вы". "Хотите вести машину? - спросил я тебя. - Вам это доставит
удовольствие?" По глазам видно, что тебе бы хотелось, что это тебя здорово отвлекло бы.
Можешь сколько угодно ломаться, утверждать, что не смеешь, что тебе страшно. "У меня
давным-давно были права, боюсь за свои рефлексы, наверное, все забыла, нет, слишком опасно,
я особенно боюсь за свои реакции". Но к чему было все это говорить, раз ты уже сидишь за
рулем, совершенно сбитая с толку, взбудораженная, даже порозовевшая? Ты все еще
протестуешь, пока я устраиваю тебя поудобнее, все разъясняю: "Видите эту круглую фиговину,
она называется рулем и с ее помощью управляют машиной", и ты смеешься, я сажусь рядом,
показываю, как переключать скорости, их четыре, ты отъезжаешь на первой. Хватит ли у тебя
силенок, чтобы выжать педаль? Ну конечно же, все получается, все в порядке! Кое-как
сдвигаемся с места, мотор немного кашляет, ты переходишь на вторую - моя рука на твоей
помогает это сделать, и вот уже мы едем с приличной скоростью. Да, Жанна, продолжай
смеяться, ты все можешь, ни о чем не думай, все в порядке, о твоих рефлексах позаботимся мы,
и постепенно, сама увидишь, выявим их по одному, поможем тебе стать совсем иной.
- А ты помнишь фокус с отражателем? - спрашивает Пьеро.
- Еще бы не помнить!
Наклонившись к ее креслу впереди, он улыбался ей в зеркальце. Она вела машину, как
подросток, высунув язык. А он, не отрываясь, смотрел на нее и таким образом добился своего
- Жанна взглянула на него в зеркальце. Мне приходилось все время вмешиваться, чтобы
поправлять ее на виражах. Эта департаментская дорога вся состояла из поворотов. "Не смотри
на меня так, - говорит она, - иначе не избежать аварии". Но так как он не подчинялся и его
взгляд все более притягивал ее, она изменила положение зеркальца, чтобы больше его не
видеть. Но теперь она видит меня, и я тоже улыбаюсь ей, а как иначе было себя вести? "Ну
нет, - сказала ты. - Остановите!" Тогда Пьеро садится сзади тебя и поднимает твои волосы
кончиками пальцев, и появляется твоя тонкая, длинная, готовая сломаться шея, которую он
целует в ложбинку прерывистым поцелуем. Для тебя это сигнал тревоги. Ты тормозишь, закрыв
глаза, нажимая одновременно на обе педали. И теперь уже неясно, где сейчас окажется машина.
Поэтому я разворачиваю руль. Нет, все в порядке, мы останавливаемся на перекрестке посреди
дороги...
А ты сидишь неподвижно, словно ничего не случилось, сидишь, закрыв глаза, чувствуя на
своей шее прерывистые поцелуи Пьеро. Но вот его руки оказываются на твоей груди и очень
осторожно начинают расстегивать одну, вторую, третью пуговки черной блузки. Мотор
работает. Ты не мешаешь ему, продолжая нажимать на педали, твоя слегка задравшаяся юбка
открывает кожу выше черного чулка. Пьеро тихо снимает блузку, и тогда я чувствую, как меня
при виде комбинации переполняет нежность. Ты была гениальна, Жанна! Ты купила себе
именно то, что мне было совершенно незнакомо, к чему я никогда не прикасался!.. Естественно,
черную комбинацию. До этого нам приходилось иметь дело с чем угодно - от скромных
мини-трусиков до нахальных бикини, не говоря о голой заднице шампуньщицы. Но такого мы
не видели никогда! Только в старых итальянских фильмах... Мы забыли, что такое существует
на свете. Мы и не думали, что это может выглядеть так красиво. Простая, вышедшая из моды
комбинация, с чуточкой кружев на белой коже. Мы потрясенно смотрели, не смея
пошевелиться, не способные на жесты, которых ты, вероятно, ожидала, ибо я чувствовал, что
твои рефлексы начали просыпаться один за другим. Они стали сбегаться на сбор, весьма
довольные тем, что снова нашли друг друга.
Тридцатитонный грузовик обогнал нас, наградив настойчивыми гудками. Представляю,
сколько тонн ругани было слышно в его кабине. Но мне было наплевать! И всем сидящим в
маленькой "диане-6", которую едва не расплющили, тоже! Мы были влюбленными шоферами.
Для нас торможение определялось кружевами на худенькой груди. В нашей жизни внезапно
образовались такие приоритеты, что было совершенно не важно, если бы целый автомобильный
салон выстроился в очередь, чтобы со всей яростью клаксонить нам в зад.
- Жанна, - сказал я ей (впервые назвав ее по имени и словно ощутив тепло ее кожи на
своей руке). - Сверните сейчас налево... Там есть маленькая вилла через несколько
километров. Нам будет там спокойно...
- Нет, - отвечает она, - не сейчас. Мне бы не хотелось сейчас. Лучше к ночи. Это
ничего?
- Ничего, - говорю.
Я не посмел ей сказать про шторы, объяснить, что с плотными шторами и днем бывает
темно, да и что при такой погоде никто не ожидал появления солнца. Мне было уже заранее
ясно, что бы она ответила: "Доставьте мне удовольствие". И мы бы не стали упорствовать.
Чтобы где-то спрятаться, ей нужна была ночь, и приблизиться к ней следовало постепенно.
Тогда она выжала первую, и мы снова поехали прямо по дороге. Куда? Для нас, имевших
резервированные виллы повсюду, это не имело значения.
Некоторое время мы продолжали катить на машине. Да, скажу вам честно, очень приятно
бывает прокатить по природе, ничего не видя за "дворниками", которые ни черта не стоят. Но
даже если бы мы ехали на "мерседесе", его "дворники" тоже ничего бы не смогли сделать -
снова было бы ни черта не видно! За нашими окнами погода становилась все более отвратной, и
слово, которым можно было определить то, что нас окружало, потребовало бы помощи целого
словаря. Мы погружались в туман, который постепенно превращался в желатин, клейкую
массу. Мы едва увернулись от чего-то напоминавшего грузовик, затем от трех машин позади
трактора, весьма довольных, что можно за кого-то зацепиться. Пытаемся объехать то справа, то
слева, нас словно несет в трибунал. Теперь мы едем по запаху, прис
...Закладка в соц.сетях
